АНАДЫРЬ - МОСКВА 400

Анадырь — Москва 400

Рудольф Андреев. Воспоминания о Карибском кризисе. Весна 1962 — лето 1963

Часть первая

АНАДЫРЬ

.

63-ая дивизия • Тут война, вроде • Отъезд • Лиепая • Поплыли • Океан • Приплыли

Разгрузка • Флора • Красота • Батарея • Боевая задача • Кузькина мать

Всё, война • Дырка для ордена • Никита Сергеевич договорился • На страже революции

.

.

.

63-ая дивизия

На Карельском перешейке две дивизии располагались: 45-ая и 63-ая. И ещё какие-то вспомогательные части. Наша дивизия была 63-ая – Красносельская, краснознамённая, гвардейская. «Элита». Знаки нам гвардейские даже вручили. Мой знак мы пропили потом. Продали мужику одному. Он был гвардеец настоящий, воевал, но знак потерял. А нам-то что – мы нигде не воевали ни хера. Поддать бы только.

И вот эту нашу гвардию решили бросать на Кубу.

А я перед Кубой был на грани фола: то пьяненький немножко, то ещё что-то. Командир меня шпынял всё время. А по весне вдруг отправляет в Полтаву – в училище, на краткосрочные курсы командиров взводов.

— Тебя, — говорит, — выдвигает дивизия.

Разнарядка пришла, а некого посылать, кроме меня. У меня десять классов, два года техникума, училище артиллерийское, год в войсках уже.

Поехал в Полтаву. Зачислили меня. Объясняют:

— Восемь месяцев отучишься – и ты командир взвода в звании сержанта. За командование взводом будут платить оклад 75 рублей. Погон офицерских не дадут.

Короче, не за хуй будешь служить. Я говорю, что учился уже два года и восемь месяцев.

— Могу я по выпуску хоть на младшего лейтенанта рассчитывать?

— Нет, — говорят. — Ты должен будешь ещё два года командиром взвода херачить в войсках. Как минимум.

Ё-моё. Я-то думал, что получу офицерское звание и уволюсь сразу из армии, а тут такая херня. К нам в часть как раз пришёл один такой выпускник. На него повесили сразу всё, что можно, и никто его своим не считает: ни офицеры, ни солдаты. И передо мной вся эта картина встала, как живая. Говорю им:

— Не желаю.

— Не желаешь – пиши рапорт об отчислении.

Короче, полтора месяца пробыл в Полтаве. Заброшенный такой городок, хаты эти везде украинские. Всё собирался съездить посмотреть, где там Полтавская битва была, но так и не добрался.

Возвращаюсь на Карельский перешеек. Командир мне объявляет, что эти полтора месяца из моей службы тоже вычёркиваются – за то, что «впустую использовал государственные средства». Специально написали приказ, зачитали перед строем:

— Андреев у нас будет служить вечно.

.

Тут война, вроде

А уже май кончался, наверное. Только я вернулся, начинается шум-гам. Учения. Все вдруг вспомнили, что надо воевать. Порядки наводят. Готовятся к какому-то маршу.

И сортируют нас. Избавляются от национальностей, не относящихся к Союзу. Греки у нас были, немец один – всех вон. У кого судимость – вон. Ёрш наш, который сидел за воровство, бегает и кричит: «Меня не берут!» Никто не знает куда, но не берут. Помню, лежим как-то, загораем на Вуоксе (там рядом один из её рукавов). Марш объявлен со дня на день. А Ёрш нам шепчет:

— Слушайте, щас заварушка будет, а здесь как раз магазинчик такой есть… У меня уже план разработан, но алиби нужно…

Мол, подтвердите, что во время ограбления видели меня в другом месте.

Мы ему:

— Иди ты на хер, Ёрш! Тут война, вроде, а у тебя одно на уме…

Первогодков тоже отослали. Собрали только тех, кто второй-третий год служит. Батарею укомплектовали полностью, по боевому расписанию. Прислали тридцать с лишним молдаван откуда-то. Гвардейские значки новые выдали. Мол, номерные: каждый значок на учёте – уже не пропьёшь. Думаю: а сначала какие давали? Хер знает. Как пионерские, наверно.

И вот мы совершаем этот марш. Ночью тревога. Выстроились все. Сверхсрочников тоже вывели.

Комбат:

— Слушай боевой приказ!

Вдруг прибегает наш старшина.

— Что, — говорит, — делать с Толей Дворовенко?

Толя был краснодеревщик из Москвы. Его тоже не брали, потому что сидел. Пока у нас война намечалась, Толя мастерил комбату мебель какую-то. А для красного уголка у него давно уже хитрый разборный гарнитур был сделан. И вот он этот гарнитур продал кому-то из вновь прибывших офицеров. Одну половину покупатель уже забрал, за второй должен был прийти, и тут старшина Толю засёк.

А Толя пьяный уже. Вступил со старшиной в рукопашный бой, но тот его одолел и закрыл в пирамиду, где стояло оружие. И бежит к комбату:

— Что делать?!!

Комбат ему:

— Иди ты подальше. У меня тут боевой приказ, на хер твоего Толю. Всё равно он уже не наш.

Короче, совершили мы марш в район Кирка-Хийтола (там ещё Сортавала и Лахденпохья). Озёра, полигон и пехотная часть какая-то, на базе которой у нас был сборный пункт. Месяца полтора мы там провели. Каждый день ходили в атаку в гимнастическом городке. Пушки все перекрасили по три раза.

В моём орудии какой-то датчик сгорел. Включишь электричество – пушка должна разворачиваться, а она только трясётся – и ни хера. Вызывали арттехников – те не могут найти неисправность. В конце концов мы с командиром взвода перебрали по учебнику всю электрическую схему, голова к голове. Нашли поломку. Взводный был очень доволен:

— Вот, специалисты не могли, а мы отремонтировали!

Пока мы в тренировочном лагере сидели, уволили старшину нашей батареи. На его место перевели моего командира отделения, он же замкомвзвода. И меня сразу же сделали замкомвзвода. Стал я снова младший сержант и сраный командир, с двумя сержантами в подчинении.

И вот мы гадаем полтора месяца. Что? Куда? Где? Когда? Никто ничего не знает. Слухов всяких море. В Берлине же заварушка. В Алжире борются за независимость. У Китая с Индией что-то назревает. В Индонезии херня какая-то. Столько разных вариантов. А Никита Сергеич всем помогать хотел. Подставлять плечо. Кому подставлять? В сачок – санчасть – вдруг поступили таблетки от укачивания. Плывём! А куда плывём?

Письма наши стали вскрывать. Нам перед строем периодически зачитывали, кто что отсылает, с разными версиями. Какую хуйню там писали – обхохочешься. Ну, правильно командиры мыслили: выставить на осмеяние, чтобы ты, дурачок, больше не писал. Им самим остоебенило, наверно, читать. Не наказывали, не искали виновных. Всё уже решено было. Все документы уже прошли. Один старший лейтенант руку сломал, и жена у него вот-вот должна родить, но ни фига. Всё равно его не заменили.

.

Отъезд

Когда понятно стало, что вот-вот нас ушлют, я съездил к Женьке в Ленинград в последний раз. Комбат меня отпустил, но заставил бланк заполнить: мол, он за меня не отвечает. Потом Женька приехала дня на три.

На третий день ей надо уезжать, и тут нас отправляют. Всё, погрузка. Мне уже надо бежать руками махать – тягач будет пушку завозить, а у Женьки паспорта нет. У неё сразу при схождении с поезда патруль документы проверил и паспорт забрал. И вот мы по железной дороге идём от расположения части в комендатуру – Женькин паспорт искать. Там, наверное, километра три. Вдруг навстречу патруль. И у патруля – её паспорт. Совершенно случайно.

Для нас специальную ветку подготовили железнодорожную. Пушки мы закрепили на платформах. Сами погрузились в теплушки. И вот едем в теплушках. Куда? Зачем?

А погода хорошая – лето же, конец июня, наверное. Мы сидим, дверь отодвинута у теплушки. Проезжаем Ланскую, и я вижу Женькин дом. Помахал рукой у переезда на Торжковской улице.

В Луге, помню, остановились. Какой-то рядом молочный заводик был. Молока напились. Напокупали одеколона «Сирень белая» и всякой херни. Нам перед отправкой выдали денежное содержание за четыре месяца вперёд. Я, как замкомвзвода, тринадцать с чем-то рублей получал. Женьке купил какие-то духи, отправил ей по почте, и она потом получила – разбитые. Бегала на почту, выясняла, – а хули там.

У нас у всех с собой по чемоданчику было. Заставили купить в военторге в Кирка-Хийтола. Чтобы, если кто будет фотографировать при погрузке на корабль, мы были с чемоданами, а не с вещмешками. Мы же официально считались «сельскохозяйственными рабочими».

Чемоданчик этот у меня до сих пор лежит. Единственное, что от Кубы осталось.

Отец с первой женой в мае 1962, незадолго до отправки на Кубу

Отец с первой женой в мае 1962, незадолго до отправки на Кубу

.

Лиепая

И вот едем, едем. Где-то на полустанке встали, и дедок один, железнодорожник, говорит нам:

— Уже которые сутки идут составы воинские в сторону портов.

Видно, что солдат везут, а что происходит – хер его знает.

В конце концов привезли нас в Лиепаю. Разместили в здоровых казармах царской постройки. Я удивился: народу до хера, столовые работают в три смены, но порядок везде, и всё обслуживается моряками. Кормить сразу стали значительно лучше. Кругом только старшие офицеры. Полковники и генералы везде ходят и нас периодически накачивают:

— Есть, ребята, возможность зарубежную страну посмотреть. Увидеть мир и расширить свой кругозор в молодости.

Нет, чтобы сказать: есть возможность сложить голову, блядь, в первую очередь. Нет, про это молчат.

Ладно. Вдруг приказ: зашить всё обмундирование в мешки. Выдали нам матрасы, подушки и гражданское платье. Каждому по костюму. Сначала отдельно вызвали офицеров. Для них были в районе трёхсот рублей костюмы. Потом вызывали сержантов, а потом уже остальных. Я, помню, долго этот костюмчик носил. Приличный такой костюм. К нему рубашка белая, китайский плащ, кепка. Офицерам – шляпы вместо кепок.

А той партии, которая первая уезжала, до нас, – тем всем одинаковые костюмы выдали. Целая кодла интендантов проворовалась: скупили в магазинчиках дешёвый ширпотреб, на солдат накинули, и разницу себе. Во, блядь! Мы ещё на Кубе были, когда начался судебный процесс.

Я до отплытия за порядком следил в казарме. В патруль ходил пару раз по Лиепае. В патруле познакомился с одним парнем. Меня выгнали из артиллерийского училища, а его – из военно-морского. Послали в Албанию. Там у нас одно время была база для подводных лодок. На базе потом случилась провокация какая-то, его чуть не убили.

И вот он тоже:

— Уже шестой год служу, и неизвестно, когда это кончится.

Так с этой армией было. Влезешь – хер вылезешь.

А вся остальная батарея участвовала в погрузке техники. Докеров было мало – только те, которые показывали, как клинья ставить, как проволоку натягивать, чтобы ничего не шелохнулось во время качки. Чтобы у корабля центр тяжести не сместился, или что там у него может сместиться. Всю эту работу наши солдаты делали. День и ночь в порту. За неделю, наверное, они там управились. А я, говорю, как-то прогнулся – лёгкая у меня была службишка.

При этом всё равно никто нам ничего не говорит. Куда? Чего? Никаких звуков.

.

Поплыли

И вот наконец – как-то вечером уже, к ночи, – поднимаемся на борт. Погода, помню, была хорошая. Корабль назывался «Альметьевск» – городок такой где-то в Татарии есть. Судно финской постройки, около четырнадцати тысяч тонн водоизмещение, только третий год на плаву. Торгового флота корабль, гражданский. Команда сорок четыре человека. Своя пекарня, большие запасы воды. Может без захода в порт до Кубы дойти.

Загрузили нашу батарею – сто девятнадцать человек. С нами какой-то санитарно-эпидемиологический отряд из ТуркВО [Туркестанский военный округ]. Их задача – личный состав от заражений спасать, или от чего там. Они с козлами, со скорпионами своими, со всякой хуйнёй ползающей и летающей. В общем, набралось около трёхсот человек. И животные.

Нас в трюм посадили. Твиндек. Метров, наверное, тридцать на пятнадцать. Спускаемся и видим: по периметру этого твиндека двуярусные нары из дерева. Возле нар – параши. Просто большие тазы с ручками, и хлорка рядом стоит – посыпай, блядь.

Как только поднялись на борт, нас заставили переодеться. И вот мы вылезли из трюма и ходим по палубе в костюмах, плащ через руку. Красуемся друг перед другом. Разглядываем, кто что приобрёл:

— Ууу, блядь, ты урвал!

Или:

— Да на тебе сидит, как на корове!

Ё-моё.

Глядим за борт – а там серьёзно всё, оказывается. Пловцы с аквалангами ныряют, днище осматривают. Ищут вражеские устройства. Я первый раз в жизни акваланг увидел.

Короче, отправились мы в ночь. Собрались в этом твиндеке, и вдруг является генерал армии. Не запомнил его фамилию. Из политуправления Министерства обороны, как будто.

Выступает перед нами:

— Вы едете в одну из дружественных нам стран. Будете выполнять интернациональный долг.

Мол, чтобы наши братья, матери, жёны, отцы и всё остальное жили в благости. А куда именно едем – так и не сказал.

— Это, — говорит, — вам скоро станет известно.

Ну, пиздец, думаем: в Германию. Никита Сергеевич как раз тогда с Берлином пообещал разобраться. Мол, что это вдруг за херня: в центре ГДР три сектора, и кто-то там ими владеет. Надо, чтобы только немцы были – наши немцы, а не какие-то там.

Потом глядим: на нарах отметки. Наверное, первая партия, которая до нас плыла, сутки отмечала. Сосчитали: двадцать одна зарубка. Ни фига себе, думаем. До Германии столько не плавают.

Пока плыли до Борнхольма, датского этого острова, ещё можно было по палубе походить. Как только Борнхольм прошли, всех загнали в трюмы и расставили офицеров у выходов. Мол, не вылезай ни хера и сиди гадь в этот тазик. Почему-то сразу все захотели гадить. Хотя поначалу ещё ровно шли, качки не было сильной.

Прошли все эти узкости, прошли мимо Англии, стали куда-то к Испании сворачивать, и тогда снова открыли трюм. Обогнули Европу, стали опускаться ниже – куда-то к Островам Зелёного Мыса, вроде. Видели по дороге Канарские острова, на расстоянии.

Только нас выпустили из трюма, стало сильно качать. По борту навесили деревянные уборные – как у некоторых висят ящики цветочные на балконах. Очков четырнадцать, наверное, было. Как качать начало, ты то задницу в это очко, то рожу. Дима у нас такой был – тот вообще только зашёл на судно, только двигатели заработали, только затрясло немножко, и пиздец: до самой Кубы лежал в обмороке. Не ел, не пил почти. Мы думали: всё, не доживёт.

На третьи сутки только нам объявили, что наша цель – Остров Свободы. На третьи сутки, когда мы в открытом море были. Якобы только что вскрыли секретный пакет, а там написано: «Курс на Кубу».

Ё-моё! Мы загудели: кто что знает про Кубу? Никто ничего не знает. Фидель, «Куба си, янки но» – всё. Никто нас политически не подковывал. Наши старшие командиры объединились с корабельными и пьянствовали там потихоньку. К нам не приходили. У них каюты были отдельные и свой паёк. Только учения проводили несколько раз: куда ныкаться, если тревога, как передвигаться. К носу бежишь по правому борту, к корме – по левому. Вот мы и бегали.

.

Океан

Хлеб для нас кончился сразу. Пресной воды давали котелок на день: хочешь – пей, хочешь – мойся. У команды была своя пекарня и баня, но мощностей хватало только на себя. Зато сухарей и забортной воды – сколько хочешь. На корме поставили армейские кухни на колёсах, но кормили нас в трюме. Макароны по-флотски, в основном. Первое и второе в одном флаконе.

Ещё бочек с селёдкой наставили везде, но какая там на хер селёдка? И так пить всё время хочется. Жарко. Хорошо, ветерком обдувало на палубе. Узлов 17-19 скорость была у этого «Альметьевска».

Наши командиры договорились с командованием судна, кто когда порядок будет наводить: палубу скрести, машинное отделение мыть и так далее. Но я-то сам тоже в командирах. Ничего не скрёб. Мы со старшиной нашли там ринг и прыгали по нему в перчатках. Бокс изображали. Или солёной водой поливались из шлангов.

Корабль я весь облазил. Ничего там интересного, кроме чистоты. Ну, и океан красивый: рыбки эти и дельфины всё время прыгают. Волна бежит за кормой. Я же в детстве мечтал матросом стать. А тут посмотрел на этих матросов и думаю: хуета какая-то. Ничего этот матрос не делает. Ходит только и моет всё день и ночь. Подкрашивает что-то.

А нам сделали культурный досуг. Киноаппараты в трюм поставили узкоплёночные.

В первые дни раздавалось с утра до ночи:

— Фильму давай! Мероприятию крути!

Кто-то орёт: «Хорош! Поспать хочется!» А ему: «Какое спать!» Смотрим «Чапаева» и «Бровкина на целине». «Самогонщики» тогда ещё вышли.

Потом, на подходе к Кубе – наверное, за двое суток, – нас снова замуровали. Сидим в этой жаре, параши пузырятся, воздуха не хватает. Фильмы уже все просмотрели с зада наперёд. То орали «мероприятию крути!», а тут уже остоебенило это мероприятие.

Но, в общем, доплыли благополучно. Только штормик нас потрепал. Мы спускались почти до экватора, обходили как-то эти штормовые широты, но всё равно довольно сильно качало. И меня тоже тошнило. Но всё обошлось.

.

Приплыли

Мимо Гаваны проходили ночью. Каким-то я образом оказался на палубе. Помню, город весь в огнях. Куба плывёт мимо, а мы сидим и ждём, ждём. Никто нам не говорит, когда останавливаемся. Но должны же когда-нибудь остановиться!

Уснули в конце концов. И вот утро. И тихо-тихо. Не работают двигатели! Все высыпали на палубу, а там воздух такой прозрачный, и горки на берегу. Берег недалеко, бухточка небольшая. Звук на большое расстояние разносится, и слышно, как два кубинца перекликаются гортанными голосами – с эхом. Ё-моё. Всё такое необычное. Не забыть.

Кабаньас – так называлось местечко.

Там только пирс был, и больше никакого порта. Ширина пирса метров, наверное, двадцать, а в море вдаётся метров на 250-300. Только с двух сторон и можно причалить.

Прибыл лоцман. С ним причалили.

Сразу появилось несколько катерков охраны, и кубинские пловцы стали дежурить с аквалангами. Заныривали периодически, проверяли днище. У нас тоже одно орудие было замаскировано и подготовлено для стрельбы. Сейчас думаю: хуйня какая-то. Ну что эта пушчонка могла сделать? От кого оборонять?

Первое, что я заметил на берегу, – крабы. Как раз где кончался пирс и начиналась земля, они строем через дорогу бежали, боком. Запомнилось мне.

Потом сами кубинцы. Там несколько палаток стояло солдатских. У нас глаза на лоб: пацаны от двенадцати до шестнадцати лет – такая армия. Среди них небритый команданте лет под сорок. Выглядит, как наши мужики под пятьдесят, которые за собой не ухаживают. У пацанов русские автоматы ржавые – ППШ этот с большим диском. Винтовки какие-то, карабины, револьверы. Одеты во всякую херню – ни обмундирования, ничего.

Пока мы стирались-полоскались, матрос один торговый к нам подсел, который по-испански где-то уже насобачился. Стал переводить. Кубинцы начали нас про какие-то свадьбы спрашивать, мы их про женщин, про местные обычаи. Разные матерные слова сразу все стали учить.

.

Разгрузка

В общем, за двое суток мы выгрузились, и сразу пришли грузовики – в основном, американские, здоровые такие. Совершили мы со всем хозяйствишком ночной марш по провинции Пинар-дель-Рио. Проезжали какие-то маленькие посёлочки, городки. А грузовики без тентов. Всё видно. Едем, глазеем на их ночную жизнь.

К утру приехали.

Расположились километрах в восьми от городка Артемиса. Самое узкое место острова: тридцать три километра от моря до моря. До Гаваны километров девяносто.

С одной стороны два больших поля, с другой – заросли. Кустарник высокий. На том месте ранчо было, и поля, видимо, тростником раньше были засеяны.

На ранчо контрреволюционер какой-то висел повешенный. Прямо перед нашим приездом кубинцы его сняли. Нам говорят:

— Враги революции отравили воду в колодце.

Опять не мыться! А жарища же страшная. Потом уже повадился я ходить на это ранчо – там водонапорная башня стояла. Наверху бетонный бак, метра три в диаметре. У бака крышка с люком – как раз пролезть можно. Внутри темно, жутковато, но вода прохладная. Залезешь и сидишь. Вылезешь, дойдёшь до части – всё, опять смерть.

На следующий день снаряды перевозили с берега – тоже на кубинских машинах. Кто-то другой на берегу грузил ящики, мы только принимать должны были. Со снарядами заодно привезли автоматы и цинки с патронами.

Вдруг шум-гам: пропало две машины с автоматами! Впереди колонны шла контролирующая машина с рацией, сзади другая замыкала, а в центре две машины подряд каким-то образом в сторону ушли. Кубинцы остановились кофе попить, или что там. Чёрт их знает, у них свои мысли. А у нас забегали все: ой-ой, расстрел, блядь! Этими автоматами батальон контриков вооружить можно!

.

Флора

Только мы палатки временные поставили, пушки поставили, я сразу на пальму полез за кокосами.

Нас медицина наша настропаляла: остерегайтесь! Не жрите ничего! Может быть эпидемия! Жара, холодильников ещё нет, антисанитария, экзотика, желудки не приспособлены. В предыдущей партии уже столько дизентерией заболело!

Нееет, сразу залез на эту пальму. А на верхушке-то тонко, блядь, страшно – высоко! Да ободрался весь. Да никак не открутить эту сраную кокосину. Крутил, дёргал – еле два ореха сбросил. Колотили-колотили их, ножом ковыряли – никак не вскрыть.

Потом Дима ожил, который на корабле умирал, и орешки нашёл какие-то. У него родители были то ли геологи, то ли в этом роде. Брали его с собой в экспедиции. Учили съедобные коренья искать.

Приносит он эти орешки:

— Попробуйте, — говорит. — Не знаю, как вам, а мне очень нравится.

Смотрим: кустарник с белыми ветками. Кору порежешь – смола течёт красная, тягучая, как варенье. Под кустами валяются плоды: желтоватые, продолговатые, и внутри косточка, как у сливы. Нажрались мы этих плодов и запаслись ещё. У меня карман целый был навален.

Прошло часа два с половиной от употребления, и началось: повышение температуры до сорока градусов, тошнота, судороги. Судорога начинается от ног и по всему телу поднимается волнами. И рвёт, и понос – ужас.

И главное, как раз обед. И машины эти пришли с берега. Надо боеприпасы разгружать, к войне готовиться. А мы все приготовились подыхать. Какая, на фиг, война? Какое разгружать? Какой обед?

Один штангист у нас был, перворазрядник. Как он начал плакать:

— Мама! Мама!

Он после Димы первый орешки попробовал. У нас никаких симптомов ещё нету, мы смотрим на него свысока: вот она, оказывается, твоя сущность! Вот они, бицепсы твои! А потом как скрутило всех, так и заревели в голос.

Там пруд был рядом, куда раньше коров приводили на водопой. Всё вытоптано вокруг, перемешано. Мы ползком к этому пруду – воды же нет питьевой, колодец отравлен. И блевали туда, в этот пруд, и пили оттуда же.

Фельдшер засуетился. Даёт нам слабительного, чтобы вычистить желудок. А потом оказалось, что кубинцы как раз эти орешки в качестве слабительного принимают – по одной-две штуки. И вот мы лежим, и нас выворачивает с обеих сторон. Офицеры в панике бегают. Сами разгружают всё. Машинам же во второй рейс идти, на берегу корабль ждёт – ему обратно в Союз надо.

Некоторые до трёх суток были в тяжёлом состоянии. Но оклемались кое-как.

А вообще не голодали мы. Пайком нас обеспечили сразу. Готовили жратву из концентратов. Даже батоны откуда-то появились – мягкие, запаянные в полиэтилен, закаченный углекислым газом. Помню, удивился я.

Потом, когда холодильники заработали, нас кормили по норме островов Северного Ледовитого океана. В армии это была наивысшая категория жратвы. Калорий много, но на Кубе это было очень жирно и горячо. Мы на обед в одних трусах ходили, с полотенцами – пот обтирать.

Ну, и местную растительность давали: кусочек ананаса, дольку апельсина.

.

Красота

Сначала мы в палатках жили. Потом уже стали строить городок. У нас с собой разборные домики были привезены из Союза. Мы их сколачивали собственными силами. Сделали фундаменты.

Но обустройство-то обустройством, а в первую очередь надо было орудийные дворики подготовить – площадку бетонированную под каждое орудие. Над поверхностью земли этот дворик приподнят около метра. По форме площадка круглая, около десяти метров в диаметре. С одной стороны вход, вправо-влево отходят окопчики для боеприпасов, а дальше зигзаг – от взрывной волны укрываться во время налёта. Мы в этом зигзаге хранили свои вещички и выпивку прятали.

Песок для двориков привозили с пляжей. Мешали с галькой и всякой хернёй и бетонировали. Но я днище не забетонировал, как все. Я красоту наделал.

Думаю: я первый замкомвзвода! Командир первого огневого взвода! Первого орудия! Надо выебнуться. Решил всё выложить камешками. Мозаика получилась на полу, где орудие стоит. У меня парни с художественной жилкой попались. Очень красиво смотрелся дворик.

Эта красота нас всех заебла потом. Камушки-то известняковые. Как дожди пошли, их выбивает всё время. К пушке всё липнет. Надо чистить постоянно. Парни прокляли меня.

Но порядок мы навели постепенно. Там где-то рядом с фермой был брошенный трактор – типа «Беларуси», колёсный, немецкого производства. Мы напахали этим трактором дёрн, уложили дернины вокруг двориков. Палок наставили. Когда период дождей начался, всё быстро проросло. Палки зацвели. Дорожки мы проложили.

Под конец уже казалось, что всю жизнь тут стоим. Кубинцы удивлялись.

.

Батарея

Распорядок был обычный. Подъём в семь. Сначала темно, как в жопе, но в семь двадцать резко рассветает. Зарядка, поели – и на орудия. Сначала привести их в боеготовность надо, потом то маскировать, то размаскировать, то налёты отрабатывать: справа налёт, слева налёт. Стволы чистить банником.

Пушки были 57-миллиметровые, полуавтоматические. Когда я в артиллерийское училище поступал, помню, нам показали этот зенитный комплекс. Ну, чудо техники, короче: сидит один стреляющий за пультом, нажимает туда-сюда, и пушки сами крутятся вверх-вниз и палят во все стороны. Мол, человека и не надо. А потом оказалось, что очень даже надо человека – и до фига.

Снаряды в кассетах, по четыре штуки. Пятый заряжается в сам ствол. Первый снаряд досылается вручную: кладёшь на лоток и взводишь затвор – левой рукой, кстати. Шесть секунд норматив у заряжающего. Наш Мокану, молдаванин, за пять взводил.

Первый снаряд заскочил, а дальше уже автоматически – только на лоток ставь эти кассеты по четыре снаряда и нажимай на педаль: ды ды ды ды.  Будет молотить, пока снаряды некому будет кидать, или пока ствол не расплавится. Ствол можно выкинуть и запасной поставить за сколько-то минут. За сколько? Никогда этим не занимались. Надо же воевать, примерять на практике.

Батарея шестиорудийная. Пушки по кругу установлены, через определённое количество метров. Весь круг, наверное, метров двести пятьдесят. В центре стоит ПУАЗО [прибор управления зенитным огнём] – у него дальномер оптический с 32-кратным увеличением. Если днём воюешь, дальномерщик при помощи оптики находит самолёт, и расстояние высчитывается. В прибор закладываются данные: скорость самолёта, упреждение. И решается задача встречи снаряда с целью.

И локаторы стоят. Один в стороне: ещё километров за четыреста обнаруживает цель и передаёт данные на СОН [станция орудийной наводки]. А там уже локатор, который непосредственно пушку обслуживает. Пока всё работает, пушка так сама и идёт за самолётом. Сиди только на педаль нажимай.

А если не работает ничего – ни радар, ни прибор этот оптический, ни электропривод – то пиздец. Воюй вручную.

.

Боевая задача

Задача нашей батареи была такая: прикрывать полк и непосредственно зенитный дивизион ракетный от низко летящих целей. Ракеты [зенитный комплекс С-75 «Двина»] сами были рядом – метров триста, наверное. Плёнкой накрыты радиоактивной. То ли две, то ли четыре установки. Стояли под плёнкой и не шевелились.

Полк сам компактно расположился, казармушки в ряд, а мы были отдельно от полка – на подхвате. Джунгли у нас кругом и футбольное поле своё. Хуторная такая позиция, потому что на батарею должны налетать в первую очередь. Нам от самолётов отбиваться – мы и на виду. Не спрячешься с зениткой. Надо грудью встречать этот огонь, блядь.

Во время войны зенитчики, бывало, приковывали себя цепью, чтобы орудие не бросить. Не выдерживаешь психологически, когда самолёт в лоб на тебя заходит. Потом уже эмпирическим путём вычислили: кто убегал – тому пиздец, а кто не убегал – тот мог живой остаться. Немцу же тоже не нравилось, что в него в упор стреляют. На хер ему это нужно? Немец тоже человек. А вот когда убегают – тут, конечно, охота за зайцем начинается.

Вокруг полка было оцепление кубинцев, а потом ещё наше внешнее охранение. Командир – полковник Некрасов. Зверь. На Кольском полуострове дисциплинарным батальоном командовал.

Хорошо, что мы на отшибе жили. Пока мы в трусах расхаживали, весь полк чеканил по жаре строевым шагом – в рубашках, брюках, ботинках. Все разводы, весь устав от сих до сих – всё это у них там делалось. Только на параде в Москве так бывает. И все заместители – в звании полковника – навытяжку перед этим Некрасовым стояли. Обычно-то у них дружеские отношения: ну, Вася, Петя. А тут всё по имени-отчеству.

Только званий не произносилось никаких. Конспирация. Мы же считались сельскохозяйственной общиной. «Приусадебное хозяйство Некрасова». Должны были там даже что-то сажать, сахарный тростник рубить. Не помню уже, что именно мы там делали. Но что-то делали.

Полк не входил, кстати, ни в дивизию, ни в армию. Самостоятельно должен был решать боевую задачу. Огневая мощь у него была чуть ли не как у дивизии. Самые современные танки. Хотя и старьё туда тоже свезли. Самоходные пушки притащили ещё времён войны – с пробоинами. В Союзе они на консервации стояли. Перебрали их, заменили там что-то. Мол, будет и от них эффект.

Всё это потом кубинцам оставили. И орудия, на которых я сидел, тоже им подарили. Только новую СРЦ [станция разведки и целеуказания] последней разработки отправили обратно.

Комбат наш, Фризюк – Пётр Великий мы его звали – загрузил перед отбытием в эту СРЦ железо оцинкованное. Получается так: сначала это железо проплыло пять тысяч километров до Кубы, потом пять тысяч километров обратно. Доехало до Приозерска. Там у Петра Великого семья жила. Половину железа он продал, другой половиной крышу покрыл.

Потом ещё Орден Красной Звезды ему дали.

.

Кузькина мать

Пока развёртывались, шевелились с утра до ночи. Палатки ставили, домики, хозяйство налаживали. Ну, и начеку приказано быть. Политорганы бегают из полка:

— Кругом, — говорят, — опасность.

Какая опасность?

— Контрреволюция.

Про ядерные боеголовки никто ни слова.

И вдруг тревога. Срочно снимаемся с места – и маршик в горы на самый север. Невысокие горки, около километра. Там располагался ракетный полк. Приходим, а ракетчики бурят свои шахты день и ночь – им надо развернуться в кратчайшие сроки и кузькину мать показывать.

То ли из Винницы, то ли из Житомира прибыли ракетчики эти. Там они Англию имели своей целью. Сняли их, привезли на Кубу: цельтесь теперь в Америку.

Но это всё потом выяснилось. А тогда смотрю: ё-моё, богато как живут! Всё у них есть! У нас в полку ни хера, а у них столики раскидные и на каждого раскладушка. Техника самая современная. Инженеры ходят. Не то, что мы, крестьяне из карельских лесов, со всей своей хернёй старой.

А пригнали нас ограждение вокруг них сделать проволочное. Мы копали лунки для бетонных столбиков, проволоку натягивали и поле расчищали для минирования – там, где подходы к ракетам.

Меня назначили отрядиком командывать. Выдали нам сабли эти, мачете:

— Идите, — сказали, — рубите джунгли.

Километров десять-пятнадцать, наверное, был периметр: и под горкой, и по вершинам. И вот мы в этих джунглях вырубали просеку для своих столбиков. Часов по шесть каждый день. Жарища! Мачете острый, как бритва, но всё равно: бьёшь по лиане – отскакивает. Живности всякой полные джунгли. Всё кричит, верещит. Обезьянки эти в тебя бросаются всякой хернёй.

И потом, воды же не было. Мы жали лимоны в котелок и пили этот сок. Лимоны там зеленоватые, и кожура тоненькая-тоненькая. В конце концов у меня отравление случилось от лимонной кислоты. В течение нескольких лет после этого не мог лимоны есть. До сих пор мне от них другой раз хуёво делается.

Нам говорили, что мы огораживаем «установки». А что за установки? Никто не объяснял ничего. Да мы и не задумывались сильно. Как бы данность, что здесь пиздец Америке, а нам ничего не будет.

Так мы все думали.

.

Всё, война

Да, вот ещё момент какой. Как-то ночью комбат прибегает, собирает всех сержантов:

— Всё, война! Третья мировая! Война! Сегодня ночью выступаем! Ой-ой-ой…

Наконец, мол, пришёл пиздец.

Завели тягачи, ждём приказа ехать на берег. Якобы американский десант намечается, и мы со своими пушками должны истреблять бронекатера, которые там будут высаживаться. У зенитного снаряда начальная скорость большая – броню пробивает.

А ночь же, не видно ни хера. Луны даже нет. И тут оказывается, что аккумуляторные подсветки на пушках не работают – всё электричество мы использовали для хозяйственных нужд. Нечем светить!

Ё-моё, анекдот. Наконец разрешили стрелять, а не видно, куда! Стреляй в воду – вот и всё. Одна надежда на данные локатора.

Так и просидели всю ночь в ожидании. Взвод тяги прогревал тягачи до утра. Боялись, что не заведётся и не уехать будет на войну.

Утром новый приказ:

— Всё, отставить пока гибнуть. Никто не прилетел. Не будет марша, слава богу.

Комбат уже поддавать пошёл от облегчения.

А мы:

— Как это отставить??? Подвиг совершать хотим!

Молодые были, Костя. Не понимали ни хера.

.

Дырка для ордена

Я говорю: у меня дырка на куртке была для ордена.

Я командовал первым огневым взводом – три пушки первых. И была ещё непосредственно моя пушка, рассчётная. По уставу, я имел право в экстремальных условиях самостоятельно вести огонь, безо всякого там комбата. Если вдруг с автоматикой что, я должен первый открывать огонь. И вот ору комбату:

— Собью!

А мы же все в гражданском – «сельхозработники». Комбат в брюках. Вытащит пистолет из заднего кармана и мне в рожу:

— Как только стрельнешь, так сразу! Сразу пристрелю на хер!

Самолёты американские нас облетали в течение двух недель. Каждый день без пятнадцати одиннадцать, как часы. Каждый раз воет сирена эта, каждый раз тревога.

Сначала мы ещё ветками каждый день забрасывали пушки. Сетей маскировочных только на офицеров полка хватило – они там себе отрыли укрытие и завесились. А нам ветки. И вот рубишь ты эту ветку, приносишь, а она через сколько-то часов вянет под солнцем. И снова мусор убирать. Потом комбат махнул рукой:

— На хер эту маскировку.

Самолёты заходили прямо на батарею, низко совсем. А мы тут как тут. Ждём, кто первый. Вернее, мы ждём, что они, а они – что мы. Ракетный дивизион закрыт плёнкой – не шевелится. Низкая слишком цель для ракет. А мы крутимся на этой пушке всё время, и локатор всё время самолёт ведёт. Два наводчика сидят: один вручную должен целиться, если откажет автоматика. По горизонту и по углу места.

А видно же этого американца – фонари, кассетные ракетки под крыльями – вот он весь! Только нажать! Я стою с флагом – мне только махнуть: «Огонь!» И пиздец. Стреляющий то на меня смотрит, то на самолёт: когда?

А я в одних трусах, грудь вперёд. Орден желаю.

Вот комбат и орал на меня всё время с этим пистолетом.

.

Никита Сергеевич договорился

Рубили, рубили джунгли вокруг этих ракет, ещё до конца не дорубили – вдруг всё, отставить рубить: договорился Никита Сергеевич с Кеннеди. Всё, теперь ракетному полку надо убираться срочно.

Они всё своё хозяйство бросают – некогда же! Только личный состав и ракеты – и на корабль. Куда-то, вроде, на Новую Землю – из полымя да в лёд. Ракеты прямо на палубах крепили, чтобы американцы могли снять и пересчитать: сходится там заявленное число или нет.

А тут как раз период дождей начался. Вся дорога до берега встала. Техника размешала этот сраный краснозём, и не проехать. Заправщики с горючим и окислителем до кораблей танками волокли. Один заправщик перевернулся, помню, и гексил этот – или что там было – растёкся во все стороны. А он же токсичный – выжег всю органику сразу. И людей потравилось много. С ним надо в специальной защитной одежде работать, а где эта одежда?

От гор до самого моря стояла техника. Сроки вывоза переносили. Сначала дали американцам слово, что во столько-то дней уложимся. А потом: «Ну никак! Не можем выехать!»

А наш комбат, Пётр Великий, начеку. Только ракетчики убрались, только всё своё богатство побросали – он создаёт летучий отряд.

— Для хозяйства, — говорит, — всё пригодится.

Председателем колхоза ему нужно было работать.

И мы на тягачах перевезли к себе несколько тонн всех этих раскладушек, красок, стройматериалов, железа, цемента. Листы фанеры какой-то толстой.

Потом, когды мы уже всё оприходовали, приходит командир полка:

— Это что за херня? У нас офицеры на нарах спят, а у вас сержанты на раскладушках! Всё конфисковать немедленно.

И пришлось комбату прятать барахло от собственного полка. В конце концов забрали почти всё. Только железо он сумел отвоевать и в Приозерск отправить.

Вот такая война у нас была.

.

На страже революции

Ракеты увезли, нас оставили. Ракеты ракетами, а блокада-то Кубы продолжается. Ядерную угрозу устранили, но угроза высадки не делась никуда. Никто не знает, будут американцы десантироваться или не будут. Значит, мы должны другими средствами – врукопашную спасать эту революцию.

А старшина, который в Союзе у меня был командиром, всё время обосравшись лежал. Дизентерия. Там же как попадёшь с дизентерией в госпиталь – всё, сорок дней. Только он выйдет оттуда – снова понос и снова сорок дней.

В общем, я исполнял обязанности старшины. Все построения проводил, на обед гонял. «Вольно!» «Разойдись!» «Направо-налево!»

А эта кодла стоит передо мной в трусах. Все распаренные, никто ничего не хочет исполнять.

— Иди ты, — говорят периодически, — на хуй.

У меня глаза на лоб: как же это так? Я же командир! Как это? Меня?

Вот тут я и начал махать кулаками и наказывать. То одного накажу, то другого. Тринадцать наказанных набралось. Сначала я переживал, а потом: «Ууу, блядь, не могу на фиг!» Один раз стрелял даже. Ну, рядом, конечно. Сбил его с ног и пустил очередь по земле. Камни полетели во все стороны. Тот чуть не обосрался от страха. Да я и сам испугался.

Ещё помню, однажды стрельнул в щит пушки. У неё же ограждение есть небольшое: если не по самолётам стреляешь, а на земле воюешь, оно тебя прикрывать должно. И я решил проверить на практике: пробьёт его пуля или не пробьёт? В Союзе-то каждый патрон считали, а тут вообще ничего не считалось. Пальнул, короче. Как срикошетила эта пуля, так и я чуть не обделался.

Потом, когда приусадебное хозяйство на Новую Землю уехало, сельскохозяйственные работы кончились. Стали дисциплину наводить. Наладили учёбу: столько-то часов бегать, столько-то оборону отрабатывать. Кубинцев начали приглашать на обучение, и надо было изображать, что всё делается, движется, маршируется. Мол, солнце палит, а мы, блядь, всё равно день и ночь на страже революции.

От солнца нас, кстати, пальма спасала на батарее сначала. Ляжем под неё полукругом жопами кверху, и крутимся вместе с тенью, как солнечные часы. Потом какой-то дурачок очередной пришёл из командиров. Увидел эту пальму:

— Загораживает сектор обстрела! Срубить!

Мы его прокляли все..

.

.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ: МОСКВА 400)

.

Реклама

1 ответ на “Анадырь — Москва 400

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s