Кругом слоны, Миша (6)

Полина

.

теперь точно три

Подростки, курившие на балконе, ушли сразу после заката. Над горизонтом с лютеранской колокольней ещё полчаса гасло небо – густо-малиновое снизу, чернильно-синее сверху, таинственно бледное между верхом и низом. Когда погасло небо, ушла пара, говорившая на тональном языке.

Вскоре после них ушла последняя семья с маленькими детьми. Ушли три женщины, которые долго о чём-то спорили, рассевшись на диванах вокруг ноутбука и кучи глянцевых брошюр. Ушла компания румяных мужиков атлетического телосложения. Появилась вечерняя молодёжь. Средний возраст публики задрожал вокруг отметки «двадцать три».

Около шести Миша спустился за второй добавкой. Потом сходил в туалет. В обоих случаях брал с собой перчатку, как и в первый раз, но боялся уже не так сильно. Час пик давно кончился, все приходящие были на виду, никакой суматохи, никакой очереди. А главное, он заметил, что устаёт. Шок выдыхался. Опухоль в памяти ещё пульсировала, ещё держала за шкирку, но уже не было сил ни фантазировать до тошноты, ни трястись всем телом. Он смирился с тем, что досидит до закрытия. Теперь досиживал, почти умиротворённо. Минуты напролёт думал о посторонних вещах. Почти не глядел в сторону спиральной лестницы, откуда ещё пару часов назад без конца выныривала женщина с неясным лицом. В сером пальто в ёлочку. С лиловыми пятачками пуговиц.

За час до закрытия он даже достал телефон. Открывая браузер, улыбался от облегчения. Ему снова было интересно, что пишут в интернете.

Но выяснить, что же там пишут, ему не дали. Средний возраст публики неожиданно подскочил года на полтора. На второй этаж поднималась Мишина жена с подносом в руках. Бывшая жена. Миша в панике посмотрел на перчатки. Он не успевал незаметно убрать их со столика. Жена ещё шла по спиральной лестнице, но уже глядела прямо на него. Между тем средний возраст продолжал расти. Стрелка подползала к отметке «тридцать». За женой поднимался владелец трёхэтажного коттеджа на берегу озера. Мелкий железнодорожный начальник Вальгрен.

Миша знал, что будет дальше. Ну естественно. Ну не могли же они просто поулыбаться и помахать ручками из прекрасного далёка. Найти себе место в глубине зала. Завались же было свободных мест, одно другого дальше. Нет, нужно было рвануть прямо к его столику. Замутить сеанс дружеского общения.

— Привет, Мишка! — жена зависла над ним со своей улыбкой. — Тоже в цивилизацию выбрался? — и, не дожидаясь ответа: — Не возражаешь, если мы составим тебе компанию?

— Нет, конечно! — Миша сдвинул перчатки на край столика. — Вэлькомна! Хэй, Сёрен!

— Tjänare, — бросил Вальгрен запанибрата.

От его глаз расходились добрые морщинки. Вообще, мужик Вальгрен был неплохой. С чувством юмора. И правая тройка сверху, которую Миша делал ему осенью, в широкой ухмылке смотрелась отлично. Но сейчас Вальгрен был не к месту. Оба они были не к месту.

— Vi har just varit på bio, — сообщила жена, усаживаясь напротив. — Tänkte det skulle va gott med en liten matbit efteråt. Eller hur, Sören?

Она опустила поднос рядом с перчатками. На подносе стояли два апельсиновых сока и блюдце с вегетарианским бутербродом. Вальгрен приставил второй бутерброд – с беконом. Перетащил стул от соседнего столика. Сел. Охотно подтвердил, что да, были в кино. Да, решили перекусить.

— Что смотрели? — спросил Миша.

Он понял – с ужасом и ненавистью ко всем на свете, – что устал больше, чем думал. Ему не хватало сил на светскую болтовню по-шведски. Тем более с участием жены.

— Vad har vi sett? — перевела/переспросила жена. Как обычно.

Вальгрен произнёс английское название и заговорил слова, которые Мишу вообще не интересовали.

Кивая в такт словам Вальгрена, жена протянула руку за соком.

— Ой, а ты не один? — она отдёрнула руку. Бросила взгляд в сторону туалета. — Я только щас заметила, что перчатки женские, — она согнулась над столиком и запустила руку за спину, как будто хотела одёрнуть свитер. Её ноздри втянули воздух над перчатками.

Вальгрен замолчал. На его лице повисла добродушная улыбка. Он никогда не требовал немедленного перевода. Как-то раз объяснял даже, почему. Мол, одно из двух: или переведут позже, или его это не касается. Хороший всё-таки мужик. Как-нибудь в другой раз – хороший мужик.

— Один, конечно! — возмутился Миша. — А это – откуда я знаю – забыл кто-то. Надо на кассу  отнести не забыть…

Секунд пять жена изучала его глаза. Пока он их не опустил. Ему и до развода было не по себе от этого взгляда. Теперь, после развода, да ещё после бдения над перчатками, – ему стало жутко. Когда она его завела, взгляд этот? После переезда? В Швеции он у неё точно был с первых дней. Когда он пить начал на второй месяц, пока на курсы ещё ходил, – да, сто процентов так смотрела. Чуть ли не каждый вечер. Он и пить-то бросил, главным образом, чтобы не смотрела больше. По крайней мере, чтобы не каждый вечер.

— Аа, — сказала жена.

Вальгрен пил сок.

Жена огляделась. Среди столов бродил пакистанский студент Захид Икбал, облачённый в передник и синюю футболку с названием кафе. Он собирал грязные кружки и был самым счастливым человеком в городе, где я живу, потому что уже нашёл работу, но ещё не успел безнадёжно влюбиться. Когда он проходил мимо, жена окликнула его. Вот, забыл кто-то, объяснила она, протягивая перчатки. Пожалуйста, отнеси на кассу для сохранности. Захид Икбал взял перчатки, вспыхнув пакистанской улыбкой. Большое спасибо, сказал он. Шведский он ещё понимал так себе, но «кассы» и контекста было достаточно. Он спустился на первый этаж и отдал перчатки Сандре на кассе. В понедельник за ними пришла студентка Руся из Житомира. Была рада без памяти, что перчатки никуда не делись.

— Förlåt, Sören, — жена виновато потрогала Вальгрена за локоть. — Fortsätt.

Вальгрен заверил всех, что ничего страшного. Продолжил говорить слова. Его пальцы аккуратно разворачивали упаковку бутерброда с беконом.

— Ушэкта, Сёрен, — Миша потрогал Вальгрена за другой локоть. — Дэ эр эн сак сом я мосте фрога хеннэ по рюска.

Вальгрен дружелюбно заткнулся, укусил бутерброд и перестал существовать.

— И что же это ты такое меня хочешь спросить? — застыла жена.

Миша взялся за край столика.

— Ты знала всё, да? Всю дорогу?

Он пытался отплатить ей таким же взглядом. Выходила жалкая пародия.

В её лице абсолютно ничего не изменилось.

— Что я знала? Ты о чём, Миш?

— А ты не знаешь, о чём я? — он скрючил харю, полную презрения.

— Нет, — она покачала головой. — Понятия не имею.

Секунду или две Мише казалось, что ему сдавили горло. Было трудно дышать.

— Я о том… Я о том…- столик задрожал. Миша отцепился от него и прижал руки к коленям. — Я о том самом…

Пока оставался шанс, что жена и правда не знала, он не мог договорить. Не мог объяснить, что в ту субботу, после Бельского, она слишком быстро ему поверила. Слишком мирно согласилась ехать на день раньше. Тогда он не обратил внимания – у него не было никакого внимания, он еле соображал, что делает, – но потом-то почему не задумался? Ведь помнил же, всегда прекрасно помнил. В районе одиннадцати он вернулся с Обводного. Машину поставил прямо у подъезда. Поднялся в квартиру и с места в карьер объявил: выезжаем сегодня. Отменяй Арсёновых, звони всем друзьям, собирай Катьку. Нету времени ни на какие проводы. Наплёл, что звонили из Швеции, сказали приехать на сутки раньше, иначе квартира им достанется плохая – то ли в лесу, то ли без ванны. Так что руки в ноги. Тёща раскудахталась, Катька разревелась, что с подружкой не дали попрощаться. А жена хоть бы хны. Спросила, кажется, не ослышался ли он, когда со Швецией разговаривал. Мол, по телефону, по-английски. И – ну да, ну точно – посмотрела этим взглядом. Именно тогда. Первый раз. Посмотрела и всё: ни одного писка, ни одного сомнения. Собрались, сели, поехали.

— Так ты не знаешь, о чём я? — повторил Миша. Его колотило от бессилия. — Ты не знаешь?

Да не могла она не знать! Ведь про чушь с квартирой даже не заикнулась, когда приехали! Они три часа проторчали тогда в жилконторе. Ждали, пока там обзвонят пол-Швеции и выяснят, как бы так выдать ключи на сутки раньше даты заезда. Три часа – и ни одного вопроса. Ни одного укора. Только этот грёбаный пытливый взгляд исподтишка. Три часа сидела, как мать Тереза. Развлекала Катьку, практиковала шведский с другими посетителями. Да знала она! Всё знала!

— Миш, ты меня пугаешь, — нахмурилась жена. — У тебя всё в порядке? Что-то на работе? Или родители? — она тревожно выпрямила шею. — Как они? Я им две недели назад звонила… Честное слово, Миш. Я не знаю, о чём ты.

Теперь она рассматривала его с брезгливой материнской заботой. О бля ДИ, о бля ДА. Этот взгляд она точно завела себе в Швеции. Чередовала с тем, другим. Особенно в первый год, когда пил. Если того, пытливого взгляда он боялся, то этот, материнский, в конце концов стал доводить его до белого каления. И даже после развода, сучка. Позволяет себе. Хватает наглости сучке.

— Ага, — процедил Миша. — Ага.

Или тоже – до Швеции? В день отъезда уже так смотрела? Или ещё раньше? А он не замечал просто? Она ведь зудела ему всю совместную жизнь, что он ни фига не замечает. Его мать зудела всю жизнь, что он ни фига не замечает. Березина в клинике – и та каждый месяц втирала ему, как важно быть внимательней «к малейшим переменам в эмоциональном состоянии пациента».  А если он ни фига не замечал, как долго он ни фига не замечал? Сколько лет жена смотрела на него всеми своими взглядами? Сколько лет она знала? Откуда она знала?

Миша вскочил на ноги. Сорвал со стула пальто. Пока надевал, из рукава вывалился шарф. Он подобрал его с пола. Свирепо намотал на шею. Нагнулся в сторону ночи за стеклянной стеной и схватил пакеты с покупками.

— Миша! — жена начала вставать, прижав к груди скомканную руку. — Миша, подожди…

— Да пошла ты, — он постарался, чтобы «п» в «пошла» напомнило плевок. — Сиди, где сидишь. Скажи этому, что я плохо себя чувствую, — он повернулся к Вальгрену, который как раз вернулся из небытия вместе с подкисшей улыбкой. —  Хэй до, Сёрен. Де ва кюль ат сес.

Он поскакал вниз по спиральной лестнице. По дороге задел пакетом лицо Захида Икбала – тот поднимался навстречу. От удара Захид Икбал завалился на поручень и сползал по нему, хватая руками воздух, пока не рухнул навзничь на керамический пол – под испуганный крик Сандры на кассе и прекрасной лошадницы семнадцати лет, которая сидела на первом этаже с подругой и ела ванильное мороженое. Миша не оглянулся. Он выбежал на улицу и направился к машине, припаркованной в двух кварталах от кафе.

Мы можем, конечно, дойти с ним до стоянки. Можем проследить, как он рыдает, матерится, подпевает группе «АукцЫон» и нарушает правила дорожного движения всю дорогу до населённого пункта Мура. Можем досмотреть с ним третий сезон. При большом желании можно даже лезть с ним  на стену, потому что в квартире уже пятый год нет ни капли алкоголя.

Но развязки мы с ним не дождёмся. На ближайшие восемьсот сорок пять дней Миша исчерпал себя. Нам позарез нужен другой ракурс.

Для начала перестанем обзывать «женой» женщину, которая пришла вместе с Вальгреном. У неё есть имя (Полина) и профессия (ветеринар, между прочим). Когда на первом этаже закричали, Полина бросилась к лестнице. Она подозревала, что Миша оступился от злости. Боялась, что он свернул себе шею.

Миша, однако, уже слинял. Над телом Захида Икбала, которое отделалось ушибами, хлопотали три девушки. Самая красивая задавала вопросы на красивом английском. Её светло-русая грива свисала до плеча Захида Икбала. Судя по меткости вопросов, девушка не раз падала сама. Hästtjej, догадалась Полина. Лошадница.

(Сознание Захида Икбала, кстати, мучительно двоилось. С одной стороны, он не хотел терять лицо перед женщинами. Тогда стоило отвечать, как есть. С другой стороны, столько женской заботы ему не перепадало со дня отъезда из Пакистана. Там, дома, отцу и братьям по-прежнему дули в жопу, а он тут робел и хирел в стране женщин, которые никогда не опускают глаза. Забота этих женщин сладко дурманила голову. Хотелось растянуть волшебное мгновенье. Но тогда стоило забыть про мужланскую честь. Чем гуще краски, тем больше внимания.)

Полина взошла обратно. Пациент не нуждался в её помощи. Он улыбался, кивал приподнятой головой, ловко дрыгал конечностями. А речь его она всё равно не понимала. Индиец, что ли? На ШДИ был такой Васундра из Мумбая. Обаятельный мужик. Войдёт в класс – сразу настроение у всех поднимается. Хотя рот откроет иногда – ни слова не разберёшь. Что по-английски, что по-шведски. Под конец привыкла, конечно. Но первые недели так и подмывало крикнуть: Васундра! Субтитры включи уже!

Вальгрен ждал её на верхней ступеньке, с надкушенным бутербродом в руке. Что там? спросил он, отступая. Полина махнула рукой. Парнишка-официант навернулся с лестницы. Жить будет. Она пошла к столику. Вальгрен двинулся следом. А что с Мишей? спросил он из-за её спины. Миша плохо себя чувствует, ответила Полина, не оборачиваясь.

Они съели бутерброды и выпили сок. Разговор не клеился. Вялое замечание – односложный ответ – тишина. Во-первых, кино попалось идиотское. Оба жалели о потраченном времени, но Сёрен хоть заснул на середине, счастливый человек. Ей пришлось эту муть авторскую терпеть до конца. В котором, естественно, ничего не прояснилось, да и нечему там было проясняться.

Так ей и надо. Сёрен же предлагал остаться дома, приготовить что-нибудь тайское. Нет же, потащила его в кино за тридевять земель. А могли бы поужинать раз в неделю по-человечески. Посмотрели бы Melodifestivalen с Катькой вместе, чтоб не голосовала за своего Эрика сорок два раза. Или Дэнни у неё в этом туре фаворит? Дурёшка. Опять спустит все деньги с мобильника, будет ныть ходить всю неделю. Во-вторых – ну какой тут вообще разговор? Как после такого разговаривать? Миша Ветренко, дюжина ножей в спину субботнего вечера. Продрал глаза, герой-любовник. Очнулся от зимней спячки длиною в жизнь.

Она обещала Сёрену, что на обратном пути поведёт машину. До последней минуты хотела сдержать обещание. Только у машины поняла, что накрутила себя до нерабочего состояния.  Сослалась на внезапную дурноту и забралась назад, чтобы сидеть «свободней». Сёрен не сказал ни слова. Чмокнул в висок, сел за руль, спросил, можно ли включить радио. Полина просунула руку между кресел и коротко сдавила его запястье. Спасибо. Включай что хочешь, само собой.

За городом, когда свернули на шоссе, она достала мобильник. Набрала сообщение: «Таня, это Полина. Если можешь, будь в скайпе около 23. Насчёт Миши». Сохранила в папке «Черновки». Несколько минут слушала, как Сёрен мурлычет под своё рокабилли. Смотрела, как несётся мимо зимний лес, подсвеченный фарами. Потом открыла черновик и добавила: «Срочно». Долго не могла найти номер. Начала бояться, что стёрла.  Пять раз промотала книжку в обе стороны и только на шестой заметила, что телефон Иры Кемоклидзе введён дважды: сначала кириллицей, потом латиницей.

Полина открыла номер под латиницей. Ну конечно, вот же он. На +49 начинается. Ой ты мать моя Мата Хари. Она тихо прыснула, закрыв ладонью рот. Когда этот номер вводила? Года три назад? Могла бы у Катьки на лбу написать маркером – всё равно бы не заметил. А если б заметил – рявкнул бы только: «Полин, сотри там у Катьки со лба! Измазалась где-то». И всё. И пошёл сериал смотреть.

Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь сбить закипающую ненависть. Этого ещё не хватало. И так взвинчена выше люстры.

— Перестань, — прошептала она по-русски. — Сейчас же перестань.

Перестань его ненавидеть. Получил уже своё.

Телефон фиолетово вспыхнул у неё на коленях. Вздрогнул. Соскользнул на пол. Она подобрала его и открыла полученное сообщение: «Doma ok. 23.45. Mogu srazu v Skype. Tebe ne pozdno?»

«Нет, не поздно», — набрала Полина. — «До скорого».

В половине двенадцатого она поднялась на третий этаж. Прошла в свою комнату. Сёрен засел внизу, в гостиной, с очередной книжкой про Вторую мировую. Катьку загнали спать, смыв горючие слёзы. Не прошёл кто-то из них в финал. Кто-то из эриков и дэнни.  Даже двадцать три Катькины СМСки не помогли.

А Лив так и не приехала на выходные из Евле. Младшая дочка Сёрена. Обещала и не приехала. И кто ж в неё бросит камень. Тут дыра и детство – там город и последний год гимназии. Полина ездила к ней в гости перед Рождеством. Как вошла в квартиру, чуть не разревелась от романтики. Две соседки-ровесницы, график уборки ванной, общая кухня с плакатом Регины Спектор. На холодильнике стихи помадой – про жизнь и смерть. Полина глотала чай, одурев от светлой зависти,  а девчонки ныли, что в квартире напротив живёт хмырь, которого они один раз попросили взять им спиртного для вечеринки, сдуру, и теперь он шутит шуточки и слюну пускает, если попадёшься ему в подъезде. Полина видела это чмо со скользкими глазами, когда поднималась по лестнице. Нет, объявила она. Так не пойдёт. И пошла купила им шесть коробок вина про запас. На кассе у неё в первый раз за всю шведскую жизнь попросили документы. Наверное, кассиры в Евле дотошней. И всё равно: шла с пакетами из магазина, как с пятёркой в зачётке. Представляла, что прохожие смотрят на неё и не замечают, сколько лет она живёт по эту сторону двадцати одного года.

В комнате на третьем этаже сладко пахло деревом. Как всегда. Полина включила компьютер. Запустила скайп. Двадцать минут чередовала фейсбук и новости, посматривая в непроглядное окно перед столом. Днём там появлялось озеро. Пятна электричества в небе по бокам оказывались вершинами холмов.

Звонок выскочил поверх фейсбука в 23.52. Полина выбрала «Svara med video». Надела наушники.

— Привет, Тань, слышишь меня?

— Да, отлично слышу, привет. А ты меня?

— Тиховато. О, зато вижу теперь.

Чёрный квадрат посреди экрана наполнился женским лицом в очках. Позади лица зернился мрак. Единственный источник света тлел где-то внизу, и было трудно решить, изменилось ли это лицо с прошлого раза.

— Хорошо выглядишь, — сказала Полина.

— Ты, я гляжу, тоже… Так лучше?

— Да, гораздо лучше.

— …Щас, секунду, — женщина ненадолго исчезла из квадрата. Вернувшись, первый раз улыбнулась. — Ну, как дела, подруга?

— Да как сказать, чтоб ты не завидовала… Так-то нормально всё. На работу по специальности устроилась – это в ноябре ещё. Катька растёт, как на дрожжах. Сёрен скрывает недостатки…

— Зверушек опять лечишь? — женщина в квадрате качнулась ближе к камере.

— Лошадок. У нас все хорошие девочки на лошадках катаются. Ну, и скотину местную по вызову, прямо на фермах. Каждую неделю топчу навоз в резиновых сапогах. Пришлось, видишь, профиль сменить…

—  Романтично-то как! Коровки в хлеву…

— Ага, видела б ты этот хлев. Там приборов больше, чем у тебя в университете. Как наука, кстати? Раскрыта тайна сознания?

— А как же. Почти, — женщина сняла очки и принялась тереть глаза. — Ещё лет двести в том же духе – и всё будет ясно, как день… Метцингер мой, правда, оптимизмом пышет. «Нье польше пья-ти-дье-сяти льет, Танья», — сказала она с немецким акцентом из плохого кино про войну. — А я что, против, что ли? «Как скажете, Томас»…

— Он у тебя по-русски заговорил?

— Нет, придуриваюсь просто… Слууушай. У меня же защита в конце апреля. Приезжай, а? Помашешь флагом в заднем ряду. Остановиться у меня можно…

— Уже защита?! Какая ж ты, Тань, молодец…

— Что значит «уже»? Пять лет! И это ещё с опозданием на год. Прошлой зимой должна была закруглиться. Причём закруглилась, самое смешное. Дописала, сдала последний раз Метцингеру на растерзание. Ура, думаю. И тут, блин, все как с цепи сорвались. Кааак наоткрывали новых данных, напубликовали, – хоть в топку всю диссертацию. Начинай с начала. Целый год кромсаю, правлю. По ночам рыдаю, как Анна Каренина последняя. Кошмар, да?

— Кошмар, — охотно согласилась Полина. — Какого числа, говоришь?.. — она кликнула дату, чтобы открыть календарь.

— Двадцать второго апреля. Это пятница будет. Приезжай обязательно. Папа тоже приедет из Питера. Познакомитесь наконец…

— Спасибо, — Полина закрыла календарь. — Попробую отгул выпросить. Должны дать. Если массовый падёж скота не начнётся…

— Никакого падежа! Или падёжа?.. Всякий падёж отменяется до конца весны. Очень тебя буду ждать.

— Очень буду стараться.

— …Ну что, — женщина в квадрате бодро мигнула. — Раз уж о скоте заговорили. Вернёмся к барану нашему. Что с ним стряслось?

Полина не ответила. Несколько секунд она глядела на клавиатуру.

— Извини, — сказала женщина другим голосом. — Извини. Дурацкая шутка. Как обычно. Язык без костей…

— Да нет, я не обиделась, — Полина оторвала глаза от клавиатуры. — Мне-то чего обижаться… Просто… — она закусила губу, подыскивая слова. — Жалко на него было смотреть сегодня. Не только сегодня, конечно… Но я не об этом с тобой хотела – не совсем об этом. Мы в кино с Сёреном ездили. В местный центр цивилизации наш. После кино пошли в кафе – там рядом всё, в одном здании. Поднимаемся на второй этаж и видим: Мишка сидит, один. Перед ним кружка кофе пустая. И перчатки лежат кожаные. Я вначале не обратила внимания – думала, его перчатки… Он, как меня увидел, задёргался сразу, занервничал. Глаза забегали. Вообще, дёрганый был с самого начала. Пришибленный какой-то… Мы к нему подсели – не мимо же проходить, правильно? Завели нечто вроде разговора. Тут я замечаю, что перчатки женские. Дешёвые такие женские перчатки, поношенные. Пахло от них духами забористыми какими-то – я уж не помню, когда такое нюхала последний раз. Я ему и говорю: «Миша, ты со спутницей здесь?» Думаю: она отошла, а мы тут припёрлись, как танки, раскинули задницы сразу. Он смотрит на меня заячьими глазами. «Да ты чтооо! я одииин! перчатки забыл кто-то!» Только что руками не замахал. «Персоналу», — говорит, — «надо отдать». Ну, я подозвала официанта, отдала ему перчатки. «Вот», — говорю, — «забыл кто-то». Мишка смотрит, как уносят перчатки эти, и у него, ты понимаешь, страсти Христовы на всю физиономию. «Ты», — говорит, — «ты всё всегда знала. Признавайся, что ты всё всегда знала». Я дурочку включила, естественно: «Что я такое знала, Миша? У тебя всё в порядке?» И так далее. Вижу: он хочет договорить что-то, распирает его, но не может, боится. В общем, вскочил со стула, пакеты свои в охапку и убежал. То есть буквально: убежал. Официанта сбил с ног на лестнице. Мы-то досидели, конечно, с Сёреном, доели своё. Пока жевали, я соображаю: мать моя женщина, суббота же. Все магазины в четыре часа закрылись. А у него же из пакета одежда торчала купленная. Две сорочки в прозрачной упаковке, под ними ещё что-то. Нет, я не уверена, конечно, на сто процентов. Но, похоже, понимаешь? Он три часа сидел над этими перчатками, понимаешь? Как минимум, три часа…

— Понимаю.

— Как его раньше колбасило… — Полина качнула головой. Снова уставилась в клавиатуру. — Это пустяки всё, конечно, по сравнению с тем, что раньше. Но тогда не было его жалко ни капли, в Питере. Тогда – как ты его будешь жалеть, дерьмо это? Смотрела и радовалась: так тебе, тварь, так тебе…

— Он – ты имеешь в виду, он изменился?

— Да изменился, конечно… Ты как предсказывала, так и изменился. Но тут же дело в том… Пока с дерьмом живёшь, себя же в первую очередь жалеешь. Пока он перед тобой каждый день, ты понимаешь? Держит тебя за мебель и врёт, врёт, врёт, врёт, гадина, без конца врёт, даже когда незачем врать совершенно – всё равно врёт, по привычке. Не видит тебя в упор и не слышит, а когда слышит, огрызается, как собака. Ты увольняешься, дома сидишь два года, над его дочкой трясёшься с утра до вечера, к дедушке с бабушкой её таскаешь, терпишь всё это мракобесие, которое из его папаши лезет, поддакиваешь, ах, как вы всё правильно говорите, Виктор Петрович. По вечерам ещё жалеешь Мишеньку. Мишенька много работает, Мишенька устаёт, у Мишеньки начальница стерва, которую никто не трахает, да да да да. А это дерьмо едет к своему Игорюхе, чтобы нажраться, чтобы нажалобиться, как его никто не понимает, какая жена ему досталась сука унылая. Да я же тебе всё рассказывала, столько раз всё рассказывала – ты же помнишь?

— Помню.

— …А потом – когда не надо больше виться вокруг него, выворачиваться под него, – ты же видишь его по-другому. Да, дерьмо. Но кто там из них не дерьмо? Сколько ты там видела, которые не дерьмо? Он же там принц в белом халате на общем фоне.

— Есть такое.

— …Смотришь на него теперь: вот он сидит перед тобой, пингвин этот, – сидит, как мешок с воспоминаниями, глаза тусклые. Понурый, толстый, из ушей волосы торчат во все стороны. Думаешь: Полинка, да ты же сама не дала ему вырасти. Сначала мама его пасла, потом Лена эта его пасла, с которой он жил. Потом я следила, чтоб уши у него чистые были…

— Эээ, подруга, так ты далеко зайдёшь, — усмехнулась женщина с экрана. — Перепихивать ответственность можно до Большого взрыва. Помнишь, мы с тобой об этом говорили, в Питере ещё?

— Помню, Тань, всё я помню, — Полина поморщилась. Вернулась к оставленной мысли. — Он же тут живёт, как в анабиозе. Днём работа, вечером сериалы. Порнуха в интернете. Ходит иногда к соседу футбол смотреть. Летом на рыбалку с ним же… Всё, больше ни одного приятеля. Прошлой зимой Игорюха его ненаглядный сподобился в гости приехать. Так Мишка, пока его ждал, месяц радовался, как ребёнок. Ты бы видела…

— Представляю, — женщина снова сменила тон голоса. — Полин, я всё это представляю. Все мы выкидыши случая. Рабы обстоятельств. Каждого можно пожалеть, если отойти на безопасное расстояние. Можешь меня не убеждать – я с этой теорией уже давно согласна. Давай с практикой разберёмся и будем жить дальше, да? Мы же обе этого хотим, я правильно понимаю?

— Да правильно, правильно…Только ты – ну, побудь же ты человеком, Лоханкин. Послушай ты меня. Или кому я это буду рассказывать? Сёрену?

— Извини. Ты права. Извини меня. Я тебя обязательно послушаю. Приедешь, и мы с тобой засядем на всю ночь, на моей штрассе заведение есть. Как раз для таких случаев. Хорошо, Полин?

— …Хорошо.

— Отлично. Ладно, давай смотреть, какие у нас варианты. Варианты у нас прежние, — женщина стала загибать пальцы перед камерой. — Ничего не рассказывать. Рассказать всё, как было. Рассказать, но не как было. Например, скормить ему легенду, которую ещё в Питере придумали. Так? — она убрала руку с тремя загнутыми пальцами.

— Так.

— Значит, варианты не изменились. Изменились обстоятельства. Он что-то подозревает – раз. Тебе его жаль – два. Так?

— Так.

— И ты хочешь знать моё мнение?

— Хочу.

— Хорошо, — женщина помолчала. — Мнение у меня тоже, в принципе, прежнее. Ты говоришь, он три часа сидел на карауле у чьих-то перчаток. Такие эксцессы, разумеется, впечатляют, особенно через восемь лет, но вечно это тянуться не может. Чисто физиологически, да? Я уверена процентов на девяносто восемь, что это последний был приступ такой интенсивности. Скорее всего, запах перчаток его зацепил. Говоришь, духи какие-то ядрёные, да? Я помню, мне на Новый год клиентка сунула набор туалетной воды. Вонючей какой-то воды дешёвой, с диким содержанием спирта. Я ею потом руки ополаскивала для дезинфекции. По-моему, в том году как раз. Может, этот запах и застрял у него голове? Ты же знаешь, как обонятельная память по шарам бьёт.

— Знаю.

— Ну вот…  Дальше. Ты говоришь, он догадался о чём-то. Ну, допустим. Догадался. О чём? Так я тебе скажу, о чём. Что любая нормальная баба чует нутром, когда мужик ходит налево, – вот о чём. Если б он сериалы смотрел для другой целевой аудитории, эта страшная тайна ему бы раньше открылась, да? Ладно. Лучше поздно, чем никогда. Ты говоришь, его распирает от новых знаний. Ну, допустим, распёрло его до точки кипения. Что он тебе скажет? «Я знаю, что ты скрыла от меня, что ты знала, что я по бабам бегаю! Умри, несчастная!» Страшно, аж жуть, да?

Полина нехотя рассмеялась.

— И наконец. Что касается жалости.

Сказав это, женщина в квадрате снова сняла очки. Куда-то положила. Закрыла руками глаза, как будто собиралась объявить: «Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать».

— Представь, что ты ему всё рассказала, — услышала Полина вместо считалочки. — И вот он сидит и знает, как он оказался в Швеции на самом деле. Знает, откуда реклама скандинавских языков. Знает, кем была его Вера Кукушкина. Куда она исчезла. Какими мотивами руководствовалась. Представь себе это. Просто представь.

Женщина выдержала паузу, не отнимая рук от лица.

— Ну? — она убрала руки, чтобы вытаращить на Полину измученные глаза. — Что скажешь? Как жальчЕе? Так? Или эдак?

Полина заметила, что уже секунд восемь не дышит. Нервно втянула в лёгкие побольше воздуха.

— Всё равно, — она нерешительно покачала головой.

— Что «всё равно»?

— Я врать больше не хочу… Об этом хотя бы, — поспешно добавила Полина. — Поэтому я и хотела с тобой… Я помню все наши варианты. Все возражения. Со всем согласна. Просто врать больше не хочу. Тошно стало, ты понимаешь? Раньше просто гаденько было, терпимо, а теперь тошно. Не хочу больше. Мы с тобой договорились в самом начале: только вместе, только по общему решению. Если обе согласны, тогда рассказываем. Был же такой уговор?

— Да. Был.

— Ну так вот. Моё решение ты знаешь. За тобой слово. Я ничего ему не скажу, пока ты не дашь отмашку. Если не дашь – никогда ничего не скажу. Как договаривались.

Женщина молчала, размеренно хлопая усталыми глазами.

— В общем, дай мне знать, если надумаешь, — сказала Полина, не дождавшись ответа. — Или сама ему напиши. Или позвони. Я могу тебе дать…

— У меня есть, — перебила женщина. — И адреса, и телефоны, — от слова к слову её голос делался громче. — Хорошо. Я подумаю. Скоро тебе сообщу.

— Спасибо, Таня, — заулыбалась Полина. — Спасибо тебе большое! — ей не хотелось заканчивать разговор на ледяной ноте. — Извини, что побеспокоила в субботу вечером. За приглашение – спасибо большое за приглашение! Обязательно постараюсь…

— Не за что. Не за что, Полин. Да, — она коротко кивнула. — Приезжай. Прости, если я колючая сегодня. Устала. Прости. Всего хорошего тебе. До связи.

Таня схватила мышку и кликнула «Auflegen» – молниеносно, чтобы Полина не успела больше сказать ни слова.

Откинулась на спинку стула. Откатилась до середины комнаты.

Без очков, оставшихся на столе, при жидком свете игрушечной лампы, прикрученной к ноутбуку, комната казалась почти домашней. Почти как у папы, если в окно не смотреть. Частоколы книг на полках слипались в неровные полосы – ближе к столу цветные, дальше от стола чёрно-серые. Как всегда. Чтобы выключить иллюзию цвета, хватало смехотворной разницы в освещённости.

Таня встала, надела очки и прошла на кухню. Включила свет над плитой. Поколдовала у кофеварки. Пока та шипела и чавкала, стряпая двойной эспрессо, Таня подошла к окну. Внизу, перед ночным заведением на другой стороне улицы, кучковались курящие люди. Чуть поодаль человек мужского пола в ярости пинал фонарный столб. Другой человек того же пола жался к стене здания, ощупывая разбитое лицо. Рядом скучали трое полицейских. Они ждали, когда первый выдохнется, чтобы забрать его в участок.

Кофеварка сообщила, что напиток готов. Таня взяла тёплую чашку, выключила свет над плитой и вернулась в комнату, осторожно ступая в полумраке. Ногой подпихнула стул поближе к столу. Села. Создала и открыла файл под названием «Миша». Закрыв глаза, пару минут пила кофе вслепую.

Выпив кофе, начала писать.

письмо Тани

«Здравствуйте, Михаил.

Вы не знаете меня. Строго говоря, я тоже не знаю Вас. То «я», тот сгусток воспоминаний и склонностей, который сейчас читает этот текст Вашими глазами, наверняка отличается от человека, с которым «я» в последний раз говорила в 20… году. Моё «я» тоже изменилось за прошедшие восемь лет, местами до неузнаваемости. Но коль скоро на этой погрешности, далеко не всегда допустимой, завязано всё человеческое общество, я не буду биться лбом в стену. Я не буду пытаться залатать неадекватности человеческого языка. Отсюда и до конца письма «я» это я, а «Вы» это Вы. Независимо от места, времени или настроения.

Меня зовут Татьяна Эдуардовна Бельская. С января 20… года я аспирант философского факультета Университета Иоганна Гутенберга в городе Майнц, где я живу чуть больше семи лет. 22 апреля состоится защита моей диссертации, посвящённой глобальным расстройствам схемы тела (прежде всего, аутоскопии и других видов «выхода из тела», out-of-body experience), а вернее, толкованию таких явлений в свете репрезентативного понимания сознания. В своей работе я использую данные клинических наблюдений искусственно вызванной аутоскопии и родственных ей состояний у пациентов с нарушениями функций головного мозга, а также у здоровых субъектов. Моя страница на сайте университета: http://www.philosophie.uni-mainz.de/phd/belsky/. Там Вы найдёте мою фотографию, ссылки на публикации, а также номер моего рабочего телефона и время, когда я бываю на факультете. Кроме того, достоверность информации, изложенной выше, Вам сможет подтвердить мой научный руководитель, профессор Томас Метцингер (http://www.philosophie.uni-mainz.de/metzinger/), человек приветливый и относительно доступный, несмотря на известность и занятость. Он прекрасно говорит по-английски.

Я пишу Вам, потому что я, Татьяна Бельская, сыграла в Вашей жизни роль женщины по имени «Вера Кукушкина».

Вы уже знаете, откуда взялось это имя: из учебника философии, который написал мой отец, Эдуард Борисович Бельский. Сейчас я расскажу всё по порядку, но одну вещь, для меня очень важную, надо пустить без очереди: в апреле 20…, когда Вы пришли в гости к моему отцу, он ещё ничего не знал о моих похождениях под именем Веры Кукушкиной. Что дурачила Вас именно я, отец догадался во время вашего разговора. Свои догадки он решил оставить при себе. Тем самым он невольно подыграл мне и ввёл Вас в заблуждение, но поверьте: он не хотел Вас обманывать; он всего лишь опасался за мою безопасность. Надеюсь, Вы сможете понять и простить его.

Кое-что из того, что Вера Кукушкина рассказывала Вам о себе, было взято из жизни Тани Бельской. Я действительно родилась в 19… году в городе Бежецк Тверской области. Там жили родители моей матери, и наша семья гостила у них каждое лето. Я действительно работала массажисткой, меня действительно занимала и, как видите, продолжает занимать трудная проблема сознания, и я по-прежнему считаю, что на свете нет ничего вкусней крыжовенного варенья с батоном «Здоровье». Всё остальное про Таню Бельскую придётся рассказать теперь.

Я выросла в Ленинграде/Петербурге, в квартире на Тамбовской улице, где и сейчас живёт мой отец. Моя мать умерла от аллергического шока во время операции, когда мне было десять лет. Ещё до её смерти, сколько себя помню, отец вёл со мной регулярные диалоги в сократовском духе. Он усаживал меня в кресло в своём кабинете, садился напротив, и мы обсуждали какую-нибудь насущную проблему из моей жизни: почему не у всех девочек есть гэдээровские куклы, в каких случаях можно ябедничать, зачем родители врут про Деда Мороза, нужно ли объяснять другим детям, что Деда Мороза не существует, и т. п. Как Вы понимаете, с другими девочками папы так не разговаривали, и я чувствовала себя особенной, мне жутко нравились эти сеансы бытовой философии. А после смерти мамы философия надолго превратилась в моё чуть ли не единственное увлечение (к несказанной радости отца, который не владел никакими методами воспитания, кроме философской беседы).

Когда отец был дома, я донимала его вопросами. Когда его не было дома (а он постоянно пропадал на работе), я торчала в его кабинете, поглощая книжку за книжкой. Не всё мне нравилось, многое я бросала на первых же страницах. По сей день, например, я не осилила ни одной работы Канта, кроме раннего трактата по космологии, а Гегель по-прежнему кажется мне воплощением всего, чего в философии быть не должно.

Но попадались и тексты, которые буквально завораживали. Навскидку:  декартовские «Рассуждения о методе», двухтомник Юма, Локк почти весь, подборка статей Мамардашвили (машинописных, с едкими ремарками отца на полях); «Человеческое познание» и «Почему я не христианин» Рассела. Также взахлёб читала античных авторов: Аристотеля, Лукреция, Сенеку, Боэция. (Благодаря Боэцию поняла, как можно упиваться автором, не соглашаясь с ним. Надо всего лишь притвориться на время чтения, что соглашаешься.)

Несчётное число раз перечитывала диалоги Платона: в старых, пахучих изданиях с пространными комментариями, в сочных, вычурных переводах – с оборотами вроде «немало говорил нынче в мою пользу» и «не шумите, о мужи афиняне», со всеми лирами, Алкивиадами, игральными черепками. «Апологию Сократа» я знала наизусть. Прибежав из школы, пока отец ещё был на работе, забиралась к нему на стол и декламировала в окно: «Замечал я, что делаюсь ненавистным, огорчался этим и боялся этого…» Представляла перед собой насупленное сборище бородатых мужчин в хитонах. Отец поймал меня однажды за этим занятием. Я, не слезая со стола, с жаром начала расписывать, как здорово было бы жить в Древней Греции, не то что в нашей убогой современности, и что уж я бы уговорила Сократа не пить настойку цикуты, если б там жила. Отец посмеялся и объяснил, что в Древней Греции я бы рожала детей и варила чечевичную похлёбку, а философия обрывочно доносилась бы до меня из мужской половины дома, где мужи-афиняне возлежали бы среди чаш с разбавленным вином и грезили о мальчиках с первым пушком на губах.

Учебник с Верой Кукушкиной, разумеется, я тоже знала чуть ли не наизусть – и диалоги, и пояснения. Писала к нему нескончаемые продолжения в общих тетрадках, вводила новых персонажей из числа одноклассников и отцовских знакомых. Некоторые из моих диалогов отец даже давал студентам; можете себе представить, как я этим гордилась!

На философские факультеты всегда идут самые наивные или самые отчаянные, а в то время, когда я закончила школу, такой выбор профессии вообще казался то ли эпатажем, то ли безумием. Но я о других вариантах даже не думала. Чтобы не слыть папенькиной дочкой, поступила в МГУ. Сознательно выбрала специальность «Философ-преподаватель»: без изысков, без каких-либо перспектив профильного трудоустройства вне вузовских стен. Отец робко пытался меня образумить, но куда там.

Как и всякий юный энтузиаст, без разбору обчитавшийся книжек, я пришла в университет с пылкой кашей в голове (махровый позитивизм + невнятный дуализм, а прочее вообще не поддавалось определению). Но главное, я пришла туда со специфическими представлениями о том, как делается философия. Разумеется, мой отец всю жизнь был академическим философом; он прекрасно знал, что пресловутый поиск благородных истин, когда он вообще происходит в университетах, происходит среди политики, бюрократии, интриг, предрассудков, жалких амбиций, мелочных обид – среди элементарной косности и глупости, наконец. Всё это мало касается первокурсников, но, к сожалению, есть ещё и вузовская рутина, конвейерное обучение выхолощенным абстракциям. К такому я была совершенно не готова. После многолетней сократовской педагогики на дому сама идея «академической философии» казалась мне бессмысленной. Я читала заумные статьи и толстые книжки, я даже представляла, как их можно писать. Но больше всего мне хотелось бродить у меняльных лавок на афинском рынке и распутывать концептуальный бардак в головах рядовых граждан. Я была уверена: только такой философией стоит заниматься. Всё остальное – магические пассы над остывшим трупом.

Сдав четыре сессии, я бросила МГУ и на десять лет вернулась в Петербург. В ту осень, когда Вы познакомились с Верой Кукушкиной, это время казалось мне «потерянным десятилетием». Первый год я вообще просидела на кассе в «Доме военной книги». Все знакомые перевалили экватор, а я выбивала чеки, краем глаза читала Макса Фрая и чувствовала себя тупой недоучкой.

В конце концов я взяла справочник абитуриента, выписала на полоски бумаги все факультеты СПбГУ, кроме философского, скомкала, бросила в вязаную шапочку и вытянула факультет психологии. Поступила и проучилась все пять лет, без троек и без особого рвения, если не считать курс Алабердова по психологии сознания. Я на тот момент уже усвоила, что только дурак или гений берётся за все проблемы сразу, но ещё надеялась оказаться гением, а потому считала, что копаться в чём-то одном мелко. Алабердовская психология сознания везде упиралась в философию сознания, и под конец курса меня осенило: так вот он, тот самый вопрос, ради которого не стыдно сузить горизонты.

Во-первых, поняла я тогда, решение проблемы сознания, каким бы оно ни оказалось, автоматом снимет целый выводок вопросов в онтологии, хорошенько проветрит теорию познания, перетряхнёт этику, так или иначе повлияет вообще на всё – от физики до теологии. Во-вторых, решить эту проблему классическими философскими методами никак не возможно. Химеры вроде «личности», «самости»  или «свободы воли» разгоняются простыми логическими выкладками, но с сознанием такой номер не проходит – как его ни называй, оно всё равно себе существует. Чтобы справиться с ним, нужна когнитивная психология, нужна нейрофизиология, нужна физика – нужен, короче говоря, необъезженный зверь по имени «междисциплинарный подход».

Через год после встречи с Вами эти мысли привели меня в Майнц, но тогда они остались последним рецидивом интереса к научной карьере. Я не пошла в аспирантуру и ни единого дня не проработала психологом. Ещё на втором курсе психфака я окончила курсы массажистов и стала заниматься тем, чем занималась Вера Кукушкина.

Постепенно моя клиентура пустила корни и разрослась. Может быть, Вы помните: Вера рассказывала, что небедные дамы не могут устоять перед скромной массажисткой с хорошей дикцией, питерской пропиской, высшим образованием и элементарными знаниями психологии. Я могла купить себе всё, в чём нуждалась. Помогала отцу ездить на конференции, которые не мог оплатить факультет. У меня не было никакого стимула заниматься чем-то иным.

Так я прожила до лета 20… года. Работала, подучивала языки, почитывала случайную литературу на тему сознания. Трудно сказать, как долго тянулась бы такая жизнь по инерции, если бы в августе того года я не влюбилась.

Подробности банальны. Мы познакомились на свадьбе моей подруги. Он казался красивым и нестандартным. Темнил о своей биографии. Важно одно: месяц спустя, в конце сентября, он исчез. Как выяснилось позже, просто уехал: компания предложила ему место в Москве, он согласился, снял там жильё и укатил, не сказав ни слова никому из питерских знакомых. В один прекрасный вечер бабьего лета я пришла на Таврическую, где он жил в корпоративной квартире, и мне никто не открыл дверь. Я несколько раз звонила ему – он не брал трубку; я слала сообщения – он не отвечал. Недели две я была в состоянии, которое Вам хорошо известно. Меня и раньше бросали, один раз очень болезненно, но от меня никто не исчезал.

На этом фоне у меня разболелся зуб. Я несколько дней терпела. Потом одна из моих дам отменила сеанс в последний момент, когда я уже ехала к ней. Я поняла, что это мой шанс сходить к зубному. Попросила водителя остановить на Комендантской площади. Я много раз видела Вашу клинику из маршрутки.

В регистратуре мне сказали, что у врача Ветренко есть окно на одного пациента без предварительной записи. Я согласилась подождать двадцать минут. Пока ждала, девушки открыли мне карточку и ввели в базу данных. У каждого есть свои маленькие иррациональные бзики; один из моих заключается в нежелании раздавать направо и налево своё настоящее имя. Базы данных в коммерческих и государственных организациях – необходимое зло, но я не люблю с ним мириться. Я была уверена: если и вернусь в эту клинику, то максимум раз или два. В таких случаях я всегда берегу своё имя. Сейчас у меня в запасе с десяток произвольных имён и фамилий, но тогда, в Петербурге, я чаще всего представлялась Кукушкиной Верой Платоновной.

Вы, наверное, помните, что я расплакалась у Вас в кабинете, потому что у меня не было с собой денег. Вы внесли за меня всю сумму, и мы встретились на той же неделе, чтобы рассчитаться. С первой минуты нашей встречи было ясно, что Вы хотите со мной спать. Однако я согласилась пообедать с Вами, потому что была голодна, и в любом случае не позволила бы Вам напроситься на новую встречу. Во время обеда вы чем-то меня удивили; к сожалению, не помню, чем именно. Может быть, сказали меньше истёртых пошлостей, чем я от Вас ожидала. Может быть, как-то внятно отреагировали на мой рассказ о проблеме сознания.

Хорошо помню другое: на лице у Вас было написано большими буквами, что Вы женаты, но очень надеетесь, что речь об этом не зайдёт, потому что если зайдёт, то придётся врать, а врать как бы нехорошо. Я не видела повода быть с Вами Татьяной Бельской. А потом, когда Вы удивили меня, было поздно. В Ваших глазах я была уже не просто Верой Кукушкиной; я была аспиранткой философского факультета, апостолом профессора Бельского, нервной исследовательницей тайн сознания.

Хуже того, я поняла, что роль эта мне дико нравится. Смутно помню, что я тогда ела (в какой-то блинной мы сидели?), но помню, как вилка в моей руке дрожала от эйфории. Впервые за много дней я даже краешком мысли не думала о человеке, который исчез от меня в Москву. Думала только, что и дальше хочу быть аспиранткой профессора Бельского, хочу писать диссертацию о трудной проблеме сознания, хочу быть взбалмошной и академичной одновременно, – особенно если требуется для этого всего лишь врать какому-то случайному человеку, который поверит во что угодно, пока есть надежда затащить тебя в постель.

Тогда я спросила Вас в лоб, кем работает Ваша жена. Не помню, что творилось при этом у меня в голове, но могу представить: «Если домохозяйка, если пиарщик, если рекламщик, если всё-таки отсутствует, тогда никаких нравственных дилемм. Побуду пару месяцев Верой Кукушкиной в жизни отдельно взятого стоматолога». Несмотря на тридцать лет жизни и книжек, я, как видите, полагала, что люди бывают разного сорта. Одни явно заслуживали лжи, другие не заслуживали её ни при каких обстоятельствах, а сортировали себя все сами – по профессиональному признаку.

Хорошо помню выражение почти детской обиды на Вашем лице: мол, ну об этом-то зачем? Потом Вы признались, теперь уже к моему огорчению, что жена у Вас ветеринар. Профессиональный признак не давал желаемого результата, но оставалась возможность, что Ваша жена просто неверно себя отсортировала. Я спросила что-то вроде: «Правда? Ветеринар? Случайно не Лена Ветренко? Из Института ветеринарной биологии?» Клюнув на это, вы сообщили мне, что нет, её зовут Полина и работает она в маленькой ветеринарной клинике на Бухарестской. «Недалеко от дома», — обронили Вы.

Дня три я гадала, что же проще: ехать выяснять сорт Вашей жены, с неизвестным исходом, или сразу искать другого любовника для Веры Кукушкиной. Снова и снова прокручивала в уме список Ваших достоинств: 1) неглупый, но и не семи пядей во лбу, 2) нестрашный, но и не в моём вкусе, и при этом 3) женатый, 4) трусоватый, 5) в меру обходительный, 6) уже ест меня глазами, 7) уже вовсю косится на мои ноги. В конце концов рассудила, что Вы слишком точно вписываетесь в роль – жаль упускать. Оставалось только надеяться, что Ваше жена не вызовет у меня ни симпатии, ни уважения, ни сожаления.

Не помню, сколько прошло дней, прежде чем я выбралась к Полине. Помню только, что всё это время получала от Вас СМСки с шуточками и комплиментами, ни к чему не обязывающими, и отвечала в том же духе. Когда я входила в клинику на Бухарестской, как раз пришло очередное сообщение. Прочитать его сразу я не успела – к Полине записалась на половину второго, не рассчитала дорогу и уже опаздывала минут на пять. Полина встретила меня у входа, в комнатке, где у них была зооаптека. Она удивилась, что я одна, без четвероногого друга, но провела прямо в смотровую. Там, если Вы помните, больше и некуда было проводить, в их крошечной клинике.

Я представилась Татьяной Бельской. Рассказала свою легенду, нарочито абсурдную: что я физиолог и что беру интервью у практикующих ветеринаров, поскольку пишу диссертацию о предельной скорости падения кошек – с целью постичь страшную тайну их завидной способности валиться с пятого этажа и, отряхнувшись, бежать дальше. Полина внимательно слушала меня, улыбаясь одними глазами, но под конец расхохоталась. Насмеявшись, посоветовала мне с моим научруком посмотреть разгадку в интернете, а в сэкономленное время заняться чем-нибудь «по интересам». Добавила, что предельная скорость средней кошки («в условиях земной гравитации») составляет чуть меньше сотни км/ч. Остальное я не помню. Сама Полина уверяет, что вкратце изложила мне всё, что должен знать образованный котовладелец о выравнивании тела при помощи хвоста, об амортизирующих свойствах кошачьих лап, а также об отношении контактной площади лап к массе тела.

Полина не оправдала моих гнусных надежд. Передо мной сидела обаятельная, умная, спокойная женщина, которая знала своё дело и обладала хорошим чувством юмора. Под конец она пожелала мне удачи в выборе новой темы. Она сказала даже, что мне не нужно платить за консультацию, раз уж я отняла у неё всего пятнадцать минут, да ещё и повеселила, а других посетителей на это время всё равно не было.

Я поблагодарила её и, кажется, поднялась, чтобы уйти, когда вспомнила про Ваше сообщение. Не знаю, помните ли Вы его: «Природа моего сознания мне не известна, но предназначение очевидно – устремляться мыслью к Вам, Вера». Я достала телефон и пробежала глазами Ваши слова, пока Полина стояла рядом, терпеливо улыбаясь. Я поняла, что не могу просто взять и уйти от неё с этим. В моей голове образца 20… г. всё выглядело предельно просто: Полина была человеком первого сорта, а значит, никто не имел права ей врать – и уж точно не потенциальный любовник Веры Кукушкиной, вроде Вас. Я прочитала сообщение вслух. Я сказала, кто автор. Я попросила прощения за ложь и вполголоса объяснила настоящую причину своего визита.

Хорошо помню, что Полина восприняла это совершенно спокойно, разве что перестала улыбаться. По её предложению, мы вышли на улицу, где нас не могли подслушать её коллеги. Во дворе, у гигантской кучи листьев на обочине проезда, поёживаясь от ветра, я подробно рассказала Полине про наш обед, зачитала все Ваши СМСки, призналась, что планировала эпизодически спать с Вами и морочить Вам голову, пока не надоест. Полина куталась в плащ, накинутый поверх белого халата, кивала и, возможно, не говорила ни слова – во всяком случае, я не помню. Помню, как я сказала всё, что могла сказать, и долго вглядывалась ей в лицо, опасаясь то ли истерики, то ли агрессии. Вглядывалась, пока не услышала: «Мне нравится ваш план, Таня».

Позже, когда мы с Полиной встречались в другой обстановке, она, конечно, много рассказывала. О Викторе, которого ради Вас бросила. О Лене, с которой Вы продолжали встречаться два с лишним года после свадьбы. О брезгливом равнодушии, которое Вы чередовали с простым равнодушием. О беременности, из-за которой она не ушла от Вас, когда в первый раз собиралась уйти. Хотите других подробностей – спросите у неё сами. Мне, по большому счёту, было всё равно, почему Полина Вас ненавидит. Она хотела напоследок сделать Вам больно, а я хотела побыть полноценной Верой Кукушкиной. Наши интересы совпадали.

Знакомая Полины, Ира с какой-то грузинской фамилией, уезжала на полгода в США и сдавала комнату в центре, которую купила незадолго до того. Так Вера Кукушкина поселилась на улице Радищева. Первые три месяца оплатила я; весной, уже по возвращении хозяйки, Полина доплатила остальное. Я не жила на Радищева постоянно, хотя и старалась ночевать не меньше трёх раз в неделю. Полина появлялась по вечерам, если удавалось отвезти дочку бабушкам-дедушкам. Она бы честно сказала Вам, что ездит к подруге, но Вы ничего не спрашивали.

Хозяйка оставила жильё в идеальном порядке, что, разумеется, было не к лицу Вере Кукушкиной. Из едва обжитой комнаты деловой девицы, улетевшей доучиваться в Бостон, мы соорудили берлогу сумасбродной аспирантки философского факультета. На наше счастье, хозяйка даже обои не успела переклеить, не говоря уже о евроремонте, да и мебели у неё было совсем немного: безликий шкаф, половинка стола от прежних владельцев,  офисный стол из «ИКЕИ», несколько стульев оттуда же. Стол из «ИКЕИ» мы временно перетащили к соседу дяде Гере; новые стулья выменяли у него же на старые – расшатанные и поцарапанные. Затем я выпросила у отца письменный стол из его кабинета – тот самый, на котором декламировала в детстве «Апологию Сократа». (Божилась отцу, что через три месяца верну, но стол развалился, когда мы в марте спускали его по лестнице.) Полина нарыла где-то антикварный компьютер с Windows 95. Знакомые охотно сплавили мне старый диван вместе с накидкой и подушками (хозяйка Ира спала на стимулирующем матраце, который сворачивался и убирался в шкаф). Последний штрих внёс дядя Гера, причём по собственной инициативе. Так и вижу, как он просовывает голову в дверь и говорит: «Девушки, я тут журнальный столик бесхозный подобрал на рынке. Не хотите принять в ансамбль?»

Подготовив декорации, мы написали сценарий Вашего романа с Верой Кукушкиной. Целый вечер сидели с Полиной за половинчатым столом, вооружившись календариками. Старались обсудить всё до мельчайших подробностей. Общий план до сих пор помню назубок:

11 декабря. Кофе на Кирочной, секс, выдача ключей.
19 декабря. Секс. Массаж. Разговоры о юности.
26 декабря. Предпразднование НГ. Секс. «Как всё складывается в жизни». Философия.
14 января. Чай с вареньем и дядей Герой, без секса (сказать, что месячные).
16 января. Кофе в кафе у чёрта на куличках (максимум полчаса, потом «надо бежать»). Только философия.
18 января. Секс. Романтический глинтвейн допоздна. Разговоры о детстве.
21 января. Встреча срывается в последний момент по туманной причине.
23 января. Чай с вареньем без секса. Плохое настроение («не надо меня сегодня целовать»). Очень много философии.
28 января. Секс, много страсти. Очень хорошее настроение. Простуда. Разговор о будущем.
4 февраля. Пропажа без вести. Перчатки, забытый мобильник. Через неделю поменять замок. Отвезти обратно папин стол. Принести мебель от дяди Геры. Навести порядок в комнате. Всё.

Если не считать развалившегося стола, всё прошло, как по нотам. Дата в дату, сцена в сцену. Только под занавес Вера Кукушкина отошла от сценария и пропала на день раньше срока.

Третьего февраля (если помните, был понедельник) Полина взяла отгул на вторую половину дня. В районе часа мы встретились с ней на Радищева, чтобы ещё раз проговорить детали грядущей развязки. Тогда, под занавес, речь впервые зашла о Швеции; Полина привезла целую пачку листовок с рекламой курсов скандинавских языков. Помню, сначала она ошарашила меня заявлением, что передумала с Вами разводиться. Увидев смятение на моём лице, тут же успокоила: на то есть шкурные соображения.

Полина резонно предполагала, что после Веры Кукушкиной прежняя жизнь встанет Вам поперёк горла. Вы захотите удрать из клиники, где Вы впервые увидели Веру, из города, где Вы с ней встречались, от памяти, которая будет душить Вас по поводу и без повода. Иными словами, встряска Верой Кукушкиной могла подвигнуть Вас на какие-то действия (по выражению Полины, «сдвинуть его с задницы»), и эту деятельную энергию следовало направить в мирное русло. Полина рассказала, что всегда мечтала переехать в Швецию, а шведам не хватает зубных врачей в провинции, они приглашают специалистов из Восточной Европы, и она не раз заговаривала с Вами об этой возможности, но Вы огрызались или не обращали внимания.

Той зимой Полина поняла: чтобы информация о Швеции отложилась у Вас в сознании, она должна исходить из источника, который имеет для Вас хоть какое-то значение. Полина позвонила Березиной, заведующей Вашей клиники. Судя по всему, Березина ценила Вас как стоматолога, но испытывала к Вам сильную антипатию и потому охотно согласилась посоветовать Вам работу в Швеции. Она выполнила своё обещание в конце января.

Тогда же, за несколько дней до исчезновения Веры Кукушкиной, Полина подобрала в подъезде Вашего дома листовки с курсами скандинавских языков – как часто бывает, распространитель сунул часть листовок в ящики, а оставшуюся кипу просто бросил сверху. Помню, я захлопала в ладоши, когда Полина рассказала, зачем привезла листовки. Реклама шведского языка в комнате Веры Кукушкиной казалась мне гениальным ходом.

Всю спецоперацию мы называли «Мишкина любовь». Затея с переездом в Швецию была практическим ответвлением «Мишкиной любви», но, в силу своей важности, требовала отдельного наименования. Полина предложила «Хоть шерсти клок». Я тоже что-то придумала, ещё более злое, и мы сидели на диване, по уши довольные собой. Смеялись, ждали чая и были счастливы, пока не позвонили Вы и не сообщили, что готовы заехать вне графика.

Полина держала руку в промежутке между сиденьем и боковой стороной дивана. Я забыла предупредить её, что там в одном месте из ткани торчит лопнувшая пружина. Когда я, сделав большие глаза, показала Полине Ваше имя на экране телефона, она дёрнулась от неожиданности и разодрала основание ладони. Отчётливо помню, как она морщилась и зажимала кровь другой рукой, пока я говорила с Вами, а потом сказала что-то вроде «импровизация – залог успеха» и, встав с дивана, стала методично ронять капли крови на пол. Поначалу я была против (помню, даже повысила голос): во-первых, мне казалось, что кровь на полу вынудит Вас обратиться в милицию; во-вторых, я опасалась, что Вы увидите свежий порез на руке Полины и задумаетесь. Полина заверила меня, что связываться с милицией у Вас не хватит смелости в любом случае, а чтобы Вы хоть что-то заметили, нужно пойти к дяде Гере и сунуть всю руку по локоть в станок для изготовления ключей.

(Полина оказалась совершенно права и в том, и в другом: пластырь на её ладони Вы увидели только под конец недели. Она объяснила, что накануне поранилась на работе.)

Прокапав дорожку в сторону двери, Полина пошла смывать кровь на кухню – там у хозяйки комнаты хранилась аптечка с перевязочными материалами. Я кое-как затолкала лопнувшую пружину в толщу дивана, чтобы причина кровотечения не казалась слишком банальной; затем раскидала по видным местам листовки с языками. На одном из них обвела шведский жирным синим овалом. В общей сложности, я разложила в комнате семь листовок.

Через неделю я вернулась на Радищева вместе с другом, чтобы поменять замок. Шесть листовок нетронуто лежали на своих местах; седьмая была свёрнута вчетверо. Вы начали писать записку Вере на оборотной стороне («Не заст»), но, видимо, передумали и, свернув, оставили листовку на столе.

Несколько месяцев Полина тщетно ждала результата. Она регулярно заговаривала с Вами о работе за границей, она так и сяк вплетала в разговор Швецию, но реакция была нулевой. В начале осени Полина пришла к выводу, что операция «Хоть шерсти клок» потерпела фиаско. Мы просчитались. То ли что-то переоценили (собственную хитрость? Вашу память? Вашу любовь к Вере Кукушкиной?), то ли недооценили (Вашу невнимательность? шок? инертность? неприязнь к Березиной?). Как бы то ни было, Полина сообщила мне, что уйдёт от Вас ещё до Нового года, и мы встретились, чтобы отпраздновать это решение.

Именно тогда, в качестве последнего средства, я предложила ей «найти» в Ваших вещах сложенную вчетверо листовку, причём чистую, без «Не заст» – чтобы облегчить Вам процесс вранья. Полина отнеслась к этой идее скептически, но я убедила её, что, в крайнем случае, Ваш мозг откорректирует воспоминание о листовке, т. е. Вы «вспомните», как брали её с собой и как хотели что-то написать, но передумали, так и не начав. (Это одно из базовых свойств человеческой памяти: мы помним не то, что было, а что «должно» было быть.) Я даже предлагала для верности обвести шведский овалом, хотя на Радищева Вы и держали в руках экземпляр, где овала не было. На такую корректировку прошлого Полина всё-таки не решилась, и правы, в итоге, мы оказались обе: Вы уехали в Швецию и без овала.

Вот, собственно, и всё. Если Вы испытываете именно то, что кажется мне наиболее вероятной реакцией на подобные откровения, я могу посочувствовать Вам. Однако я не собираюсь просить у Вас прощения. За прошедшие восемь лет я перестала сортировать людей и считать правду самостоятельной ценностью в контексте человеческих отношений, но моё отношение к Вам и к Полине не изменилось. Я знаю, что за это время Полина стала счастливей, и у меня есть основания полагать, что Вы не стали намного несчастней. Ваша дочь вырастет в благополучной стране среди открытых, приветливых людей. А если вернуться на восемь лет назад, уравнение становится ещё проще: Полина хотела отомстить Вам; я хотела побыть Верой Кукушкиной; Вы хотели спать с привлекательной пациенткой. Каждый получил то, что хотел.

В то же время, я в определённом долгу перед Вами. Пока я была Верой Кукушкиной, пока пила чай с вареньем на улице Радищева и донимала Вас эпистемологией и Витгенштейном, я поняла, что хочу заниматься только наукой – каждый день, с утра до вечера, как бы глубоко для этого ни пришлось залезть в академическое болото.

Кроме того, я косвенно обязана Вам выбором своего нынешнего университета. Вы наверняка помните, что в мае 20… года попали в аварию и пережили кратковременный «выход из тела». Вероятно, Вы помните и то, что несколько недель были не в себе, причём до такой степени, что однажды ночью, плача от страха, рассказали о своём выходе из тела Полине. Она, как могла, успокоила Вас, и позже пересказала мне Ваше описание случившегося. Именно тогда я заинтересовалась философской интерпретацией аутоскопии и других глобальных нарушений схемы тела. Зарывшись в эту тему, я неизбежно вышла на Томаса Метцингера и Майнцский университет. Всё то лето я корпела над заявкой, проверяла и перепроверяла грамматику, засыпала над словарями, тужилась наполнить каждую строчку гениальностью, отослала документы буквально за день до крайнего срока, и таки выиграла стипендию на двухгодичную магистерскую программу в Майнце. По окончании программы мне предложили остаться на кафедре в качестве аспиранта.

И это не всё. Я напрямую обязана Вам решимостью уехать из Петербурга.

Сразу же после исчезновения Веры Кукушкиной я постриглась, перекрасила волосы и стала чаще носить очки вместо контактных линз. Я полностью сменила гардероб. Для перестраховки я даже бросила клиентку, жившую недалеко от Вашей клиники. Поначалу я совершенно не боялась; напротив, заметала следы с удовольствием. Конспирация казалась мне продолжением спектакля – как будто в трагикомедии о любви дантиста Миши к Вере Кукушкиной случился шпионский поворот. Я выбирала причёску и новую одежду так же, как обставляла комнату на Радищева: с творческим азартом, шутя и ни секунды не сомневаясь, что это всего лишь игра – моя собственная игра по моим же правилам.

Игра кончилась в мае, на улице Савушкина. Я приехала туда навестить институтскую подругу, которая куковала дома со сломанной ногой. По дороге зашла в магазин, чтобы купить ей продуктов.

Не знаю, насколько отчётливо Вы помните нашу встречу на крыльце. Я помню, что в первые секунды была довольна собой. Десятки воображаемых столкновений с Вами не прошли даром: лицо и голос повиновались мне беспрекословно, я контролировала свои шаги, я контролировала свои руки, и даже сердце колотилось не особенно сильно. Но головокружение от успехов длилось недолго. Вы бросились за мной, перешли на крик, и я поняла, что в бесчисленных репетициях этого момента не учитывала самого главного: я больше не контролировала Вас. У меня больше не было ни кнута, ни пряника, ни дипломатического статуса незнакомки – ни одного рычага, чтобы управлять Вами.

Оказалось, что нет никакого спектакля. Оказалось, что всё происходит на самом деле: некрасиво, непредсказуемо и совсем не смешно. На Савушкина я впервые испугалась того, что сделала. От Вас тогда удалось отделаться, но страх увязался за мной, и от него отвязаться было невозможно. Я не докатилась до полноценной паранойи (для этого у меня, вероятно, слишком крепкая психика), но изо дня в день ловила себя на том, что избегаю определённых районов города, пугливо озираюсь на улицах и кормлю знакомых нелепейшими отговорками, только бы лишний раз не выходить из дома. К середине лета я поняла, что больше не могу жить с Вами в одном Петербурге. Кто-то из нас должен был уехать. Вы не желали переселяться в шведскую провинцию, а значит, удрать предстояло мне. При всех моих способностях, при всей моей благородной тяге к науке, при всём стыдливом желании доказать отцу и миру свою гениальность, – я бы не сочиняла свою заявку с таким остервенением и не впечатлила бы майнцских старцев до такой степени, если бы меня не подстёгивал банальный страх новой встречи с Вами.

Спасибо Вам за Вашу роль в моей жизни.

Удачи.

Татьяна Бельская»

Таня в последний раз сохранила текст и закрыла его, не перечитывая. Выключила компьютер. Сорвала с себя очки. Минуты две или три измождённо сутулилась на стуле, сжав горящие веки. Сходила в туалет. Почистила зубы – сначала нитью, потом пастой, машинально перекладывая щётку из руки в руку, чтобы не оставалось запущенных мест. Выпила стакан воды. Прошла в свою крошечную спальню с узким окошком, за которым кончалась ночь. Там рухнула на матрас и, уже лёжа, вытащила из-под себя одеяло, покрытое танцующими слонами, бесцветными в темноте.

слоны

Нетрудно догадаться, что Таня накроется этим одеялом и проспит как минимум до полудня. Очевидно, что она встанет, съест апельсин, сделает себе эспрессо и сядет перечитывать то, что написала ночью. Вполне предсказуемо, что ей не понравится написанное. Не ясно лишь, насколько сильно.

Внесём ясность: не понравится совершенно. Дочитав, Таня закроет файл «Миша», отправит его в корзину и тут же удалит из корзины всё содержимое. Потом она пойдёт делать себе тост с яйцом, а ещё через два месяца успешно защитит диссертацию, так и не увидев Полину Вальгрен ни в аудитории, ни в Майнце, ни в своей оставшейся жизни.

А жизнь у неё будет долгой и успешной. В частности, через восемьсот сорок четыре дня после очистки корзины с файлом «Миша», фотография Тани размером в четверть полосы окажется в шведской газете Dagens Nyheter, которую, вместе со страшным таблоидом, выписывает коммунальная стоматологическая поликлиника населённого пункта Мура, чтобы посетителям было чем убить время. Справа от фотографии будет рецензия на книгу And Then I Saw My Back: Out-of-Body Experiences and the Problem of Consciousness. Внизу будет интервью с автором (Tanya Belsky). Как обычно, газета будет лежать на столике напротив регистратуры, под парадным портретом бурого медведя кисти местного художника.

Тут же вот в чём дело. Вечером, по окончании приёма, врач Mihail Vetrenko иногда садится в кресло у этого столика, вытаскивает газету Dagens Nyheter из-под таблоида и листает её минут пятнадцать. А иногда не листает – сразу идёт домой есть пиццу Mio (sic) и смотреть сериалы, из которых трудно почерпнуть полезные сведения о женской психологии.

Теперь читайте внимательно. Если он сядет и пролистает, то купит абонемент в спортивный зал, перестанет жрать что попало и сбросит 17 килограммов, потому что иначе ему стыдно будет не то что показаться Татьяне Бельской на глаза, но даже письмо ей написать. В спортивном зале он познакомится с добрыми шведскими мужиками, через них встретит шведскую ровесницу с двумя детьми и доживёт с ней до преклонного возраста, потому что откровения Татьяны Бельской при долгожданной встрече в Берлине скатятся с него, как с гуся вода.

Если же не сядет и не пролистает, то проживёт на полтора года дольше среднего российского мужчины и умрёт бобылём от сердечной недостаточности, с нетронутой памятью о любви к Вере Кукушкиной.

Взвесили? Выбор за вами. Практикуйте свободу воли.


2012

 

Вместо послесловия

 Огромное спасибо

Наталье Ямщиковой за иллюстрации,

а вам — за то, что прочитали.

Если читать было интересно,

пожалуйста,

сделайте что-нибудь из этого списка:

приобретите книгу автора

поддержите Русфонд (помощь детям)

поддержите Фонд борьбы с коррупцией

поддержите российское отделение Всемирного фонда дикой природы

А Таня Бельская (в роли себя) возвращается

в повести «Шла по берегу подёнка«.

 

39 ответов на “Кругом слоны, Миша (6)

  1. Начала читать-не смогла остановиться.пока не прочитала до конца.
    Под впечатлением,спасибо!Давно не получала такого удовольствия.

  2. В восторге! Пришел по ссылке на тему карибского кризиса, попал на эту повесть и бросил работу на конца! )
    Очень понравилась многослойная концовка и особенно незакрытый финал.

  3. Спасибо, получила удовольствие от умозаключений приправленных эмоциональными восприятиями ситуаций,от вашего представления об изощрённой женской психики.

  4. Присоединяюсь — невозможно было отложить чтение — мастерски написано! Я попала на Ваш сайт из вашего комментария в журнал Сноб по поводу счатсья Ромни. Боже как смешно! А также комплименты за чудесные мелкие находки -нароШные.

      • Хотя честно-то говоря это вы конеШно переборщили с коварством женским 🙂 Но конеШно если это шутка…ну хотя бы процентов на 60…тогда читателю легШе и можно дальше шутить об анатомии страха бедных Михаилов…

      • Я, наверное, всё больше про человеческую изобретательность писал. Во всяком случае, не про женское коварство.

  5. Kostia, а как wordpress соотнисится с Вашим copyright? Ему не принадлежат Ваши произведения? Я хочу начать публиковать блог думаю про wordpress. Спасибо! Анна Г

  6. Спасибо Вам большое. Я читала, читала, читала…. У меня вот экзамен через два дня, но Ваш текст оказался сильнее Deutsche Kunstgeschichte. )) Теперь буду Вашим постоянным читателем. Еще раз спасибо огромное. Давно так ничего не цепляло!

  7. очень прекрасно! как человек, пишущий диссер по философии и обожающий Сократа Вам говорю. спасибо большое

    • Спасибо, Жанна! Слышать похвалу от человека, обожающего Сократа, безумно приятно. Удачи и выдержки в работе над диссером!

  8. Спасибо большое. Ваш детектив — это лучшее из прочитанного мной на русском языке за последние… года три, по крайней мере.

  9. очень круто! Прочел на одном дыхании.
    Вот только мне кажется странным что столь психологически умная женщина как героиня этой повести могла так странно поступить с главным героем.

    • Можно, наверно, говорить и так. Понятия «ум» и «мудрость» для этого достаточно составные. Растяжимые и заужаемые.

      Сам я, конечно, вижу Таню умным человеком. Очень умным и очень эгоцентричным человеком.

  10. Я вот как думаю. Ничего что я так прицепился?
    Действия Тани исходят из таких верований как к примеру — 1. изменять плохо, 2. муж обязан любить жену ( если она хороша, а это определяется субъективным взглядом Тани ), 3. если мужчина не вписался в субъективные представления » достойного мужчины «, то он достоин наказания.
    И при этом вроде Таня отлично излагает философский подход к жизни, вроде как понимает отностительность подобных представлений и верований.
    Я встречался с подобным диссонансом в женищине и со временем понял что то что я принимал за ум и глубокое понимание жизни, оказалось интеллектуальной мимикрией. Т.е. женщина использовала умные высказывания, «умное » поведение, и » умные » мысли, но на самом деле это была лишь внешняя оболочка для произведения впечатления на другого человека, для того чтоб добиться каких-то выгод в социальном взаимодействии..

    • Ничего, что прицепились. Мне интересно.

      Жаль, что не могу отвечать за Таню. Тема, как говорится, закрыта, роман дописан. Могу только её процитировать, выборочно и целенаправленно:

      «То «я», тот сгусток воспоминаний и склонностей, который сейчас читает этот текст Вашими глазами, наверняка отличается от человека, с которым «я» в последний раз говорила в 20… году. Моё «я» тоже изменилось за прошедшие восемь лет, местами до неузнаваемости. Но коль скоро на этой погрешности, далеко не всегда допустимой, завязано всё человеческое общество, я не буду биться лбом в стену. Я не буду пытаться залатать неадекватности человеческого языка. Отсюда и до конца письма «я» это я, а «Вы» это Вы. Независимо от места, времени или настроения.»

      «Так я прожила до лета 20… года. Работала, подучивала языки, почитывала случайную литературу на тему сознания. Трудно сказать, как долго тянулась бы такая жизнь по инерции, если бы в августе того года я не влюбилась.»

      «Недели две я была в состоянии, которое Вам хорошо известно. Меня и раньше бросали, один раз очень болезненно, но от меня никто не исчезал.»

      «…я поняла, что роль эта мне дико нравится. Смутно помню, что я тогда ела (в какой-то блинной мы сидели?), но помню, как вилка в моей руке дрожала от эйфории. Впервые за много дней я даже краешком мысли не думала о человеке, который исчез от меня в Москву. Думала только, что и дальше хочу быть аспиранткой профессора Бельского, хочу писать диссертацию о трудной проблеме сознания, хочу быть взбалмошной и академичной одновременно, – особенно если требуется для этого всего лишь врать какому-то случайному человеку, который поверит во что угодно, пока есть надежда затащить тебя в постель.»

      «Несмотря на тридцать лет жизни и книжек, я, как видите, полагала, что люди бывают разного сорта. Одни явно заслуживали лжи, другие не заслуживали её ни при каких обстоятельствах, а сортировали себя все сами – по профессиональному признаку.»

      «…рассудила, что Вы слишком точно вписываетесь в роль – жаль упускать. Оставалось только надеяться, что Ваше жена не вызовет у меня ни симпатии, ни уважения, ни сожаления.»

      «Полина не оправдала моих гнусных надежд. Передо мной сидела обаятельная, умная, спокойная женщина, которая знала своё дело и обладала хорошим чувством юмора.»

      «В моей голове образца 20… г. всё выглядело предельно просто: Полина была человеком первого сорта, а значит, никто не имел права ей врать – и уж точно не потенциальный любовник Веры Кукушкиной, вроде Вас.»

      «Мне, по большому счёту, было всё равно, почему Полина Вас ненавидит. Она хотела напоследок сделать Вам больно, а я хотела побыть полноценной Верой Кукушкиной. Наши интересы совпадали.»

      «За прошедшие восемь лет я перестала сортировать людей и считать правду самостоятельной ценностью в контексте человеческих отношений, но моё отношение к Вам и к Полине не изменилось.»

      «При всех моих способностях, при всей моей благородной тяге к науке, при всём стыдливом желании доказать отцу и миру свою гениальность, – я бы не сочиняла свою заявку с таким остервенением и не впечатлила бы майнцских старцев до такой степени, если бы меня не подстёгивал банальный страх новой встречи с Вами.»

  11. Константин, Вы коварный человек. Я три часа ранее оказался шестью страницами ранее же, и вот мне осталось всего четыре часа на сон. Завтра, пожалуй, буду жалеть, но вот послезавтра — уже точно нет. Душевно. Хорошо.

  12. Отличный слог, хорошо продуманный, но ненадуманный сюжет, ясно и тонко выраженные настоящие мысли… повесть вполне даже удалась. Спасибо.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s