Шла по берегу подёнка (2)

Иллюстрации Натальи ЯмщиковойДень 05

«Вчера Кира не приходила к устью, — продолжал дневник. — По крайней мере, с 6:30 до 13:00 и с начала третьего до захода солнца. Весь день слонялся там, калякал формулы, читал, три раза ел в кафе, после которого она свернула. Снимал чаек на телефон. Столько наснимал, хватит на артхаусную полнометражку. В середине дня задремал возле устья. Примерно на том же месте, где она оставляла шлёпанцы. Хорошо, солнца почти не было, не напекло ничего.

Разбудила бы она меня, если бы увидела? Неизвестно. Ходит ли она туда каждый день? Неизвестно. В тот район, куда она свернула, так и не решился сунуться. Чучело.

Как нелепо (зачёркнуто) жалко (зачёркнуто) jämmerlich всё это. Вспомни прошлое, Лобачевский. Ты же двенадцать (зачёркнуто) тринадцать лет потратил, чтоб понять, что женщины точно такие же. Когда влюбился в Лазареву Светку из 6В, она была инопланетянкой. Они все были инопланетянками. Тринадцать лет ты думал, что любишь инопланетянок. Только в аспирантуре дошло, что любишь существ, идентичных себе. Представителей того же вида. Людей.

Тринадцать лет опытным путём постигал секрет Полишинеля. Постиг в Тель-Авиве. В достопамятную поездку с Анникой, после сцены на Дизенгоф. Анника выскочила из кафе, ты хотел бежать за ней, но не мог сдвинуться с места. Стоял парализованный у столика, хлопал глазами, в голове колотилось: ну как же так, ну неужели правда, неужели они точно такие же. Тестостерона разве что меньше. Такие же дурные, умные, самоуверенные, мнительные, одержимые, равнодушные, щедрые, завистливые, бездарные, талантливые, любопытные, зашоренные. Один в один. Пропасть захлопнулась.

Ещё тринадцать лет жил припеваючи, освобождённый от наваждения. Думал, мудрость необратима. Ошибся. На рижском взморье замаячила босоногая красавица, окутанная тайной, и ты сразу же встал на задние лапы, высунул язык, хвостом завилял. Готов бежать за ней куда угодно. И чем больше неадекватных реплик срывается с любезных уст, тем лучше.

Наглядная демонстрация встречного секрета Полишинеля: мы не хотим любить таких же. Мы хотим любить Иных. Надуманных. Загадочных. По ту сторону пропасти.

При этом мне всё равно. Никакая деконструкция любви меня сейчас не вылечит. До посинения могу смотреть на себя со стороны. Водить лупой над белыми нитками, которыми шиты нормы моего идиотского поведения. Но это не сделает меня постмодернистским духом в астральном теле. Я мешок белка с костями. Водянистый сгусток под черепной коробкой. Родился единожды, живу набело, умру навсегда.

Сегодня с девяти до трёх был в университете. На факультете пусто, местные студенты вернутся ещё не скоро, по коридорам лениво бродят парни в спецовках, и пахнет, как здесь, – ремонтом. Меня встретила Зане, вся какая-то не по-летнему забеганная, задёрганная. Кроме неё из факультетских на месте был только Артём, тоже не в себе.

За чаем они всё рассказали. Оказывается, наша Summer School of Combinatorial Optimization чуть не накрылась. Из тридцати студентов, которых весной набрали по всей Европе и забили в бюджет, двадцать четыре человека передумали, не смогли или просто не явились без объяснения причин. Ирландская группа пропала в полном составе, все пятеро. За студентами разбежались преподаватели. Стрид, как только услышал, что будет шесть человек, ехать в Ригу отказался наотрез. Лелуш, которого я не знаю, тоже прислал своё фи из Бордо. Сообщил, что у него найдутся дела поважней. Остались только местные и мы с Володей Дворниченко.

Володя тоже сегодня был, присоединился к чаепитию. Он как я: в Ригу готов примчаться всегда, был бы повод.

Зане стыдно перед студентами. Она хотела закрыть лавочку, отменить всё, но начальство не позволило. Деньги-то на летнюю школу они потратили европейские, не свои. Грант получен – надо осваивать. А то не дадут больше. Шесть студентов (сказало начальство, не выходя из отпуска) – это даже оптимально, это штучное образование. На кой, спросило начальство, нам Стрид и Лелуш, ежели есть титаны комбинаторики Лунин и Дворниченко? Etc. Зане пыталась разъяснить ему, что мы с Володей оптимизацией вообще почти не занимаемся, нас ввиду доступности и дешевизны позвали, общие места разжёвывать. Замечательно, сказало начальство. Вот пускай и разжёвывают. Студентам всё едино.

После обеда познакомились с великолепной шестёркой, добравшейся до Риги. Три будущих МА по финансовой математике из Тарту, информатик из Варшавы, тоже МА, аспирантка-экономист из Вильнюса и таинственный юноша Михаил из питерской Техноложки, на вопрос о своей программе и специальности ответивший то ли уклончиво, то ли английский у него ещё хуже, чем кажется.

Зане сказала им приветственную речь. В речи не упомянула ни Стрида, ни Лелуша, ни оптимизацию как таковую. Получилось, что будет у нас милый расплывчатый летний курсик «избранной прикладной комбинаторики», что бы это ни значило. Ну, ОК, главное, студенты это съели. Может, право начальство. Может, им всё едино.

Клявиньш сегодня не появлялся, сказался больным. В начале четвёртого, как только кончились знакомства-приветствия, я удрал на электричку. Выпил пакет кефира в вагоне, заел пирожком. С платформы сразу побежал на пляж. Было жарко сегодня, народу много, даже возле устья постоянно тусовался кто-нибудь.

Сидел в кустах, читал, думал всякую чушь до начала девятого.

Кира пришла. Пришла. В 20:12. Не сразу её окликнул. Молча глазел минуты три из кустов. Любовался и наблюдал одновременно. Она шла босиком, с тапками в руке, как позавчера. Платье (зачёркнуто) Сарафан сегодня был чуть-чуть ниже колен, тускло-синий, из джинсовой ткани, с двумя большими пуговицами на спине, где лямки сходятся. Пуговицы, похоже, декоративные, как и желтоватый верёвочный пояс на талии. Шла она по кромке прибоя, неторопливо, не отрывая глаз от моря. Всё как в пошлейшей романтической комедии. Только по-настоящему. И ничего ты с этим не поделаешь, Лобач.

Остановилась, немножко не дойдя до устья. Метрах в сорока от меня. Застыла лицом к чайкам.

Я встал, пошёл к ней, запихивая книгу в портфель. Пока шёл, поздоровался с двумя пожилыми женщинами в плетёных шляпах. Они уже насмотрелись на чаек, уже развернулись и уходили, оставляя меня вдвоём с Кирой, и я их в то мгновение страшно любил за это. Заулыбался, сказал “Лабвакар!” Они ответили тем же, а Кира обернулась на голоса, заметила меня. Так и смотрела, пока я подходил.

Поздоровался первым: “Добрый вечер, Кира”. Она покачала головой: “Добрый вечер. И вы меня Кирой зовёте”. Мне точно не послышалось. Она слово в слово повторила субботнюю свою реплику: “И вы меня Кирой зовёте”. Даже интонация, кажется, была та же.

Я: “Простите. Я не знаю, как ещё вас называть. Вы мне представились Кирой в прошлом году”. Она за своё: “Простите, но, во-первых, я не могла вам представиться в прошлом году. Мы с вами не знакомы. А во-вторых, девушка, которую вы встретили здесь в прошлом году, тоже не представлялась. Она просто сказала, что другие люди называют её Кирой”.

Это правда. Не уверен в собственной памяти, но кажется, это правда. Она действительно в прошлом году сказала что-то вроде “меня называют Кирой”. И она помнит это. При этом продолжает ломать комедию. Твердить, что не знакома со мной.

Я подыграл: “Вы правы. Бог с ним, с прошлым. Скажите, как вас зовут сегодня, и я буду вас так называть”. Она улыбнулась. «Пустяки. Можете называть меня Кирой, если хотите». Пошевелила рукой, словно пытаясь стряхнуть с запястья свой белый браслет. Видимо, потому что лямка сарафана сползала на плечо. Этот жест не помог, лямка не сдвинулась обратно. Тогда она согнула руку и поправила лямку большим пальцем.

Сижу и без конца вспоминаю эту лямку поправленную. Это поправление лямки. Оно из тех мелочей, которые переключают регистр в голове. Безвозвратно. Как Надино колено в театре Комиссаржевской на втором курсе. Год с Надей уже были знакомы, на спектакль пришли всемером, типичный культпоход бедных студентов, минимум сексуального подтекста. Отчётливо помню, как стояли, болтали в фойе перед первым актом, я смотрел на Надю и думал отрешённо, что миловидная, умная, ни с кем не встречается, грудь обтянута свитером. Но не хватает чего-то. Во мне не хватает чего-то. А после антракта она задержалась. Пришла, когда свет уже погас, мы уже сидели. Стала протискиваться на своё место и по пути задела коленом моё колено. Гляжу на неё снизу вверх, она на меня сверху вниз, полумрак, театральные голоса со сцены, на колене колготки зимние, с геометрическим узором. Чёрные ромбики, белые ромбики. Над коленом серая юбка, в которой Надя ходила безвылазно, потому что была из самых безденежных, а у соседок в общаге совсем другие габариты были.

Одно прикосновение. Одно. Доля секунды. Словно рубильник дёрнули. Всё второе действие, всю зиму потом так хотел её, что потерял способность с ней нормально разговаривать».

***

— Офигеть, — пробормотал я.

Я смутно помнил тот поход в Комиссаржевку. Точнее, помнил, что с нами была Надя Воробьёва и какие-то ещё девчонки из моей общаги. Остальные подробности давно стёрлись. Гловацкого мы тогда смотрели? Или про японское самоубийство? И разве на втором курсе? Я думал, на первом.

Одно я знал наверняка: мне Сашка так и не рассказал про свой дёрнутый рубильник. Мало того, что не рассказал. Помотал головой и промямлил “да неее, теоретически только”, когда я той зимой спросил в лоб, нравится ли ему Надя.

Несколько минут я не мог читать дальше. Смотрел в темноту на веранде, удивляясь. Я не ожидал от себя такого. Не ожидал, что ребяческая обида дотянется до меня через восемнадцать лет. Дотянется и кольнёт.

Кроме обиды была горечь. Сашка ювелирно описал Надю Воробьёву: миловидная, умная, безденежная. Отличница педвуза, дочь пожилой матери-одиночки, обречённая экономить на одежде, вернуться после выпуска в свой райцентр и выйти замуж за доступное лицо мужского пола, с которым, в лучшем случае, не о чем разговаривать. Про худшие случаи я даже думать не хочу.

Собственно, так всё и случилось. Надя Воробьёва вернулась в Подпорожье. Вышла замуж, родила, развелась, похоронила мать, живёт одна с сыном. Работает учителем химии и биологии. Если верить фотографиям, всё это по ней видно.

Но от того, что случилось, бывает гадко, а не горько. Горько, особенно если до рези в горле, бывает от того, что не случилось.

— Ну что за хрень, Лобач? — спросил я у веранды. — Чего ты не сказал про её колено?

Он должен был, обязан был сказать. Потому что у Нади в комнате той же зимой состоялось чаепитие, негласно ему посвящённое. Я был приглашённым экспертом. Жевал шарлотку, запивал «Балтикой», узнал много нового. Например, что Сашка завораживал абсолютно всех умных отличниц, которых я с ним знакомил. А Надя, как наиболее умная, была очарована больше всех.

Она так и осталась очарованной. Сашка не дал ей шанса правильно разочароваться. Правильно – это когда тебе нет двадцати, и ты вечно на нервах и комплексах, и очень хочешь кого-то особенного, лучшего, и вдруг получаешь её, то есть в Надином случае его, и следуют несколько недель/месяцев того, что позднее кажется счастьем или его ближайшим эквивалентом, а потом ты понимаешь, что больше не хочешь, просто не хочешь, и прекращаешь всё сам, то есть в Надином случае сама. И дальше живёшь спокойней, уверенней, легче.

Сашка отобрал у Нади всё это. Откуда я знаю? Знаю, и всё. Она бы точно его бросила. С ним долго встречаться невозможно, он слишком регулярно выпадает из действительности, и все умные женщины его рано или поздно бросают, а с глупыми он не связывается. И Надька бросила бы. И стала бы уверенней. Сильней. Может, в Подпорожье бы не вернулась. Не навсегда хотя бы.

— Гадский ты папа, Лобач, — сообщил я веранде. — На фига врать надо было?

Веранда промолчала. Но Сашка ответил мне. В письменном виде, как только я снова уткнулся в дневник.

 

Немногим хуже «Процесса»

«…всю зиму потом так хотел её, что потерял способность с ней нормально разговаривать.

Тогда я думал, что этого мало. Противно вспоминать, но именно так я тогда думал. Считал свои чувства неадекватными, потому что инопланетянок ещё любил, а не людей. Не верил, что милая умная отличница может сидеть на Гловацком и хотеть меня точно так же, как я её, без какой бы то ни было интеллектуальной нагрузки.

Инопланетянки целоваться и трахаться хотели только в десятую очередь. Так я думал. В первые девять очередей они желали духовной близости или концертов Паши Кашина, или чтения «Хазарского словаря» вслух на два голоса с последующим обсуждением. Когда Костыль донёс, что Надя от меня без ума, я упёрся копытами в поребрик. Отрёкся. Полгода изображал равнодушие. Думал, где я ей возьму духовную близость? Если каждая мысль о Наде Воробьёвой начинается и заканчивается под свитером, под серой юбкой, под ромбиками на колготках, под нижним бельём, которое у них в комнате сушилось в углу за шкафом. Отрёкся. Не хотел вводить инопланетянку в заблуждение. Благородный дон Румата. Чучело.

С нынешней инопланетянкой таких дилемм не будет. Почти год хочу от Киры непонятно (зачёркнуто) чего угодно (зачёркнуто) хоть чего-нибудь. Тело под сарафанами до сегодняшнего вечера вообще казалось поводом, а не причиной.

Ну, этой иллюзии больше нет. Лямка поправлена. Как только перестаю писать, начинаю думать про веснушки, сбегающие с ключиц под верхний край сарафана. Гадаю, добегают они до грудей или нет. Прикидываю оптимальный размер ареол с учётом угла подъёма ткани. Мысленно юбку задираю, наконец. Вернее, она сама задирает, медленно, аккуратно, как сегодня в воде, а я стою сзади, и мои руки лежат на её руках.

Насколько вероятно, что я доберусь до её тела в реальности? Неизвестно. С инопланетянками никогда ничего не известно.

Из последних сил пытаюсь видеть в Кире человека. Обыкновенного человека. Получается из рук вон плохо. «Пустяки, можете называть меня Кирой». Если б это было сказано фальшиво, манерно, как такую пошлую богемную дурь обычно говорят, – тогда никаких проблем. Все мы брызжем пошлостью регулярно. Но она искренне говорила. Она всё говорит совершенно искренне, словно первый раз в жизни. Где ты видел таких людей, Лобач? Искренних и умных одновременно?

Неужели действительно. Неужели. Неужели. Неужели. Неужели. Неужели. Неужели…»

***

Неприкаянное «неужели» повторялось ещё девятнадцать раз. Под конец этого Сашкиного упражнения в чистописании «неужели» стало казаться мне глаголом прошедшего времени с орфографической ошибкой. Следовало писать раздельно: «мы не ужели», «вы не ужели», «они не ужели». Сашка не ужел, Сашка продолжал.

***

«Сказал ей: «Спасибо. Я привык вас Кирой называть. Мне трудно представить, что вас могут звать как-то иначе». Она: “Быстро вы привыкаете”. На это я не знал, как реагировать. Хихикнул только глупенько.

Она поставила шлёпки на песок. Не бросила, аккуратно поставила. Для этого ей пришлось нагнуться в мою сторону, между сарафаном и грудью на секунду возник зазор, но в зазоре я увидел только верх чёрного купальника. Выпрямившись, она сказала, что хочет походить по воде. Дойти до песчаной полосы, на которой сидели чайки. «Я никогда ещё не заходила в море. Пойдёте со мной?»

Напоминать, что в море она стояла не далее как в субботу, я не стал. Скинул ботинки, начал штаны заворачивать. Она: “Чуть выше колена заверните. Здесь почти всю дорогу по щиколотку, но возле островка впадинка такая”. Показала рукой. “Мне выше колена, а вам, наверно, по колено как раз будет”.

Не удержался, игриво задал тщетный вопрос: “Откуда вы знаете, если в море не заходили?” Она усмехнулась: “Вам уже объясняли. Знаю себе и знаю. Сами же Платона цитировали”. Я заткнулся. Дал себе слово до поры до времени не заводить эпистемологические дебаты.

В море вошли вместе, в двух шагах друг от друга. Вода там совсем тёплая, дно немного илистое, мелкие палочки попадаются, но вообще приятно идти. Кира направилась к левому краю песчаной полосы, где меньше всего было чаек. Вероятно, не хотела спугнуть основную массу. Чайки, впрочем, и не пугаются особо. Прошёл буквально в метре от одной, она и клювом не повела. Стоит себе по брюхо в воде, смотрит вдаль с достоинством.

Когда дошли до обещанной впадинки, Кира подобрала юбку, обнажив колени. Скосил на них глаза, несколько шагов пялился, потом устыдился неизвестно чего, от смущения забормотал про хорошее лето. Что тепло и солнечно в этом году, ах, как здорово. Стал рассказывать, как мы однажды приехали в Юрмалу, в 87 или 88, и все две недели дождь лил. Папа пил бальзам и читал «Роман-газету» на съёмном чердаке, а мы с мамой всё равно ходили купаться каждый день в холодрыжном море, иначе Юрмала была бы не Юрмала и поездка бы не удалась. Кира выслушала безучастно, согласилась, что лето хорошее.

Чайки нехотя отбежали в сторону, когда мы дошли. Только одна взлетела, присоединилась к стае, кружившей над столбиками. Там с какой-то целью торчат из моря два столбика, зелёный и красный. Я спросил: «Вы случайно не знаете, для чего здесь эти столбики?» Кира покачала головой. Не отпуская юбку, сделала ещё пару шагов. Зашла в хилый прибой, снова застыла лицом к морю.

Долго смотрел, как пальцы её ног замывает песком. Насмотревшись, опять сконфузился, как тургеневская барышня, опять залепетал про детство: какими большими и страшными казались балтийские волны в младшем школьном возрасте, и как я заходил в них, вцепившись в отцовские пальцы. Она повернула голову, нервно захлопала глазами. «Вы не представляете…» Помолчала, поморщилась, начала снова: «Вы не представляете, как я вам завидую. Я никогда не была ребёнком. Никогда».

После этого долго не было никаких слов. Показалось даже, что чайки вдруг начали орать, как резаные, как-то совсем громко. Оглушительно. Потом только дошло, что нет, уровень громкости чаек не изменился, просто их вопли вылезли на передний план и застряли там, как тиканье часов во время бессонницы.

Неужели психически больна? Теперь возможно. Слишком возможно. Правдоподобных объяснений вообще только два. Или больна, или дурочку валяет.

Логически непротиворечивых объяснений больше. Как минимум пять: 1) больна; 2) дурачится; 3) говорит правду метафорически; 4) говорит правду буквально; 5) искренне заблуждается.

Но, принимая во внимание, что у нас не семинар по логике, а грубая реальность, пункты 3, 4 и 5 волюнтаристски снимаем с обсуждения. Ибо: 3) Умные люди, у которых действительно не было нормального детства, не бросаются такими метафорами. 4) Буквальная правда подобного рода нам не известна. 5) Искреннее заблуждение можно было бы, наверное, списать на какую-нибудь амнезию. Если бы Кира хоть что-то не помнила. Но ведь всё она помнит.

Когда очухался немного от мысли, что она может быть больна, спросил: «Где вы родились, Кира? » Она молниеносно уточнила: «Я или Кира?» «Вы, если не секрет». Она: «Совсем не секрет. Здесь родилась, в Юрмале». Подумав, добавила: «Думаю, что в Юрмале. Я сама не помню, конечно. Но это ведь не странно? Никто же не помнит, как родился?» Сказала это и поглядела так, словно от моей реакции зависела вся её жизнь.

Спешно подтвердил, что нет, никто этого не помнит. И вдруг пришло в голову: «А Кира? Где Кира родилась?» Она сразу как будто успокоилась, лицо просветлело: «А Кира в Германии родилась, в Вюнсдорфе. В паспорте у неё написано, что в Потсдаме, но на самом деле в Вюнсдорфе». Задал ещё несколько вопросов о Кире в третьем лице. Она с готовностью на всё ответила. «Папа Киры был военным переводчиком». «Кирина мама работала в садике при гарнизоне». «Кирина семья вернулась в Латвию в 89 году». «У Киры есть старшая сестра». «Папа у Киры был татарин, мама латышка. Папа умер, мама живёт в Риге».

Задавал бы вопросы и дальше, но помешало очередное дежавю. Ей позвонили. Как и в субботу, она достала телефон из нашитого кармана, ответила по-латышски, потом извинилась, объяснила, что ей нужно погулять с собакой. Как и в субботу, сказала: «Я за него отвечаю». Ну и я, следуя сценарию, вызвался её проводить. «Вы не против, если я вас снова провожу?» Прикусил язык сразу же, как сказал, но было поздно. Она мгновенно прицепилась к этому «снова»: «Почему “снова”? Вы меня ещё не провожали».

Надо было промолчать. Не получилось промолчать. Спросил, плохо скрывая раздражение: «Простите, но с кем же тогда я шёл по берегу в субботу? С Кирой?» Она покачала головой, пряча глаза, будто ей было стыдно за меня. Заговорила горячо, хотя и не повышая голоса: «Не понимаю. Не понимаю, почему всем, почему даже вам везде мерещится Кира. Ладно, пускай я действительно выгляжу, как Кира, и тем, кто знал Киру, удобно меня так называть. Но вы, Саша, вы же не знали Киру. Вы никогда её не видели. Вы не могли её видеть. Киры нет уже много лет, а вы сами говорили, что первый раз после детства приехали в Латвию три года назад. Я не понимаю, почему в каждой женщине, которую вы здесь встречаете на берегу, вам обязательно нужно видеть Киру. Я понимаю, что Инга – Кирина сестра, Агита – Кирина мама, им никак не оторваться от прошлого, но откуда у вас, Саша, эта одержимость Кирой?..»

Так и говорила, и качала головой, и шлёпала по воде обратно к берегу, а я шлёпал за ней и не мог ни слова произнести от ужаса. На берегу только, когда она нагнулась за тапками, проблеял: «Простите. Простите меня, пожалуйста». Она, видимо, заметила мой ужас, сменила гнев на милость и вроде даже смутилась немного: «Да вы что, Саша. Я это всё не к тому, что вы меня обидели. Вы совсем меня не обидели. Обувайтесь, пойдёмте. Если не расхотели меня провожать, конечно».

Обуваться не стал, понёс ботинки в руке, как она. Полтора километра до поворота было очень (зачёркнуто) несказанно хорошо. Говорили о пустяках. Хором здоровались со встречными отдыхающими. Продекламировал Кире свой скудный латышский репертуар. «Es neesmu vīrietis, esmu matemātiķis» её очень рассмешило. Научила меня говорить «Netraucējiet man domāt dziļas domas» и «To nav iespējams izskaidrot nevienā valodā» в ту же тему.

Про Сланцы рассказал ей: что в Сланцах такие шлёпки, как у неё, не называют «сланцами». Это её тоже повеселило. Сказала: «Логично. Пушкин же не называл свою эпоху пушкинской. Толстой не называл себя толстовцем. Кафка не говорил, что пишет в кафкианском стиле. Почему город Сланцы должен вести себя иначе?» Я заметил, что с Кафкой город Сланцы ещё никто не сравнивал. Она шутливо отчитала меня: «Во-первых, этого быть не может, с Кафкой сравнили уже всё на свете. Во-вторых, забудем тапки. Тапки в сторону! Скажите мне честно: разве Сланцы хуже Кафки? Кафка написал «Процесс», а Сланцы вас написали. Вы, мне кажется, немногим хуже «Процесса».

Именно так, дословно, с этим нафталиновым «немногим»: «Вы, мне кажется, немногим хуже «Процесса». ОНА ЭТО СКАЗАЛА. Прилетел вдруг волшебник в голубом вертолёте.

А уже дошли до кафе, и от эйфории я секунд пятнадцать надеялся, что в этот раз у меня хватит смелости свернуть вместе с ней, проводить до дома. Но смелости хватило только на фотографии (зачёркнуто) мелкую низость ради новых фотографий. То, что это низость, потенциальная низость, понял, естественно, потом, пока домой шёл. На пляже думал, что делаю остроумный ход по правилам её же игры. Повторил свою субботнюю просьбу максимально близко к оригиналу: “Вы разрешите вас сфотографировать? Очень боюсь забыть ваше лицо”. Она в ответ, беззлобно: “Вы, я вижу, всех фотографируете. Искренне посмеяться вы меня тоже попросите?” И тут же, увидев мою скисшую физиономию: “Фотографируйте, конечно, Саша. Не обращайте внимания на мои шпильки. Я над всеми подтруниваю, даже над Брэд-Питом”.

Снимки и сегодня вышли обалденные. Гений чистой красоты на каждом. Либо она на редкость фотогенична, либо я уже не способен видеть её иначе».

***

На этом день 05 в дневнике кончился. Я стукнул пальцем по пробелу, выводя Сашкин компьютер из экраносберегающего забытья, и пересмотрел снимки, помеченные этим днём. Их было шесть. На четырёх Кира смотрела в камеру, на двух Сашка снял её в профиль. Фоном служили то песок с морем, то край пляжного кафе с прилегающими кустами.

Как отмечалось выше, Кира была не в моём вкусе. Я не мог по-настоящему представить себе Сашкино желание спать с ней. Поэтому заключил, что она и вправду фотогенична. Почти все снимки казались отреставрированными кадрами из лирической классики советского кинематографа, снятой на последнем издыхании оттепели. Когда я скопировал одну фотографию на рабочий стол и очёрнобелил в майкрософтовском редакторе, эта иллюзия стала полной.

 

День 07

«07/6 авг

Вчера с 18.40 до 22.50, сегодня с 19.05 до 23.00 не приходила. Время считаю от/до момента, когда прохожу поворот у кафе. Сегодня дальше кафе вообще не заходил. Сидел за крайним столиком до закрытия, пытался придумать Клявиньшу спасательный круг. Не мог сосредоточиться, задирал голову постоянно. Вряд ли пропустил бы.

С Клявиньшем встретился наконец. Сегодня утром на факультет позвонила его мама. Объяснила полушёпотом, что у Юриса по-прежнему нет сил и решимости добраться до университета, но на самом деле он в порядке, даже смеялся за завтраком и новости смотрел с интересом. Не может ли уважаемый научный руководитель Александр Лунин сам доехать до Юриса? Один разок? В домашней обстановке Юрису будет проще и т. д., а в дальнейшем, преодолев психологический барьер, он, конечно же, снова сам начнёт ездить в университет.

Всё это мне рассказала Зане после утренней лекции про коммивояжёров на гамильтоновых дорожках и т. д. (Единственная лелушевская лекция, которую могу прочитать с чистой совестью. Все остальные его темы попросил снять или поправить.) Спросила, заметно смущаясь, не съезжу ли я. Сказал ей, что никаких проблем. Сел в трамвай, добрался до линяющей пятиэтажки блочной, где Клявиньш живёт с мамой.

Дверь открыла мама. Маленькая плотная женщина лет пятидесяти, учительница. С работы пришла как раз. Строгое платье, короткая стрижка с густой чёлкой. Лицо широкое, серьёзное. Представилась Гунитой, долго жала мне пальцы обеими руками, благодарила жарким шёпотом, пока у меня уши не раскалились от смущения. Провела в комнату, сдавленную бурой советской стенкой из четырёх шкафов. Усадила за столик, накрытый для чаепития. Налила мне с бергамотом. Пошла за своим Юрисом.

Минут через пять Юрис явился. Начал расписывать мне свой прогресс, без конца запуская руку в огромную посудину с сушёными яблоками. Я сидел, глотал чай, кивал обречённо. Молчал. Весь свой прогресс он мне присылал в июле, я отписался тогда же, статью его я одобрял шесть раз, добавить мне нечего.

Единственное, что я могу и должен для него сделать, – признаться, что я малодушная дрянь, готовая испоганить чужую жизнь ради собственного психологического комфорта. Чего мне стоило (зачёркнуто) стоит сказать несколько несчастных предложений? «Юрис, журналы, в которые вы шлёте вашу статью, никогда её не возьмут. Постдок после защиты вы нигде в Европе с такой темой не получите. Даже в моём Мариборе, даже если б у нас было место. Джек Васта завернул бы вас мгновенно, не дочитав резюме. Это не ваша вина. И второй ваш научрук тоже ни при чём. Зане замечательный учёный, но она статистик, а не математик. Она совсем в другом бульоне варится. Вина всецело моя. Я вас подвёл. Я ещё два с половиной года назад обязан был помочь вам найти другую тему. Мне слишком понравилась ваша холодная войнушка, понравился ваш подход, хотелось посмотреть, что у вас получится. Удовлетворить своё праздное любопытство за счёт вашего академического будущего. Но это ещё полбеды. Хуже всего, что я снова и снова отодвигал двадцать минут неизбежной неловкости, которых стоил бы этот разговор два года назад. Доотодвигался. Убедил себя, что берегу вас от реальности в ваших же интересах. Двадцать воображаемых минут моего дискомфорта превратились в два совершенно реальных года, которые вы потеряли».

Ещё они превратились в моё хроническое чувство вины, которое кое-как заглушается только Кирой. Но этого я не сказал бы, даже если бы сказал всё остальное.

А я же вообще ничего не сказал. Слушал с умным видом, как Клявиньш лепечет, что «прекрасно понимает» свои мифические «недоделки». Он, бедолага, думает, что у него доказательство «недостаточно элегантное». «Слишком нагруженное, слишком громадное, я имею в виду, too cumbersome, вам не кажется?» Всё беспокоился, не стоит ли ему «обратить внимание» на рекуррент Кроппа нелинейный. Спрашивал моё мнение, смотрел щенячьими глазами, исполненными недавней депрессии. Я ему в эти глаза, не краснея: «Конечно, конечно. Попробуйте, Юрис. Посмотрите и Кроппа, и Любича с Мелевинским, набросайте общий план к понедельнику. В понедельник поглядим, в каком направлении двигаться».

Кроппа, едриттвоюзаногу. С Мелевинским. Откуда только вылезло? Мог бы прямо сказать: убей ещё несколько дней, Юрис. Поковыряйся в своём безупречном доказательстве. Дай уважаемому научруку Александру Лунину спокойно поволочиться за сарафанами на Рижском взморье.

Распрощался, сгорая от стыда под благодарными взглядами мамы. Сбежал. Сел в трамвай не в ту сторону, зачем-то вышел чёрт знает где, зачем-то пошёл по улице какой-то. Вызвал такси. Надо было прямо в Юрмалу ехать, но не соображал. Попросил отвезти на вокзал. Только в 18.27 выскочил в Лиелупе.

В понедельник всё ска (всё зачёркнуто) Хватит, Лобач. Клятва, клятва нешуточная, священная: сказать в понедельник всё. Спасти аспиранта Клявиньша. Иначе дерьмо ты, Лобач. На веки вечные дерьмо».

 

День 08

«08/7 авг

Буквальная правда подобного рода. Теперь она нам известна. Буквальная правда.

Вернулся в Юрмалу рано, в начале третьего, весь на взводе после инцидента с Михаилом из Техноложки на семинаре. Сегодня у них был первый семинар со мной. Хорошо, что со мной, а не с кем-то из местных.

Взяли минимальные деревья, развозку, location, layout etc. Сказал, у вас была лекция, у вас есть ваши учебники, перед вами Краскал, Прим, дельтаэдры и прочая эвристика, давайте всё наполним реальностью и порешаем. Начала Моника из Вильнюса. Она в группе самая бойкая, на лекциях вопросы задаёт, всегда по делу. Дедушка у неё, как выяснилось, фермер, молоко своё развозит в Шяуляе по магазинам. Давайте, говорит Моника, оптимизируем деду маршрут от коровника. Нагуглила карту Шяуляя, расставила на доске торговые точки.

Подключилась Сандра из Тарту, потом Радек из Варшавы, потом Сандрины однокашники тартусские, Маркус и Ульяна. Минут сорок прошло, все уже повскакивали с мест, напридумывали примеров, перебивают друг друга. На мироздание жалуются – мол, аппроксимация груба местами. Смотрю на них и думаю, что недооценил мудрость местного начальства. Не зря оно твердило про штучное образование. Когда на семинаре тридцать человек, а не шесть, не бывает такой эврики. Хоть на ушах ты ходи по подоконнику.

Так я ими любовался, что про Михаила забыл напрочь. И не надо, конечно, было вспоминать, в Мариборе я никогда никого не дёргаю, даже спящих, но здесь, в чужом монастыре, обеспокоился. Вспомнил. Гляжу, сидит, не подаёт признаков разумной жизни, боком к доске – там полукругом парты. Выражение морды классическое, дескать, в гробу я вас всех видел.

Спрашиваю: «Wouldn’t you like to join in the fun, Михаил?» Не понимает. Показываю на доску: «Would you like to contribute to the discussion? Say something about this last solution?» Пауза. Все смолкли у доски. Михаил решительно встаёт, объявляет по-русски: «Да без проблем. Дайте задачу — я решу. Только я по-русски объяснять буду, окей? Русский тоже язык математики».

Там, на месте, я не понял, почему у меня сразу закипели все внутренности. Уже в электричке дошло: на Кречета из одиннадцатой школы этот Михаил похож. И внешне, и тембр голоса, и интонации похожие. Когда он по-английски пыкал-мыкал, не заметно было, а перешёл на великий-могучий – меня, видимо, сразу хлестнуло по ушам и подсознанию. Вскипела былая ненависть.

Говорю ему по-русски: «Михаил, задачу сформулировали ваши коллеги. Если она представляется вам тривиальной, вы вольны сформулировать собственную. Что же касается лингвистической стороны дела, то языком обучения на этом курсе является английский. Так написано в договоре, который подписал ваш университет. Надеюсь, вас в Петербурге ознакомили с этим условием?»

Он: «Да в курсе я». Стоит в трёх шагах от остальных, смотрит на меня. В глазах уже злоба вместо брезгливости. Я: «Well then, would you mind speaking English?» Он: «Я математик, а не англичанин». Ого, думаю, да ты ещё и «математик», оказывается. Говорю: «Михаил, в этой аудитории, если вы заметили, нет англичан. Здесь присутствуют математики и экономисты из пяти разных стран, ни одна из этих стран не является англоязычной, но наш единственный общий язык – английский. В глобальной перспективе это, безусловно, несправедливо, поскольку истинно международный язык не должен быть родным вообще ни для кого. Но, во-первых, так уж исторически сложилось. Во-вторых, ирландские студенты сюда так и не приехали, а следовательно, все присутствующие, включая вас, перед английским языком равны. В данной аудитории он является подлинно нейтральным, безупречно справедливым средством международного общения. И я настаиваю – повторяю, настаиваю, чтобы вы воспользовались этим средством».

Кажется, произнёс всё это тихо, мягко, пускай и через силу мягко. Но мягкость не помогла. Его прорвало. Замахал руками в сторону сокурсников: «Да прекрасно они всё понимают без английского! Что, Ульяна что ль не понимает, чё я говорю? Или Моника? Всё она понимает! Она вообще без акцента по-русски говорит! И Сандра всё понимает! Я с ними разговаривал со всеми! Маркус тоже как-нибудь разберётся! И Радек этот разберётся, если очень надо! Польский похож на русский!»

Ульяна, Моника и Сандра, к сожалению, действительно всё понимали. Стояли, смотрели кто в пол, кто в сторону. Только Радек и Маркус глазами хлопали. Радек всполошился, услышав своё имя: «I’m sorry, what’s going on? I don’t understand.» Сейчас смешно вспоминать. Хоть в ситком прямо эту сцену. Да и там, в ту минуту, надо было рассмеяться. В лицо этому псевдо-Кречету (зачёркнуто) Мудро похихикать в сторонку над этим псевдо-Кречетом с его комплексами на почве недоученного английского. И над собой. Над четырнадцатилетним Сашкой Луниным из 8Б, которому наконец подвернулась возможность отомстить унижением за унижение.

Но не смог вовремя посмотреть на себя со стороны. Скорбно приказал псевдо-Кречету выйти из аудитории. «А там или успокойтесь, Михаил, или продолжайте постколониальную истерику в одиночестве». Тот, естественно: «Да спокоен я! Сами успокаивайтесь!» Затем, не менее естественно: «Вы-то сами русский или кто? Уже типа забыли, что из России? Типа стыдно? Стыдно, что русский, да? Стелитесь перед этими? Зря стелитесь! Вы для них всё равно недочеловек, русише швайн! Даже для этой вот, — тычет пальцем в Ульяну, — для этой вот, которая типа европейку из себя корчит по любому поводу. Я-то выйду отсюда, да! Выйду! Но вы-то никуда от себя не уйдёте! Так и останетесь предателем! Предателем!»

И т. п. И убрался наконец из аудитории. Я перевёл дух, извинился перед остальными, предложил перенести остаток семинара. Студенты бросились меня успокаивать, мол, нам-то ничего, мы в порядке и only if you feel we should. В общем, продолжили. Кое-как дотянули семинар до конца. Ни грамма былого воодушевления.

После семинара пошёл прямиком к Зане. Кратко изложил случившееся. Сказал, что хочу немедленно поговорить с Техноложкой, которая послала нам чудо-юдо. Зане стала извиняться, забегала, испугалась, что я сейчас же рвану в аэропорт и улечу в Словению. Насилу успокоил её.

Нашли номер в договоре, позвонили в Питер без особой надежды. Седьмое августа, как-никак. Женщина, которая взяла трубку, так и не представилась и сходу открестилась от каких-либо студенческих обменов, но вообще была вежливая на удивление. Заохала даже с сочувствием. Сказала, свяжется, с кем сможет. Дал ей свой номер, попросил передать, чтобы позвонили срочно, в любое время. После звонка повторно успокоил Зане и поехал домой.

То есть не домой, конечно. Вышел опять в Лиелупе – и маршевым шагом в тот район, куда Кира сворачивает с берега. Телефон с открытой картой местности так и нёс перед собой. На всё было наплевать. Ещё в электричке, когда понял, что в лице великоросса Михаила выставил за дверь реинкарнацию Кречета, стало на всё наплевать от запоздалого стыда. Преисполнился решимости в порядке компенсации.

Чем ближе подходил, тем эта решимость стремительней таяла. Но дойти хватило. А там повезло дураку. Мог бы до ночи слоняться по округе, глазея по сторонам. Частных домов там не так уж много, но достаточно, чтобы метаться туда-сюда до потери пульса. Дошёл до конца Булдуру проспектс, где он в сосны сворачивает, к морю. Развернулся, осознал, что на домах не пишут «Здесь живёт Кира», и драпанул уже было к себе. Полубегом, с ускорением. Пока драпал, начал одумываться, накручивать себя по новой, собрался улицы прочёсывать методично, и тут чуть не врезался в Киру с Бельской, буквально чуть не врезался. Они выходили на проспектс с одной из линий. С 23-й или 22-й.

Выпалил: «Здравствуйте!» Смотрел не на Киру при этом, а на эту новую женщину. Нос к носу, запыхавшись, в лицо ей: «Здравствуйте!» Женщина отступила на шаг. Ответила с большим сомнением: «Добрый день». Кира засмеялась: «Таня, вы не пугайтесь, это всего лишь местная знаменитость, математик Александр из Словении. Он любит здороваться с незнакомками и называть их Кирой».

Я ей: «Здравствуйте, Кира». Она спутнице: «Ну вот, что я говорила?» Протягивает мне руку: «Здравствуйте, Александр. Очень приятно с вами познакомиться. Можете называть меня Кирой, раз уж начали».

Промолчал. Пожал ей руку, стараясь запомнить прикосновение. До сих пор мы знакомились без рукопожатий. Рука была сухая, живая, уверенная. Жмурюсь от чего-то, похожего на боль, когда вспоминаю сейчас. Хочется прикоснуться снова. Хотя бы к руке. Теперь, когда всё понятно и всё нельзя, хочется ещё невыносимей. Как положено.

Буквально. Буквально. Буквально. (Ещё 12 “буквально”.) Всё оказалось буквально.

Поздоровавшись с Кирой, отступил наконец на пристойное расстояние. Вытянул руку в сторону её спутницы: «Александр. Математик. Мариборский университет. Всё как сказали. Только я не знаменитость, это Кира пошутила». Бельская мне: «Очень приятно. Татьяна. Тоже не знаменитость. Философ. Humboldt-Universität, Берлин». Бросила хмуриться, стала академично приветливой, улыбчиво европейской и, главное, сдержанно человечной какой-то. Я чуть на немецкий не перешёл – до того не привык, чтоб такие женщины по-русски разговаривали.

Минут десять стояли, болтали на углу у заборчика, под сосной. Разговор, наверное, ничем не примечательный, если слушать со стороны. Бельская призналась, что не слышала про Марибор, я сказал, неудивительно, у нас и факультета-то нет философского, а вот я у вас унтер ден линден бывал неоднократно, ещё когда в Мюнстере учился. Серьёзно, в Мюнстере? как тесен академический мирок! а вы там, случайно, шульце-смита-иванову не встречали? как же, как же, доводилось.

И т. п., пустопорожнее слово за слово. Кира слушала, кивала, смеялась в унисон и время от времени вставляла: «Таня, а вы знаете, что Александр…», «Саша, а вы знаете, что Татьяна…» Добавляла подробности. Вздрагивал каждый раз, когда она говорила про меня. Поражался, сколько всего успел ей нарассказать за три встречи. И она всё запомнила. В этом самая невыносимая жуть – что она всё помнит.

Потом Кира свернула нашу светскую беседу. Виртуозно свернула: «Мы совсем вас заболтали, не будем злоупотреблять вашей интеллигентностью, вы ведь куда-то спешите», и т. п. Я вспомнил, как чуть не сбил Бельскую с ног. Сразу задёргался, забормотал что-то прощальное, начал их бочком обходить вдоль забора. Бельская мне: «Александр, раз уж я прямо здесь наткнулась на живого математика. Можно к вам обратиться за небольшой консультацией? В обмен на ужин в лучшем ресторане Юрмалы?» Дал ей свой местный номер: «Ну конечно! Конечно, обращайтесь!» И поскакал домой, не оборачиваясь.

В начале седьмого Бельская мне позвонила. Только-только дочитал её последнюю статью. Вычислил по фотографии на сайте HUB. Там и во всех публикациях она Tanya Belsky, защитилась в Майнце в 2011, философия сознания и Kognitionswissenschaft. Выпустила научно-популярную книжку на английском по материалам диссертации, успешную, немецкий перевод в шпигелевском топе Sachbücher добирался до шестого места. Сейчас куплю на амазоне, почитаю, если не смогу заснуть. А то статьи туговато у меня пошли. Оказывается, ни черта я не смыслю ни в философии сознания, ни в Kognitionswissenschaft. Надо бы срочно замазать пробел. Хотя бы тоненьким слоем.

Ещё по голосу в телефоне догадался, что Бельской никакие математические консультации от меня не нужны. Говорила она всё так же приветливо, но без светских околичностей. Уточнила в лоб: «Вы как-то эмоционально привязаны к Кире, да?» Сознался с облегчением: «Да, кажется. Привязан».

Встретились у концертного зала. Пока шли до ресторана, почти не говорили, но неловкости не было. Бывают такие редкие люди, с которыми на любой ступени знакомства молчание не равносильно неловкости. Вот Бельская из них. Не понимаю, как они это делают. Словно где-то на лице написано: ты думаешь о своём, я о своём, мы друг друга уважаем и не говорим ничего лишнего. Шёл, поглядывал на неё, пытался думать об умном, утрясти как-нибудь её статьи в голове. Вместо этого в голову лез Костыль. Ему бы понравилась Бельская. Не только содержательно, как мне, но и внешне. Она в его духе.

(Весь предыдущий абзац перечёркнут крест-накрест.)

Чучело. Пишу фоновую дурь. Лишь бы не писать о главном. Боюсь повторить то, что сказала Бельская в ресторане с видом на море.

ПСИХИЧЕСКОЕ

РАССТРОЙСТВО»

***

Оба слова были трижды зачёркнуты другой ручкой.

Той же новой ручкой было наискось приписано:

«НЕТ»

Оставшаяся треть страницы была пуста. Я нетерпеливо перелистнул. Убедившись в пустоте следующего разворота, начал листать дальше, страницу за страницей, не пропуская ни одной, всё лихорадочней и отчаянней, пока не уткнулся в обложку. Записей больше не было.

— Лобаааач… — застонал я, обращаясь к ночной веранде. — Гадский пааапааа…

С чем бы их сравнить, мои чувства в тот момент.

Пожалуй, вот с чем.

Когда я жил в Питере и перебивался частными уроками английского, у меня была немолодая ученица по имени Людмила. Работала она, если ничего не путаю, архитектором в «Максидоме». Для развития монологической речи старательно готовила к каждому занятию рассказ из жизни.

Я за её деньги готов был слушать что угодно, но Людмила интеллигентно боялась мне наскучить. Всегда подыскивала в жизни что-нибудь интересное. И вот однажды рассказала, как в конце семидесятых знакомый дал им с мужем почитать самиздатовскую «Софью Петровну» Лидии Чуковской. Дал в четверг, на одну ночь, потому что ему самому дали на неделю, и там уже очередь стояла на пятницу, субботу и половину воскресенья.

Копия была, разумеется, машинописная, под неправильным названием («Опустелый дом»). Вместо буквы «д» часто зияли пробелы; видимо, клавиша западала на машинке. Людмила с мужем пришли домой, сели на кухне, благоговейно извлекли машинопись из папки и принялись читать, передавая друг другу страницы.

«Софья Петровна» – едва ли не единственная повесть о Большом терроре, написанная по горячим следам, накануне войны. Плюс ко всему у Чуковской отличный слог. Даже сегодня, если в интернете откроешь, читается на одном дыхании. А Людмила, глотавшая «Софью Петровну» с подпольных страниц на застойной кухне, вообще обходилась без дыхания. И это не моя игра слов. Людмила сама обыграла русскую фразеологию: “They say in Russian that a good book is read in one breath. While we were reading those pages, we felt as if we didn’t need to breathe at all.”

Она не помнила, кто первый дочитал до строчки, которую она процитировала мне без перевода: «Предместкома объявила собрание открытым. Лениво поднимая…» Это примерно середина книги. Может, чуть побольше. В папке оставалась ещё половина листов, на первый взгляд точно таких же, испечатанных сверху донизу бледными буквами. Но «д» на оставшихся листах не западала, и Софьи Петровны с репрессированным сыном там не было. Там шла речь об экранном пространстве и девушке из дальнего колхоза, которая приехала в Москву, первый раз в жизни пошла в кино и страшно испугалась отдельных рук и ног, показанных крупным планом.

Смена темы объяснялась просто: супружеская пара, бравшая «Софью Петровну» в среду, днём раньше, не успела дочитать. Перед возвратом они набили полпапки статьёй Лотмана про семиотику кино. Зажиленную половину махинаторы вернули в пятницу. Божились, что всё вышло «случайно». Знакомый Людмилы им, естественно, не поверил, книгу у всех отобрал и до конца недели больше ни с кем не делился. Историю Софьи Петровны Людмила дочитала десять лет спустя, в 1988, когда её напечатали в «Неве». Дочитала со слезами на глазах, но уже без задержки дыхания.

Я вспомнил Людмилу, как только захлопнул Сашкин дневник и в сердцах засунул его обратно в портфель. Подумал даже, что наконец-то могу представить себя на её месте. На самом деле, конечно, не мог. Просто подумал. Знал при этом, что с утра можно пойти в «Янтарную обитель», можно припереть к стене врача Валентину, помучить страдальца Сашку, выяснить, чем всё кончилось. Знал, что потерпеть придётся максимум пару дней, а не десять лет. И всё равно: чуть не сорвался с места. Чуть не побежал в клинику за четверть часа до полуночи.

Вернее, так: обязательно побежал бы. Но, во-первых, заметил на столе винтажную брошюру Бенидзе и Чибалашвили. После Сашкиного дневника актуальность «пунктирного самосознания» и «клинических наблюдений в психиатрической больнице г. Кутаиси» резко выросла в моих глазах. Я открыл труд грузинских исследователей на пятой странице, где начиналось предисловие, и начал штудировать с самого начала.

Дальше шестой страницы я не продвинулся. Помешало во-вторых.

— Саша! — громко сказали на улице. — Саша, ты не спишь?

Голос и на этот раз был женский. Но не Ингин. Совсем другой.

Иллюстрации Натальи Ямщиковой

Квинтэссенция дискурса

Я не стал выходить на веранду и громко объяснять, что я не Саша. Побоялся спугнуть новую гостью. Кто бы она ни была, рассудил я, наверняка она прольёт свет ещё на что-нибудь. Про инцидент на факультете со всеми вытекающими человек, кричавший «Саша, ты не спишь?», знать явно не мог, но развязать хоть одну сюжетную нить эта женщина была обязана. Иначе не стояла бы у калитки без десяти полночь.

Пока спускался по лестнице, открывал дверь и на крыльях летел до забора, я придумал этой женщине и вторую обязанность: быть Кирой. Кем ещё она могла быть, если не Кирой? Старшая сестра у нас уже отметилась, теперь самое время для младшей, ненормальной, непонятной, безбашенно любимой. Так было удобно и правильно. С Кирой, прибежавшей к Сашкиной калитке, в мир возвращалась гармония. Сашку больше не требовалось особо жалеть. Его жизнь снова была объектом праведной зависти.

На лестнице, от вида авоськи с книгами, в моей голове забегали прежние мыслишки. Вот, значит, кое-кто с немецкой степенью по математике, кое-кто сексапильно тронутый ранней сединой, кое-кто в кедах и льняном пиджаке, не будем показывать пальцем, снимает прибалтийский коттедж на деньги европейских налогоплательщиков, носит старые книги в авоське и караулит на пляже девушку мечты. Девушка мечты, естественно, не от мира сего, говорит загадками, задачки по комбинаторике решает на песочке. Когда кое с кем приключается нервический припадок на этой почве, Европа помещает его в пятизвёздочный дурдом среди янтарных сосен, и всё трагично и красиво, красивей некуда, но тут подают десерт: психическая Беатриче, прослышав о случившемся, бежит сквозь ночь на другой конец Юрмалы, чтобы срочно сказать кое-кому, какой он хороший и необыкновенный. Облом, конечно, что самого героя этой романтической вакханалии по мотивам Э. М. Ремарка на месте нет, но не беда, ведь верный друг, уже уплативший 520 евро за сутки янтарной дурки, всё ему перескажет, и кое-кто пронесёт через всю жизнь светлую память ещё об одной Наде Воробьёвой, с которой всё так прекрасно не сложилось.

Шагов за пять до забора мыслишки прекратились. По ту сторону калитки, в неживом свете фонаря, стояла не Кира.

Я открыл калитку.

— Добрый вечер.

Женщина помедлила пару секунд, прежде чем ответить:

— Добрый вечер. Вы – вы, наверно, Константин?

— Да.

— Таня, — она протянула свободную руку. Другая рука по инерции сжимала ручку багажной сумки на колёсиках. Сумка была небольшая, командировочная.

— Очень приятно. Костя.

— Саша говорил, что вы должны приехать.

На словах «Саша говорил» я понял, что это за Таня.

— …Вы Бельская? Из Берлина?

— Точно так, — она прищурилась. Мелкие морщинки потянулись по ухоженной европейской коже к уголкам пронзительных глаз. Лет тридцать восемь, подумал я.

— Заходите, — я отступил во двор, придерживая калитку.

Бельская не двинулась с места.

— А Саши нет дома? Не хочу вас беспокоить понапрасну. Мне надо с ним поговорить.

— Саши нет, к сожалению. Я пока за него, — я халтурно изобразил приветливую улыбку. — Заходите, не стесняйтесь.

Она снова осталась на месте.

— Он должен подойти скоро?

— Он… Эээ… — несколько неловких секунд я не мог определиться с ответом. Я не хотел врать и боялся говорить правду. Боялся, что Бельская развернётся и уйдёт, ничего не рассказав.

Она заметила мои терзания.

— Передайте Саше, пожалуйста, что я заходила. Я звонила ему тоже, но у него, похоже, телефон выключен?

Она замолчала в ожидании моей реакции.

— Даааа, у него… — замычал я. — Телефон… Наверно…

— Мне нужно непременно с ним поговорить. Пожалуйста, попросите его позвонить мне. В любое время, абсолютно в любое. Я сегодня прилетела, буду здесь все выходные. Нам с Сашей обязательно надо поговорить до моего отъезда. Пожалуйста, передайте ему. Простите за беспокойство, — она повернулась, чтобы уйти в сторону немолкнущей улицы с ресторанами. — До свиданья. Спокойной ночи вам.

Колёсики сбивчиво покатились по старому асфальту. Их стук выдернул меня из оцепенения.

— Таня! подождите! — я подбежал к ней. — Не уходите, прошу вас. Саша попал в больницу. В психиатрическую больницу. Сегодня.

— В психи… Сегодня?.. — её рука, метнувшаяся было ко рту, опустилась и затеребила пуговицу на коротком приталенном плаще. — Что с ним случилось?

— Я вот как раз пытаюсь понять, что случилось…

Я вкратце пересказал ей свой день — прямо там, посреди дороги. Как только обронил имя Инги, Бельская перебила меня:

— Она приходила сюда? — её высокий лоб перечеркнули три резкие линии. Мгновение спустя линии разгладились, но не до конца. Вероятно, они уже не умели разглаживаться до конца. — Инга приходила сюда? Сегодня? В котором часу?

— Часа два назад… Хотя нет, — я вспомнил, как посылал жене сообщение перед походом в душ. Тогда было 22:43. — Меньше двух часов. Полтора, максимум.

— Полтора… — красивые ассиметричные губы поджались. Голова покачнулась, словно Бельская не могла решить, стоит ли изумляться услышанному. — Получается, уже после… И что она вам сказала? Зачем она хотела Сашу видеть?

Я картинно развёл руками. Никогда этого не делаю, а тут вдруг раскинул крыла, как альбатрос над Южной Атлантикой. Сразу, ещё не опустив конечностей, подумал: мама, что я делаю, каким дураком выгляжу, что она обо мне подумает. С раздражением понял, что под натиском Бельской опрокинулся в прошлое, в гадский Театр Одного Красивого Зрителя. Свалился на скользкую сцену, знакомую до жара в ушах. Заиграл душную роль, так скрупулёзно описанную Сашкой в дневнике.

— Не имею понятия… Погодите, давайте отойдём, там машина едет…

Машина надвигалась со стороны улицы с ресторанами. Мы убрались на обочину. Несколько секунд молча стояли у Сашкиного забора, провожая глазами музейную «копейку» в отличном, пёстро размалёванном состоянии. «Копейка» была набита молодёжью хипстерского вида и гремела музыкой. «Нааа-зааа-рееееее гааааласа зовуууут меня!» — хором подпевала молодёжь. Девушка, свисавшая из переднего окошка, помахала нам рукой. Мы помахали в ответ.

— Поразительно, — сказала Бельская, когда машина проехала. — Эту песню слушают до сих пор. Я, помню, в седьмом классе у подружки кассету «Альянса» переписывала. Гоняла без конца, надрывалась тоже, как эти… — она качнула головой в сторону молодёжи, покидавшей улицу Викторияс.

— Это, кажется, новая была версия, — сказал я. — С местной звездой, латышской. Вышла не так давно.

Я смотрел вслед раскрашенным жигулям с глубокой благодарностью. Пока они катились по улице Викторияс, мне вроде бы удалось слезть со сцены. Бельская вроде бы перестала быть Красивым Зрителем в одноимённом театре.

— Надо послушать, — сказала она.

Затем посмотрела на меня. Въедливо прищурилась, словно наконец заметила во мне что-то, достойное внимания.

— Как вы догадались, что я – это я? — спросила она бесстрастным, хирургическим тоном. — Я имею в виду, как вы меня узнали? Инга вас предупредила, что я могу прийти?

— Нет, — простота, с которой я произнёс это «нет», убаюкала меня ещё больше. Ну точно, точно слез со сцены. — Про вас она ни слова не сказала.

Я умолк, надеясь, что любопытство Бельской удовлетворено. Что не придётся ни врать, ни сознаваться в чтении чужих дневников.

— Значит, Саша меня ждал… — она отвела глаза и покивала собственным мыслям.

Я тем временем убедил себя, что любуюсь её лицом спокойно, с праздным одобрением, словно удачной работой на отчётной выставке районной художественной школы. На радостях я сделал уступку совести. Чистосердечно выложил:

— Если честно, не знаю, ждал он вас или нет. Мы про вас не успели поговорить. Просто я нашёл Сашин дневник. Там про вас есть. В частности.

— Словесный портрет? — хлёстко улыбнулась Бельская.

— Не совсем… — я замялся. Я наивно ожидал, что после упоминания дневника она закроет эту линию допроса. — Как бы объяснить… Эээ… Мы с Сашей со школы друзья. То есть знаем друг друга, как облупленных. Он написал, что вы бы мне – что я бы вас – что я нашёл бы вас привлекательной. Вот я и – когда увидел вас – я сразу вспомнил…

Она молчала, уставившись мне в лицо. Мне показалось, что я сдаю госэкзамен. Вытащил зашифрованный билет по неизвестному предмету и теперь пытаюсь с одной попытки угадать ответ. Тщусь не ударить мордой в навоз перед этими сверлящими глазами. Этим высоким лбом. Этим точёным носом с нонконформистской ямкой под самым кончиком.

— Кассеты, которые вы в школе у подружек переписывали, — сказал я, — там «Наутилус» тоже был, наверно? «Помпилиус»?

— Пластинка, — ответила Бельская. Без промедления. Как будто я задал самый естественный вопрос в сложившейся ситуации. — У меня была пластинка с их концертом. Отец мне подарил, когда победила на олимпиаде по истории.

— Помните: «Любовь – это просто лицо на стене…»

— «Любовь – это взгляд с экрана», — закончила Бельская. — «Ален Делон не пьёт одеколон», — её взгляд смягчился. — Вы бы ещё спросили, помню ли я «В лесу родилась ёлочка».

— Ну да, в самом деле, дурацкий вопрос… Но я же к чему это. Я, когда встречаю очень – когда встречаю такую женщину, как вы, – у меня первая мысль, что ну так же не бывает. Такое лицо на стене только бывает. Только на экране. Потому что слишком подогнано всё точно. Как в кино. Там же, на киноэкране – вы извините за общее место – там же не люди, конечно. Там продукты визуальные для разных аудиторий. Плоды коллективного труда целенаправленного. Продюсеры, стилисты, визажисты всякие, операторы, маркетологи – они все должны постараться, чтобы получилась такая внешность. Типовая героиня для иронического артхауса, например. Для очкариков вроде меня, например. Не знаю, насколько я понятно выражаюсь…

В следующее мгновение я решил, что сдал экзамен, потому что Бельская расхохоталась.

— Иными словами, вы хотите сказать… — она перевела дыхание. — Вы хотите сказать, что я – как же это сформулировать-то посмешнее? – что я похожа на квинтэссенцию актуального патриархального дискурса для вашего сегмента рынка? И поэтому вы меня узнали сразу? Это Саша… — новый взрыв хохота, — это Саша так написал в дневнике? «Дорогой друг, — она на удивление похоже изобразила Сашкину прыгучую интонацию, — коль увидишь наяву героиню иронического артхауса – знай: ты не повредился в уме. Это просто Таня Бельская из Берлина».

Внезапно она перестала смеяться. Как будто споткнулась о собственную шутку. Теперь я догадываюсь, что её смутили слова «повредился в уме». Видимо, она решила, что допустила бестактность. В конце концов, спародированный ею Сашка только что угодил в психбольницу.

Но это я сейчас весь такой умный и чуткий. В тот миг позднего августа на полуночной юрмальской улице мне было не до переживаний Татьяны Бельской. Я думал только о том, что это я, а никакой не Сашка, выдумал и выговорил свой псевдокомплимент, свою метапошлятину про взгляд с экрана и плоды коллективного труда. Я глядел в асфальт, по которому недавно ехала молодёжная “копейка”, и понимал, что не слез со сцены. Просто зрителя вроде Бельской в моём гадском театре ещё не бывало.

В общем, её следующая реплика застигла меня врасплох:

— Извините, Костя.

Я боязливо покосился на неё. Глупо приоткрыл рот, но никаких глупостей сказать не успел.

— Какой бесконечный сегодня день, — она катнула взад-вперёд свою командировочную сумку.

— … Да уж.

Сумка прокатилась туда-сюда ещё несколько раз.

— … У вас – у Саши – можно принять душ? Мне кажется, меня сейчас вытошнит, если я не приму душ.

— Конечно, — закивал я. — Никаких проблем! Там хороший душ, после ремонта как раз…

— Я бы пошла в гостиницу, — объяснила она в сторону, как будто убеждая саму себя. — Но мне надо кому-нибудь это показать. Иначе я лопну. Честное слово, я лопну, если никому прямо сейчас… Вы ведь Сашин друг, вам можно показать… Вы поймёте, если вы дневник его читали… Дом же большой, да? — её глаза переметнулись на меня. — Можно я потом до утра подожду где-нибудь в уголке? Утром мы вместе можем к Саше пойти, в «Обитель»…

— Вы можете спать во второй комнате, — сказал я. — Там наверху две комнаты с кроватями. Только насчёт белья постельного я не уверен…

Бельская замотала головой.

— Не важно. Это всё сегодня не важно.

 

ДАЛЬШЕ

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s