Третью неделю подряд смотрю в ютюбе, как франкоязычная интеллигенция растерянно обсуждает будущее литературы. Начало осени во французском книжном бизнесе – время так называемой rentrée littéraire, начала литературного года (по аналогии с rentrée scolaire, возвращением в школу после каникул). В августе-октябре залпом выходят сотни новых романов. В этом году – 461 роман. Три четверти написаны по-французски, остальные переводные.
Один из 344 романов, написанных по-французски, называется C’était ça ou mourir. (“Или так, или смерть”, “Иначе смерть” – что вам больше по вкусу.) Автора, указанного на обложке, зовут Thélyson Orélien. Кто он такой и о чём роман я расскажу чуть ниже. Эти подробности имеют значение, но значение второстепенное. Скорее даже третьестепенное.
Роман C’était ça ou mourir вышел 19 августа в престижном французском издательстве Éditions Grasset. Несколько недель он собирал восторженные рецензии. Его расхваливали бывалые критики и рядовые читательницы. На сайте Babelio, франкоязычном эквиваленте Goodreads, у романа к шестому октября было 4,2 балла из пяти на основании 1600 оценок. Один из топовых отзывов, собравший 150 лайков, содержит среди прочего такой пассаж о языке романа:
“Сразу поражает голос Телисона Орельена. В его языке есть поэзия без красивостей, есть ненавязчивый ритм. (Sa langue est poétique sans être précieuse, rythmée sans être démonstrative.) Метафоры звучат естественно – так, словно поэзия и есть последняя линия обороны на пути варварства. Автор умеет найти и показать красоту в крайне тяжёлых обстоятельствах. Что ещё более поразительно, в повествовании хватает юмора, порой абсурдного, часто полного отчаяния. Воплощение этого юмора – смех, который сопровождает [главного героя] с первых страниц и становится формой сопротивления”.
Роман бросились переводить на другие языки. Он попал в списки всех заметных литпремий франкоязычного мира, включая Гонкуровскую. 21 сентября он получил премию сети Fnac – главного конкурента Амазона во французской книготорговле.
В тот же день, 21 сентября, Телисона Орельена обвинили в том, что C’était ça ou mourir изготовлен при помощи чатбота, основанного на большой языковой модели. Выражаясь попроще – при помощи искусственного интеллекта.
Параллельно с чатботами, как известно, плодятся и развиваются детекторы чатботов. Одним из наиболее надёжных детекторов этой осенью слывёт программа под названием Pangram. Имея дело с французскими текстами, Панграм ошибается только в одном случае из 38 тысяч. Так, во всяком случае, утверждают. Про книгу Телисона Орельена Панграм сказал: это писала нейронка.
Для верности роман Орельена пропустили и через другие детекторы. Консенсус на сегодня такой: вероятность того, что C’était ça ou mourir сочинила большая языковая модель (далее БЯМа), составляет не менее 95%. Учитывая, что в других текстах Телисона Орельена с тех пор нашёлся старый добрый плагиат из творчества людей, вероятность можно смело докрутить до 99 с лишним процентов.
Премию Fnac у романа C’était ça ou mourir ещё не отобрали, но из списка Гонкуровской премии его уже вычеркнули. Зато продажи романа с начала скандала растут. Как говорится, плохой рекламы не бывает. Тем более что книжка явно войдёт в историю.
Вот на какой почве франкоязычная интеллигенция уже третью неделю многословно переживает за будущее литературы.
Почему я об этом пишу
(Долгим) опытным путём я выяснил, что в жизни у меня два главных дела: сочинительство и преподавание. Преподаю я английский, основы языкознания и основы академической грамотности в шведском вузе. Сочиняю литературу на разных сортах руского с иноязычными вкраплениями и буквой “ё”.
Из-за БЯМ в обеих сферах моей жизнедеятельности нынче смятение, стояние на ушах и конец эпохи. (Напомню, что БЯМа – это большая языковая модель, то есть основной компонент цифровых продуктов вроде Claude или ChatGPT.)
Переделывать наши курсы мы с коллегами начали в 2024. Я бы начал и в двадцать третьем, если б я на факультете был один, но жаловаться не буду. Мои коллеги относительно легки на подъём. Кое-где в шведском королевстве даже первокурсникам всё ещё задают по инерции письменные курсовые в классическом жанре “сядь и накатай тыщу слов в ворде с двойными интервалами к следующей пятнице”. И получают за это всё больше и больше гладеньких текстов без единой ошибки и без единого проблеска студенческой мысли.
Подобные задания обречены. По крайней мере, они больше не будут работать сами по себе. Им нужна вспомогательная арматура. Например, пошаговое устное обсуждение с преподом и/или сокурсницами. Или устный разбор, записанный на видео (смотреть в камеру! не читать готовый текст! перед записью репетировать!). Или работа в формате видеоподкаста: одна студентка задаёт каверзные вопросы, другая отвечает как умеет, и наоборот. И всё это должно сопровождаться семинарами о том, как использовать чатботы с толком для собственного мозга; о том, какие промпты хороши, а какие – прямая дорога в вечное невежество.
Но про вузы и школы в эпоху БЯМ я когда-нибудь напишу или наговорю отдельно. Это, мягко говоря, слишком важная тема. Здесь же достаточно отметить вот что:
Существование чатботов, способных мгновенно написать любой текст на любую тему, ответить на все вопросы с указанием источников и перевести с древнегреческого на якутский, выводит на передний план вечную дискуссию о подлинной сути, смысле, целях и т. п. образования. Ни университеты, ни школы больше не смогут замести эту дискуссию под ковёр. Потому что единственный способ заставить студента думать самостоятельно, когда у него в телефоне стоят четыре сверхразума, – это убедить его, что думать ваще прикольно и позарез нужно – в смысле “экзистенциально необходимо” – ему самому.
Насущная потребность волей-неволей говорить о подлинной сути всякой умственной деятельности – это, на мой взгляд, великий бонус дивного нового мира имени ChatGPT. Литература (при всей моей горячей любви к промышленным и рыночным аспектам книгоиздания) – тоже умственная деятельность. Вопрос о последнем смысле литературы долго и успешно заслоняли коммерцией, статусными играми в бисер, национальным строительством, пропагандой и прочими внешними функциями. Но теперь, благодаря БЯМам, его не заслонишь ничем.
Последний смысл худ. лит-ры
Судьба литературы в эпоху БЯМ – одна из сюжетных линий моего нового романа “Юлька против космоса”. Роман повествует о том, как Юлька Веремчук с Третьей Шахты спасла нашу цивилизацию, и линия БЯМ там далеко не главная. Но тоже важная. Предисловие начинается так:
Эта книга содержит людлит и ничего, кроме людлита. Вся “Юлька против космоса”, от первого заголовка до последнего предложения, сочинена и набрана с апреля 2024-го по апрель 2026-го представителем биологического вида homo sapiens, а именно мной. Все прямые и непрямые цитаты из реальных текстов, сочинённых другими людьми, также отобраны мной. Иногда я использовал большие языковые модели для (чернового) перевода сочинённого мною текста с одного людского языка на другой. Кроме того, я использовал чатботы и поисковики для сбора и уточнения информации.
Внимание, вопрос: зачем я писал роман сам?
Иначе говоря, почему я не поступил, как Телисон Орельен, или как Jerry Falade, или хотя бы как Риэ Кудан, которая ещё в начале 2024-го получила главную японскую литпремию за свой роман про будущее и тут же охотно призналась, что выжала 5% текста из БЯМы? У меня, в конце концов, тоже роман отчасти про будущее. Я тоже мог бы запромптить большие куски текста Клоду или Джеминай, а потом объяснить это художественным замыслом. Особенно учитывая, что [СПОЙЛЕР].
Чтобы ответить на этот вопрос, воспользуюсь сентиментальной аналогией.
В прошлом, которое навсегда закончилось, я, подобно большинству постсоветских людей, иногда сидел на кухнях в бережных и нежных хрущёвках (с), а вернее, в панельных домах брежневской застройки. Иначе говоря, я приезжал в город Санкт-Петербург, где тогда ещё водились в большом количестве мои старые друзья, и допоздна с ними пил за столами, покрытыми клеёнкой. При этом всегда говорились какие-то слова. Слов говорилось много, и сейчас уже не вспомнишь точно, о чём они были. Надо думать, что речь шла о детстве, юности, работе, политике, музыке, книжках, общих знакомых, крепчающем фашизме, личных неурядицах, болеющих родителях. Нельзя сказать, что темы не имели значения, и нельзя сказать, что у нас никогда не было намерения обсудить нечто конкретное. Но если вы тоже пили на кухне со старой подругой, беседуя о чём попало до начала третьего, вы, верно, помните, что смысл таких бесед не в обмене конкретной информацией. Каждая произнесённая реплика, каждое слово в такой беседе имеют дурманящий, неисчерпаемый смысл сами по себе, именно в это мгновение, именно для вас, независимо от каких-либо краткосрочных и долгосрочных целей.
Последний смысл литературы устроен точно так же. Разумеется, “мгновение” в литературе отличается от мгновения кухонной беседы. Оно длинней и дробней, оно рассредоточено, рассыпано по времени и людям, как пресловутая соль по клеёнке или как вермишель по линолему. Но принцип тот же самый: каждая история, каждое предложение, каждое слово литературного текста имеет свой последний смысл именно тогда, когда его пишут и читают, – и смысл этот возникает лишь потому, что литература – это, в конечном счёте, форма человеческого общения.
Наглядная демонстрация
Есть романтическое и очень популярное мнение, что художественный текст имеет ценность сам по себе, в силу неких внутренних литературных свойств, которые можно высмотреть начитанным глазом, почуять продвинутым литературным чутьём.
L’affaire Orélien, скандал вокруг романа Телисона Орельена, показывает, что это ерунда. Текст, претендующий на художественность, имеет ценность лишь в той степени, в какой он является формой общения между людьми. Роман Орельена – наглядный эксперимент, которого философия литературы ждала со времён Аристотеля. Большое спасибо большим языковым моделям за возможность такой демонстрации. Всего каких-нибудь восемь лет назад, когда я изучал для удовольствия философию литературы в Уппсальском универе, подобный эксперимент мог быть только мысленным.
Телисон Орельен – канадец, уроженец Гаити. Главный герой романа C’était ça ou mourir – гаитянин по имени Жонас. В Порт-о-Пренсе (это столица Гаити) Жонас работает учителем истории и географии. В один ужасный день ему приходится бежать от пожара и погромов, не взяв с собой ничего, кроме учительского диплома, фотографии матери и тетрадки с собственными стихами. Сначала он бежит в Доминиканскую республику, потом в Бразилию, потом добирается до Мексики, преодолев адские джунгли Дарьенского пробела (которые все недавно видели в “Плюрибусе”). Жонас мечтает попасть во франкоязычную Канаду. Но между Мексикой и Канадой есть ещё трамповская Америка, где на мигрантов, как известно, нынче охотятся бандформирования а ля “ополченцы Донбасса” под вывеской ICE.
И т. д. С одной стороны, история драматичная и захватывающая, пусть и выдуманная. С другой стороны, на планете Земля реально есть миллионы людей, которые реально прошли через аналогичные круги мигрантского ада, и эти реальные истории мало кого интересуют, даже когда попадают в СМИ. Никаких премий за них уж точно не дают.
Предполагается, что литературную премию надобно заслужить литературным высказыванием. Реальный опыт реальных людей следует увидеть художественным вИдением и переплавить в художественное слово. Вот тогда получится Литература с большой буквы, а не просто заметка в сердобольной “левацкой” газете про сексуализированное насилие, эксплуатацию прекариата или злоключения беженцев.
Ну окей. Ну вот вам текст, полный вИдения и переплавки. Называется C’était ça ou mourir. В этом тексте, как отмечалось выше, есть поэзия без красивостей, ненавязчивый ритм, абсурдистский юмор и невымученные метафоры, стоящие последним бастионом на пути варварства. Куча начитанных франкоязычных людей, снабжённых продвинутой литературной чуйкой, прочла этот текст и впечатлилась. Ну да; оказалось, что этот текст написала нейронка, а не человек по имени Телисон Орельен. Человек только запромптил, одобрил и издал под своим именем. Разумеется, обманывать нехорошо. Не будем больше дружить с Телисоном Орельеном; не будем его звать на мелкобуржуазные литтусовки с красивыми речами и высокими бокалами.
Но текст-то зачётный, разве нет? La Littérature avec un grand L, худлитра с большой буквы? Его-то зачем вычёркивать из списка Гонкуровской премии? Давайте оставим, не? Уберём только с обложки Thélyson Orélien – или нет, даже не будем совсем убирать, ведь это же он промптил и отбирал БЯМный креатив. Укажем авторство следующим образом:
L’Humanité
avec la participation d’un grand modèle de langage et de Thélyson Orélien
То есть:
“Человечество
при участии большой языковой модели и Телисона Орельена”
И это будет совершенно справедливо, поскольку любая БЯМа – это статистическая машина для переплавки миллиардов текстов, написанных и сказанных людьми. Не больше и не меньше.
Псевдолитературы не бывает
Если бы художественные тексты имели ценность сами по себе, исключительно в силу неких внутренних литературных свойств, моё предложение (см. выше) было бы единственной разумной реакцией на происхождение C’était ça ou mourir.
Текст романа – это не текст научной статьи. В этом фундаментальное отличие l’affaire Orélien 2026 года от l’affaire Sokal 1996-го. В 1996 году физик Алан Сокал послал в престижный “гуманитарный” журнал Social Text статью, целиком состоящую из псевдонаучного вздора, нашпигованного физическими терминами. Редакция журнала не моргнув глазом опубликовала этот вздор. Соль мистификации Сокала в том, что текст может быть псевдонаучным. Иными словами, текст, претендующий на научность, может состоять из пропозиций, которые не связаны между собой, ложны или вообще не имеют никакого смысла, если только их не читать, как чистую поэзию.
Текст может быть псевдонаучным, однако псевдолитературным текст быть не может. Литпроизведение может быть “слишком” сложным, “слишком” примитивным, лишённым “фабулы”, полным “клише” и т. п. – короче говоря, “литературно плохим” с точки зрения той или иной группы читательниц. Но доказать, что некий текст “притворяется” литературой, не являясь ею на самом деле, на основании формальных, внутритекстуальных признаков невозможно – так же, как нельзя доказать, что ваши с подругой посиделки на кухне была псевдопосиделками, на основе структурного анализа расшифровки вашей беседы.
Ну, а если куча начитанных людей уже прочла некий роман и искренне впечатлилась его достоинствами, то искать в нём задним числом стилистические, нарративные и прочие внутритекстуальные “изъяны” откровенно смешно.
Будущее
В светлом будущем, которое я наметил в “Юльке против космоса”, всё то, что мы сегодня называем худ. лит-рой – от самой незамутнённо жанровой прозы до самой навороченной и непонятно какой – бесповоротно разделилось на два вида текстов: фикшен и людлит.
Людлит от начала и до конца пишут люди, потому что не могут не писать. Фикшен легко и повсеместно генерируется ботами на заказ. Простите мне длинную самоцитату – не из “Юльки”, а из других моих праздных рассуждений о литературе (январь 2025):
На первых порах, чтобы выжать из БЯМ читабельную беллетристику, ещё будут нужны человеческие редакторки. Они будут задавать и настраивать промпты для отдельных глав или сцен, выкидывать лишнее, просить БЯМ[у] переписать негодные куски – в общем, делать примерно то же самое, что делают сегодня с текстами писателей-людей, только без нервотрёпки и без хождения на цыпочках вокруг авторского эго. А самое главное – быстро. Точнее – молниеносно.
Потом не понадобятся и редакторки. Между БЯМ[ой] и конечной читательницей не останется посредников.
Вспомните, как в прошлый раз искали, что послушать или почитать, в сервисе вроде Сторитэла или БукБита. Вероятно, вы открыли приложение, выбрали жанр, выбрали поджанр и долго просматривали аннотации, ключевые слова и хэштэги. Сегодня стриминговые платформы предлагают меню из готовых книг. Завтра готовые книги тоже будут. Пуще того, их будет несравненно больше, но все они (как минимум в принципе) будут полуфабрикатами. БЯМ[а] сможет мгновенно перекроить любую книгу под вас: сменить место действия, историческую эпоху, гендер протагониста, плотность иронии, накал социальной критики и т. п. Поскольку БЯМ[е] всё равно, с каким исходным текстом работать, подогнать под себя можно будет что угодно, включая старомодную человеческую беллетристику от Гомера до Ферранте.
Но перекройка – это не самое характерное. Характерней то, что БЯМы будут штамповать худлитру всех уровней сложности и безо всякого исходника, чисто на основе более или менее туманных предпочтений конечного потребителя. Хотите остросюжетное портальное фэнтези с элементами фурри-секса и живым Цоем в Экибастузе нулевых, затрагивающее отношения языка и реальности в свете позднего Витгенштейна, – пожалуйста. Готово и начитано волнующим хрипловатым голосом.
И оттуда же про людлит:
Что будет при таком раскладе с писателями из плоти, костей и воды (45-75% массы тела, в зависимости от человека)?
Я всю жизнь сочиняю худлитру, потому что не могу её не сочинять. И ответ у меня соответствующий: да ничего с нами не будет страшного. Просто человеческий литературный труд окончательно перестанет быть “трудом” в экономическом смысле этого слова. Ибо за труд в экономическом смысле, как известно, платят. А платить человеку за труд, который БЯМ[а] тыщу миллионов раз выполнит за просто так, – экономическая бессмыслица.
Нет, полностью из сферы товарно-денежных отношений худлитра, скорее всего, не выпадет. Вероятно, сохранится маленький нишевый рынок принципиально “человеческой” беллетристики на подчёркнуто “авторских” физических носителях [т. е. рынок того, что в “Юльке против космоса” называется людлитом]. В этой трогательной субкультурке наверняка будут свои звёздочки и свои лузерки. В этом скромном пузыре “натуральной” словесности будут крутиться какие-то деньги. [В зрелой версии мира “Юльки против космоса”, думаю, людлит полностью ушёл за пределы товарно-денежных отношений.] Но его несущей основой будет та же материя, на которой держатся все остальные нишевые мирки по интересам: прямое, горизонтальное человеческое общение.
Человеческая худлитра не только перестанет быть отраслью экономики, но и растеряет наконец свою иерархическую структуру и свой символический капитал – свой непомерный элитно-монолитный статус, раздутый в домедийные, доцифровые времена во имя социокультурной распальцовки и национального строительства. Она станет тем, чем, в принципе, должна быть и сегодня: формой разговора человека с человеком, людины с людиной при помощи сложно организованного текста.
В таком светлом будущем, ежели оно наступит, фикшен будут промптить все-все-все. Его будут генерировать для себя, для любимых людей, друзей и знакомых. Его будут генерировать в качестве школьных заданий, ради тимбилдинга, а также чисто по приколу во время кухонных посиделок. А людлит будут писать те, кто не может его не писать – писать мучительно, сладко и самостоятельно от первого до последнего слова.
И условному Телисону Орельену никогда не придёт в голову выдавать фикшен за людлит. В светлом будущем выдавать фикшен за людлит станет бессмысленно.
Наносное
Телисон Орельен, вероятно, запромптил C’était ça ou mourir, потому что ему хотелось играть определённую роль, а именно роль франкоязычного писателя. Это, надо ли говорить, понятное желание. Во многом простительное. Если тебе в жизненном спектакле удалось заполучить такую роль, то тебя приглашают на радио France Culture и на мелкобуржуазные литтусовки с красивыми речами и высокими бокалами. Ты курсируешь по уютным книжным магазинам от Монреаля до Женевы, и хорошо одетые люди обращаются к тебе на “вы”, задают умные вопросы и внимают твоим ответам.
Всё это особенно впечатляет, если эти хорошо одетые люди иначе бы никогда не стали слушать человека вроде тебя, никогда бы не проявили особого интереса к твоей биографии, твоим корням и твоим взглядам на проблемы современности. Если эти люди, выражаясь попроще, даже не сели бы с тобой срать на одном социокультурном поле им. Пьера Бурдьё, кабы ты не слыл сочинителем литературных текстов.
Но вот твоя книжка вышла в издательстве Éditions Grasset. Ты больше не хер в пальто, мир чудесно изменился. (Привет незабвенному “Мартину Идену”.) Оказывается, эта публика жаждет с тобой общаться. Оказывается, ей страшно интересны твои взгляды, корни и биография. Требовалось всего лишь обратиться к этой публике на комфортном для неё языке: на языке престижных издательств, изящных бледно-жёлтых обложек, литпремий, восторженных блёрбов и уютных книжных лавок. И тогда ты враз сделался неотразим. Ты стал для них очередным свидетельством, что о любом человеческом горе, о любых человеческих мерзостях можно говорить красивенько и комфортненько, говорить как по-писаному, по-литературному, стандартным имперским языком, изысканными метафорами, на чистеньких пахучих страничках. Ты пролил им на душу литературный бальзам и отвесил при этом волнующую литературную пощёчинку.
(“Бальзам” и “пощёчина”, un baume autant qu’une claque, – буквальная цитата из восторженного блёрба на манжете романа C’était ça ou mourir.)
Показательно, что даже теперь, когда “самозванца” Телисона Орельена выставили из литературного салона, C’était ça ou mourir продолжает раскупаться, продолжает интересовать пользователей литературной инфраструктуры. Роман успел стал средством их общения. Ведь он уже вышел в престижном издательстве, уже собрал кучу рецензий, уже номинировался на премии, уже запустил волну высоколобых обсуждений в медиасфере. Читая C’était ça ou mourir, читающая публика общается сама с собой и с литературным истеблишментом. Назад это не отыграешь. Текст романа, его языковые и нарративные свойства, его тонкая “нечеловеческая” структура, заметная только детектору БЯМ, по-прежнему не имеют значения сами по себе.
На всякий случай проговорю, что всё это возможно и, более того, неизбежно не только во франкоязычном мире. Но есть известная историческая справедливость в том, что первый крупный скандал подобного рода случился с французским издательством и французскими литпремиями. Именно пиетет французской элиты к Литературе с большой буквы, именно французская традиция пристёгивать худлитру к имперскому и национальному строительству долго служили моделью для литературных культов других человеческих сообществ.
Финал
Я был бы рад сделать из Телисона Орельена героя нашего времени, но увы. Ему не хватило (сноровки, смекалки, нахальства, присутствия духа, цинизма, образования, классового сознания – нужное подчеркнуть), чтобы ответить на разоблачение встречной атакой. Скажем, вроде той, что я настрочил выше. Орельен сперва бросился всё отрицать, потом затих. Он мог бы превратить C’était ça ou mourir в политический перформанс, исполненный справедливого гнева, но не сделал этого. Он мог бы стать явлением не хуже Pussy Riot, обличителем лицемерия и дутых иерархий, но не стал. На данный момент он остаётся мелким жуликом печального образа. И в этой роли он мало отличается от того первого студента, который три с лишним года назад сдал мне курсовую, состряпанную ChatGPT.
Моя “Юлька против космоса” – (типа) утопия. Как следствие, в моём чётком, аккуратном делении литературы на фикшен и людлит тоже немало утопического. В реальном книгопроизводстве будущего наверняка сложится спектр продукции с разными долями человеческого и БЯМного участия. На одном конце спектра будет бескомпромиссный людлит. На другом – инстант-фикшен под настроение. Между ними будет море гибридных текстов.
В значительной степени эта ситуация аналогична сегодняшней, а точнее – извечной. Огромный процент мемуаров, эссеистики и прочих “авторских” сочинений всегда делался гострайтерами. Пафосные эдикты месопотамских царей, написанные от первого лица, выдумывали и выдавливали профессиональные писцы. За античных авторов, вроде какого-нибудь Плиния Младшего, писали рабы-секретари. За нынешних политиков, футболистов, певиц и звёзд тиктока пишут люди формально свободные, но на обложке их имён тоже не сыщешь. Даже худлитра с большой буквы извечно “редактируется”, то есть в разной степени правится, сокращается, переписывается и дописывается. Чтобы заставить издательство издать твоё бесценное сочинение более-менее таким, каким ты его написал, нужно быть или раскрученным, или особо упёртым.
Теперь вместо писцов, рабов, гострайтерок и редакторок всё чаще и чаще будут чатботы – вот и вся разница. Впрочем, что это я; разница огромна. Рабы и гострайтерки стоили недетских денег, а на хорошую редакторку не выйдешь без связей, без пропуска в сияющий мир de la littérature. Услуги БЯМ даже сейчас, даже в нашей грёбаной современности, уже доступны миллиардам людей самого разного статуса и происхождения. Реальная, а не выдуманная беженка из Порт-о-Пренса, Дарфура или Олешек уже сейчас может сесть и рассказать компьютеру свою историю так, как умеет, и получить на выходе более-менее “приличную” книгу на “литературном” французском, арабском или украинском – с поэзией без красивостей, ненавязчивым ритмом, абсурдистским юмором и т. п.
Захотим ли мы читать эту книгу, даст ли она нам повод заметить эту беженку, увидеть в ней трёхмерного человека со своей биографией, корнями и взяглядами на мироустройство – уже другой вопрос.
Постскриптум для тех, кому грустно
В постскриптум я поставлю ещё одну пространную цитату из самого себя образца января 2025 года. Простите.
Если падение статуса художественной литературы ниже плинтуса нагоняет на вас тоску, не расстраивайтесь раньше времени. Трудно сказать, насколько масштабным будет коллапс нашей цивилизации в фарватере глобальной климатической катастрофы, но не исключено, что технологически мы откатимся до прецифрового уровня. Вся умная электроника, которой мы пользуемся, держится на сложнейших производственных цепочках и транснациональной инфраструктуре. Кустарные смартфоны на коленке в духе чучхе, самодельные БЯМы из подручных материалов, высокоскоростной дизельный интернет в отдельной волости – всё это крайне трудно представить. Иначе говоря, если мы действительно отскочим куда-нибудь в первую половину двадцатого столетия, то у человеческой худлитры есть все шансы сохранить своё значение, а то и поднадуть его до пьянящих показателей столетней давности.
Оставить комментарий