Глава из романа «Повести л-ских писателей»

Свидетель №4

Цихненко Пётр Юрьевич

Киев, 1985

Год и место рождения: 1970, Болград.

В 1975-1996 проживал в Киеве.

В 1996-2014 проживал в Москве.

С 2014 живёт в Германии (кочует между Берлином и Лейпцигом).

Профессия: звукооператор.

Дата наводки: 11 августа 2019.

Воспоминания присланы 18 августа 2019.

Пытался заполнять ваш вопросник по пунктам и без лирических отступлений, одними голыми фактами, но на четвёртом вопросе бросил, чтобы не вводить вас в заблуждение. Голых фактов от этой истории у меня в памяти раз, два и обчёлся. Каждая деталь закутана в сто одёжек без застёжек, и кажется, если начнёшь эту капусту разворачивать слой за слоем, останешься без кочерыжки. Кажется, что никаких объективных фактов у меня в голове давно нет, что они там все расплющены ностальгией, намертво к ней припаяны, и когда я пытаюсь их отодрать и вытащить наружу, я просто их выдумываю задним числом. Получается стройненько, как в анкете на визу, но в анкетах сам Бог велел врать по необходимости, а вам я врать не хочу. Я вам честно хочу помочь. Если эту книгу вообще можно найти, её надо найти обязательно. Обязательно!

Впрочем, я сгущаю краски. Два факта без обёртки у меня для вас есть. За них даю голову на отсечение. Допускаю, что другие ваши источники правы. Допускаю, что и в Прибалтике действительно выходили какие-то свои таинственные сборники фантастики. Но книга, которую я видел, которую держал в руках и читал, однозначно называлась «Фантастичнi повiстi львiвських письменникiв», то бишь «писателей». Это во-первых. Во-вторых, в содержании книги, рядом с названием одной как минимум повести, было написано: «Авторизований переклад з росiйськоï». Мне это врезалось в память, потому что я понятия не имел, что такое «авторизованный перевод», и у кого-то потом спрашивал, что это значит. Или у матери, или у бабушки, точно не вспомню.

Я, уж вы мне поверьте, знаю, что в интернете нет никаких следов книги с подобным названием. Сам обыскался. Но от своей памяти отказаться не могу. В этом случае – не могу. Потому что если это воспоминание ложное, то я тогда вообще не знаю, что в моём прошлом не ложное.

«Фантастичнi повiстi львiвських письменникiв» и «авторизований переклад». Это всё. Это худо-бедно информация, а дальше пойдут эмоции, то бишь ностальгические сопли, и автобиография.

Я родился в городе Болграде Одесской области и жил в тех краях до пяти лет, в военном городке 98-й дивизии ВДВ. Мой отец, скатертью ему Царствие Небесное, служил там. Он был высокий, атлетичный, глядел на мир орлиным взором, собирался дослужиться до генерала в кратчайшие сроки. Сам я то времечко золотое почти не запомнил, зато фотографии сохранились. Можно, наверное, порывшись в московских телеархивах, отыскать даже передачу «Служу Советскому Союзу» за май семьдесят третьего, в которой отца показали сколько-то там секунд…

Почему я это рассказываю? Потому что в Киев мы переехали, когда отцовская военная карьера скоропостижно оборвалась на старшем лейтенанте. С темпераментом отцу (и нам всем заодно) не повезло. Взор был орлиный, а нрав реально бычий. Тронешь не за то место, и глаза кровью наливаются. В один прекрасный день набил папа морду капитану, причём набил обстоятельно, до крови и выбитых зубов. Чуть его не посадили, но как-то замяли дело в конце концов. Только уволили из доблестных рядов с убийственной формулировкой в том духе, что этого лучше не подпускать к общественности.

Из военного городка, естественно, пришлось уехать. А куда ехать? Десантировались (папа, мама, я, сестра моя младшая) на голову маминым родителям, то бишь в Киев. В маленькой комнате – бабушка с моей сестрёнкой (дед умер вскоре), в большой комнате – я с родителями. Хорошо хоть дом был новой планировки, кухня девять метров.

Бабушка отца недолюбливала, даже когда он был бравым десантником с отдельной жилплощадью. А после нашего переезда в Киев она с таким ледяным презрением к нему относилась, что удивляюсь до сих пор, как дело до смертоубийства не дошло. Отец люто ненавидел её в ответ, часто психовал, орал. Но мама как-то это всё разруливала. Ох, и натерпелась она… И зачем, спрашивается?

Мама в Болграде работала в детсаду, и в Киеве нашла себе детсад, с этим проблем не было. А отец несколько работ сменил. Сторожем работал, грузчиком в речном порту, потом ПТУ закончил по ускоренной программе, устроился слесарем в седьмой автопарк. Стал себя считать кондовым пролетарием. Свой конфликт с бабушкой переосмыслил в духе классовой борьбы. Регулярно приходил домой поддатый и заводил патефон про то, как он, работяга, соль земли, опора советской власти, живёт под каблуком у кабинетной крысы. Бабушка кадровиком работала как раз в седьмом автопарке. Этот автопарк был на тот момент чуть ли не самый образцовый в Союзе. Отца туда взяли по бабушкиной протекции. Он, естественно, только сильней её за это ненавидел.

Наша фамильная летопись не имеет отношения к львовским писателям. Но без неё не понять, какую роль книга, которую вы ищите, сыграла в моей жизни, почему она послужила одним из катализаторов превращения, которое со мной случилось в 85 году.

(Стоп! Ещё один голый факт для вашей анкеты: 1985 год. Февраль-май.)

Годам к одиннадцати я твёрдо занял сторону отца в его холодной войне против бабушки. Выражалось это в том, что я целенаправленно ожлобился. Лез из кожи вон, демонстрируя, что я тоже пролетарских кровей, как любимый папа. Представление о том, как себя должен вести подрастающий рабочий класс, у меня при этом было самое снобское. Учись плохо, харкай громко, шляйся с утра до вечера по массиву (это район в Киеве – Комсомольский массив), кури сигареты, у родителей скоммунизженные.

Хотя сам я почти не курил. Потому что настоящий мужик, по заветам отца, должен был спортом заниматься, здоровье крепить. Я с девяти лет в секцию бокса ходил. К восьмому классу буквально все пацаны в нашей компании курили, но я-то был боксёр, у меня была уважительная причина. «Не дышите на Боксёра, у него завтра ответственный поединок». Так пацаны надо мной подшучивали. Но в шуточках слышалось уважение, потому что от меня можно было и по морде схлопотать. Несколько лет подряд, пока не встретил Сашу и её фантастику, это для меня было главным источником гордости – моя репутация человека, который в морду даст, если что не то ляпнешь. Это была высшая стадия мужественности в табели о рангах, которую я перенял у отца.

Теперь вы знаете, что я из себя представлял, когда познакомился с Лесюк Александрой Александровной. С Сашей из физмата… Её имя тоже, наверное, факт… Предполагаю, что вы будете её искать. Это дело нехитрое, но я сэкономлю вам пять минут.

Здесь у Цихненко в письме три ссылки на аккаунты женщины по имени Alex Lesyuk Papineau в Facebook, ResearchGate и LinkedIn. Все три аккаунта были удалены в течение суток после того, как я первый раз прошёл по ссылкам. Подчёркиваю: не закрыты для посторонних, а удалены напрочь, будто их и не было. К счастью, я предвосхитил грядущий подвох, т. е. снял сразу же и распечатал скриншоты всего, что было в публичном доступе. (Никто не ценит по достоинству мою предусмотрительность…) Прилагаю скриншоты с указаниями нестыковок.

См. также мои соображения об Александре Лесюк в «Предварительных выводах» (раздел «Распространители»).

Саша в Бостоне живёт уже пятнадцать лет. Когда с ней свяжетесь, пожалуйста, не говорите, что нашли через меня. Если возможно. Очень вас прошу.

Мы познакомились не то чтобы случайно, но, можно сказать, неожиданно. В восьмом классе я закончил вторую четверть ещё хуже, чем обычно, с двойками по геометрии, физике и украинской литературе и с хилыми тройками по всем остальным предметам, кроме труда и физкультуры. У Маргариты Сергеевны, нашей классной руководительницы, лопнуло терпение, и она, что называется, вызвала меня на ковёр вместе с родителями.

Отец, к счастью, не пошёл, пришла только мама. Маргарита посадила нас обоих за парту в кабинете истории, нашем классном кабинете, сама встала перед нами, скрестила по своему обыкновению пальцы и, потрясая этими скрещёнными пальцами, расписала, как я качусь по накатанной дорожке вниз ко всему нехорошему. Продолжила в том духе, что школа очень гордится моими успехами на ринге (а я как раз третье место занял в своём весе на республиканских соревнованиях среди юниоров) и видит в моём лице восходящую звезду советского спорта, и все относятся ко мне с пониманием и стараются подтянуть, где подтягивается, но надо ж когда-нибудь и совесть иметь. Потому что если совесть так и не появится, то нянчиться со мной никто не будет, то есть выпустят меня из восьмого класса со справкой.

Эта речь как таковая на меня впечатления не произвела, меня в школе уже не первый год стращали таким образом, а потом всё равно махали рукой и ставили тройки. Но маму выступление Маргариты довело до слёз. Каковые слёзы она, однако, быстро вытерла и там же, при Маргарите, впервые сказала мне прямым текстом всё, что думает о пролетарском самосознании отца и его влиянии на мои жизненные ориентиры.

Как начала мама говорить, так и не смогла остановиться. И выяснилось, что у отца припрятан неслабый фамильный скелет в шкафу. Я никогда не видел папиных родителей и думал, что они умерли до моего рождения. У нас в семье о них попросту не говорили, если не считать неясных отцовских намёков, из которых вытекало, что бабушка с дедушкой, суровые люди труда, ушли трагически рано, надорвавшись на стройках коммунизма.

Все эти намёки оказались полной ерундой. Точнее говоря, бабушка действительно умерла за два года до того, как я родился, и дед на самом деле отметился на стройках коммунизма. Но никаким пролетариатом у них в семье и не пахло. Бабушка преподавала французский в университете и умерла от рака, а дед свой коммунизм строил в казахском лагере, пока отсиживал десятку за «буржуазный национализм». Его друг в тридцатые устраивал у себя дома вечера украинской поэзии, ну и доустраивался – всех посадили. А на воле дед был профессиональным актёром. Что самое анекдотическое: он всё моё детство читал сказки и всякую детскую литературу на киевском радио, и я сто раз слышал его голос, потому что мама специально включала деда нам с сестрой, когда мы были маленькие. Мама исходила из того, что рано или поздно дед с отцом помирятся, и тогда все скажут ей «спасибо» за то, что дети хотя бы по радио дедушку слышали.

Почему отец и дед рассорились на всю жизнь – это отдельная печальная комедия, от которой я вас всё же избавлю. Важно, что мамины откровения в тот день (в кабинете истории, нарочно не придумаешь!), пробили брешь в моей упёртости. У меня как будто почва ушла из-под ног, когда я узнал о своей интеллигентской родне. Я вдруг повис над своим будущим, как над пропастью на крючке, и заболтал ногами. Угроза, что меня со справкой даже в нормальный техникум не возьмут, возымела действие. Я дал Маргарите Сергеевне обещание, что выползу на твёрдые тройки по украинской лит-ре и по всем точным наукам.

Но Маргариту мои обещания не удовлетворили. «С Петей, — сказала она, — нужно заниматься во внеурочное время». Посоветовала нашего активиста-отличника Федю Капусту, которого вечно заставляли двоечников подтягивать. Я сказал, что скорее удавлюсь, чем у Феди буду уроки брать. Наверное, какие-то ещё кандидатуры рассматривались. И в один судьбоносный момент Маргарита предложила Сашу, дочку своих знакомых: «Очень умненькая девочка из Львова, в физмате в девятый класс ходит, на одни пятёрки учится, самостоятельная, взрослая, поставит Пете мозги на место».

Эх, дорогая Маргарита Сергеевна. Как в воду глядели вы…

Заниматься с Сашей я начал в январе. Точно после Нового года. Она приезжала к нам раз в неделю, по четвергам ближе к вечеру. Тридцать четыре года прошло, а я до сих пор в четверг утром, бывает, просыпаюсь с таким светлым чувством, как будто сегодня тайный, одному мне известный праздник. И несколько секунд, пока действительность не навалилась, так солнечно в голове и так жить хочется…

Саша жила в интернате при физико-математической школе (туда принимали одарённых старшеклассников со всей Украины) и до нас добиралась на троллейбусе с пересадкой на метро на Крещатике. По-хорошему, это я, боксёр и оболтус, должен был к ней таскаться через весь город, но у них строго было с гостями в общежитии, да и соседкам по комнате Саша не хотела мешать. Сегодня мы бы запросто такую проблему решили, занимались бы в центре в какой-нибудь кафешке. А тогда, в совковом общепите, какие к чёрту занятия! Вот и приходилось сначала Саше переться к нам на массив, а потом мне провожать её обратно через весь город, потому что она уже по темноте от нас уходила.

Это не Саша боялась одна возвращаться, это моя мама настояла. Поэтому я сначала полным идиотом себя чувствовал, провожая Сашу после занятия. Но очень скоро мои чувства повернулись на 180 градусов. Проводы Саши стали главным событием недели. Жизнь расщепилась на две неравные части. В одной части, настоящей, я ходил с Сашей до метро, ехал с ней в метро, ждал с ней троллейбус на Крещатике, ехал с ней в троллейбусе до Феофании, шёл с ней от остановки до интерната, говорил «Ну, до четверга!» очень деловым тоном, возвращался домой в счастливом трансе. В другой части, понарошечной, происходило всё остальное. С каким тоскливым ужасом я отмечал той весной, что световой день становится всё длинней и, следовательно, мой формальный повод провожать Сашу исчезает, – это уму непостижимо. Моему нынешнему уму…

Самое странное, мне почти до самого конца не приходило в голову, что я влюбился. Что это можно так назвать: «влюбился». В Сашу! Бред! Я к середине восьмого класса имел какой-то минимальный опыт с девочками. Бутылочка, прогулки, поцелуйчики и, в порядке наивысшего спортивного достижения, пыхтение с потискиваниями через одежду в пионерском лагере. Но здесь, кроме желания облапать Сашу сверху донизу, было что-то другое, что-то ещё сильней. Какая-то сладенькая наркотическая тоска была, чувство своей тотальной, неизлечимой неадекватности рядом с человеком, который умней, красивей и (ну как ещё сказать?) человечней тебя по всем параметрам. Ни до, ни после Саши я ничего подобного не испытывал.

Она казалась очень взрослой. Не соврала Маргарита Сергеевна. На год с чем-то всего Саша была старше меня, но держалась иногда, как будто успела прожить раза в два больше. Небольшого роста при этом, на целую голову ниже меня, и довольно щуплая на вид под своим зелёным свитером. Грудь невысокая совсем, бёдра почти мальчишеские. Ни разу в жизни я больше такой женщиной не увлекался…

Сашина взрослость была, во-первых, в лице. Посмотрите по ссылкам, какой у неё твёрдый, спокойный взгляд. У неё и в 16 лет был такой же. Но главное всё же, как она вела себя, как со мной говорила во время занятий и в троллейбусе, как с моими родителями и с бабушкой говорила. Я потом, лет через двадцать, понял, что поведение истинно взрослого человека можно описать как искренность с мощным фильтром. Взрослый человек далеко не всегда говорит, что думает, но почти никогда не говорит, чего не думает, почти не сползает в роли, которые не хочет играть. Я, по-моему, до сих пор этому не научился. Обрюзг, поседел, но так и не научился. А у Саши это как будто само собой получалось.

Я не говорю уже про физику и всё остальное. Поражали даже не сами знания Сашины необъятные, а её увлечённость. Невооружённым глазом было видно, что она ловит кайф от сохранения импульса, от закона Гука, всемирного тяготения, вращающего момента, от векторов, центров масс, угловых скоростей. Понимаю я там или не понимаю, что она объясняет, – это её, думаю, не сильно волновало в конечном счёте, ей просто нравилось выводить следствия из всяких законов природы, покрывать клетчатые листки формулами, выправлять карандашом кривые вычисления, которые я готовил к нашим занятиям.

До Саши я был уверен, что неподдельной любви к школьным предметам вообще не бывает. Я думал, отличники-энтузиасты, как Федя наш Капуста, – сплошные притворщики и учительские жополизы. У меня потом ещё к любителям классической музыки много лет было похожее отношение. Тоже не мог никак поверить, что они не придуриваются, пока не сдружился в Москве с одной редакторшей, которая часами объясняла, страстно жестикулируя, почему третий фортепианный концерт Бартока гениальней второго. Саша особо не жестикулировала, только ладонью крутила перед собой, если не могла сходу найти самое точное слово. Но физику, математику и вообще всё, что ей было интересно, обсуждала как заведённая.

(Важно: по мере того, как я пишу, во мне почему-то крепнет уверенность, что вам пригодится в поиске эта информация – о том, какая она была, Саша Лесюк из физмата. Мне всё ясней кажется, что должна быть какая-то зацепка в её поведении.)

Сразу после пяти она к нам приходила, в 17.05-17.10. Кроме меня на тот момент только Веруня была дома, моя сестра. В мои обязанности входило сделать Саше чай с бутербродами. Я добросовестно резал батон наискось, намазывал масло слоем потолще, присыпал солью чуть-чуть, шлёпал сверху кругляш «Любительской» или, если сыр был дома, сыра кусок. Ставил всё на стол в большой комнате, где мы занимались. Саша, когда прибегала, споласкивала руки сначала, потом садилась, прислоняла к ножке стола затасканную сумку из жёлтого кожезаменителя с толстой металлической застёжкой, хваталась за бутерброды, а параллельно уже пробегала глазами, что я там наворотил в домашней работе и какая у меня следующая запущенная тема по учебнику.

У неё любимая присказка была: «Ой, а вот это интересно». За этой фразой всегда следовал монолог на тему. И я загадывал каждый раз: успеет она сегодня до первого «ой а вот это интересно» доесть бутерброд? Или не успеет? Чаще она не успевала. Увлекалась, начинала раскрывать тему прямо с огрызком колбасы в левой руке, забыв про него совершенно, и так хоть целых полчаса, пока не напомнишь ей: «Саша, бутер зачерствеет!»

За ужином ничего похожего не происходило. Ужином Сашу кормила бабушка. Она первая приходила с работы, мать после садика обычно по очередям бегала ещё, а отец, слава Богу, с четырёх в том году работал, его вообще дома не было по вечерам. Я заметил скоро, что бабушке нравится Сашу кормить, общаться с ней. Бабушка неулыбчивая была по жизни, строгая, сестрой моей как Золушкой командовала, но здесь она подтаивала. Наливала нам с Веруней и Сашей супа, сама не садилась, стояла у холодильника, скрестив руки, спрашивала, слушала и улыбалась как будто вопреки своей воле.

Темы у этих кухонных бесед были самые разнообразные. Обсуждались Сашины планы на будущее (явно в укор мне), её школа, Киев, Львов, новости науки, современная литература. Саша говорила охотно, но совсем не так, как во время занятий. Еду не забывала. Выдерживала паузу, словно в уме всё проговаривала заранее, и отвечала готовыми абзацами – ни прибавить, ни отнять ни слова. Мы с Веруней реально в рот ей смотрели, особенно когда она по-украински говорила такими абзацами. Бабушка, от которой я никогда раньше мовы не слышал, иногда нарочно задавала Саше вопросы на украинском и слушала её ответы, как ласку плюшевого пледа из «Жестокого романса», глаза прищурив от удовольствия. Вздыхала то ли понарошку, то ли всерьёз: «Ох, Олександра, така в вас мова гарна, цілий день вас слухала б!»

Потом, по дороге в метро, Саша опять менялась. Пока мы добирались до Феофании, она мало говорила сама, но делала так, чтоб говорил я. Она кивала, посмеивалась, вставляла короткие комментарии, задавала наводящие вопросы, то есть опять же (я это понял много лет спустя) вела себя как взрослый человек, который не хочет на самом деле ни о чём с тобой разговаривать, но умеет скрыть это нежелание самым эффективным способом – создав у тебя приятную иллюзию, что ты говоришь страшно интересные вещи. Поймите меня правильно: Саша не изображала, что ей интересно. Она как будто подпорки для меня расставляла своими замечаниями, из вежливости, ну а скакал по этим подпоркам, заполнял время словами, обманывал себя я уже сам.

Один только раз непробиваемая Сашина взрослость дала заметную трещину. И связано это было с книгой, которую вы ищите.

В середине того апреля (18-го, скорее всего), когда солнце уже заходило слишком поздно, и у меня больше не было повода Сашу провожать, бабушка завела во время ужина очередной разговор о литературе. Бабушке на работе «Роксолану» Загребельного дали почитать (был такой исторический роман популярный украинский). Ей так понравилось, что она Веруню бедную засадила за этот роман («для общего развития»). Но у Веруни «Роксолана» пошла туго, и бабушка решила подстегнуть её Сашиным авторитетом. Хорошо помню, как она не спросила даже, а объявила тоном, не допускающим возражений: «Вот вы же, Саша, читали книгу Загребельного про жену турецкого султана. Прекрасная же книга». Не помню, какой Саша дала отзыв, но она, естественно, читала и «Роксолану», и ещё какие-то эпопеи того же автора, и вообще всё на свете, как мне тогда казалось. «У нас дома во Львове очень много книг», — сказала она однажды (без тени хвастовства, так же как я мог бы сказать: «У нас дома в Киеве горка под окном»), и мне постоянно грезились эти многочисленные книги на высоких стеллажах, почему-то упирающихся в лепной потолок, в сказочном городе, про который я раньше ничего вообще не знал (во Львове же не было ни моря, ни футбольной команды нормальной), а теперь знал самое главное: из него приехала Саша Лесюк, самый фантастический человек на планете Земля весной 1985 года.

Не помню, как мы перескочили с «Роксоланы» и Веруни на меня, но это, наверное, было неизбежно, это входило в бабушкины планы – она видела, что я потрясён Сашей ещё больше, чем моя сестра, и хотела при помощи Саши вытащить меня из-под отцовского влияния, выбить остатки идейного жлобства из моей головы. Наверное, речь опять зашла о моём бодании с украинской литературой, о том, что я в жизни не дочитал до конца ни одной украинской книжки, кроме «Тореадорiв з Васюкiвки», и я, наверное, покраснел и запсиховал, когда бабушка это сказала, потому что Саша, я хорошо это помню, вдруг встала на мою сторону. Она рассказала одним из своих литых абзацев про то, как учительница украинского в её львовской школе любит приговаривать, что «не можна змушувати дитину читати», и часто разрешает ученикам обсуждать на уроках книги не по программе, и никто из школьного начальства эту учительницу не трогает, потому что их школа регулярно занимает призовые места на республиканских олимпиадах по литературе.

Кажется, бабушку эта история не впечатлила, она буркнула что-то насмешливое про новомодные либеральные веяния в некоторых школах. Саша, вместо того чтобы спорить, извинилась, встала из-за стола, сходила за своей жёлтой сумкой с застёжкой. Сказала что-то вроде: «Петя, я подумала, тебе эта книжка может понравиться». Достала из сумки «Фантастичнi повiстi львiвських письменникiв», протянула мне: «На неделю или на две, как пойдёт». Пояснила, что это не её книжка, попросила беречь. То ли сразу попросила, то ли позже, когда уходила уже.

Мне кажется, так это было. Не знаю, так ли это было.

Читать я начал в тот же вечер. Помню, что после отбоя, когда мать и бабушка с Веруней спать легли, я перекочевал из комнаты на кухню и сидел, уткнувшись носом в «Повiстi», пока отец с работы не вернулся в первом часу. Помню, я струхнул и заметался, когда услышал, как его ключ в замке ворочается. Захлопнул книгу, запихнул её в кухонный шкаф, чтобы отец не увидел меня с ней и не изгадил состояние невесомости, в котором я находился, своими комментариями в стиле «Что, бабка посадила Шевченку наизусть учить?»

По размеру книга была совершенно обычная. Обложка зелёная глянцевая с каким-то рисунком без людей. Название светлого цвета (светлее фона, во всяком случае). Страниц никак не меньше пятисот, повестей никак не меньше семи. Я по-украински довольно медленно читал, но думаю, что до конца недели одолел весь сборник. Помню, во всяком случае, как сидел на уроках на следующей неделе и готовился обсуждать прочитанное с Сашей.

Вы в анкете просите привести названия повестей «хотя бы приблизительно». Одно название могу привести дословно: «Зона зниженої зоряностi», по-русски «Зона пониженной звёздности». Это, подчеркну, совсем не факт, но я давно убедил себя, что повесть именно так называлась. Она была вторая или третья в сборнике. Там сюжет крутился вокруг этой фразы, вокруг аббревиатуры ЗЗЗ. Думаю, что эта повесть, про ЗЗЗ, вряд ли была тем самым «авторизованным переводом» с русского, её явно по-украински писали, потому что три «з» хорошо звучат, а ЗПЗ или даже ЗНЗ (если «зона низкой звёздности») – не особенно.

Остальные повести скатались у меня в памяти в радужный комок, не могу их отодрать друг от друга, не могу сказать, что было в одной, что в другой. Только ЗЗЗ помню отдельно. Она сильней всего меня зацепила. Главный герой в ЗЗЗ был учёный, лингвист из будущего. Всё действие происходило в будущем, но не в очень далёком, примерно в наше нынешнее время. Там посёлок был советский на Луне, карманные видеотелефоны и, что самое интересное, интернет. Он даже вроде бы назывался «мережа», сеть. К нему можно было через карманный беспроводной телефон подключиться.

Сюжет ЗЗЗ я пересказывал много раз, обычно в нетрезвом виде, друзьям и случайным знакомым. В книге он был какой-то нелинейный, начинался с середины и резко вилял туда-обратно, сплетаясь с побочными историями, но у меня в памяти всё это давно полиняло и выровнялось. Получилось следующее.

Лингвист, главный герой, разрабатывает у себя в НИИ языковой синтезатор. Этот синтезатор генерирует в научных целях все сочетания звуков, которые человек вообще способен произнести. Не помню, что там были за научные цели. Лингвист молодой, преданный делу, допоздна пропадает в лаборатории, слушает свой прибор, собирает данные. И вот однажды вечером отчётливо слышит среди потока бессмыслицы знакомое слово. Но не украинское слово, не русское, а на каком-то неизвестном языке, с очень редкими звуками в очень странной комбинации.

Лингвист приходит в волнение. У него когнитивный диссонанс. Он, с одной стороны, отдалённо даже не представляет, из какого языка это слово. С другой стороны, он прекрасно понимает, что оно значит! Он, более того, чувствует, что это жаргонное словечко, необщеупотребительное, оно встречается только в речи экипажей космических кораблей, обслуживающих трансгалактические маршруты. И это притом, что никаких трансгалактических кораблей у Земли ещё нет. Дальше Марса и астероидов ещё не залетали пилотируемые экспедиции.

Лингвист пытается слово на украинский перевести, на английский, на французский, на китайский (он полиглот, само собой). У него долго не получается, все варианты слишком неточно и неестественно звучат, но в конце концов он находит удовлетворительную формулировку: «зона зниженоï зоряностi», ЗЗЗ.

Напоминаю, что это один из двух сюжетов, встречающихся сразу у трёх свидетелей, а именно у Цихненко, Негиной и Шуквани. Шуквани (см. письмо) отводит повести буквально два предложения: «…была почти детективная повесть об учёном, который неожиданно вспоминает язык пришельцев и пытается затем раскрыть тайну этого языка. Если память мне не изменяет, весь сюжет заключался в этих поисках». Пересказ Негиной отличается от версии Цихненко примерно в половине деталей (см. комментарии к тетради Негиной), но основная сюжетная канва, безусловно, та же. Пожалуй, самое интересное расхождение в заглавии. У Негиной, читавшей ПЛП по-русски, лингвистка (она там женщина) переводит загадочное слово как «редкозвездие», и так же называется повесть. Никакой аббревиатуры – ни ЗПЗ, ни ЗНЗ – у Негиной нет. Шуквани читала ПЛП по-грузински. Название повести «об учёном» она вспомнить не смогла. При этом у неё осталось «впечатление», что у автора (женщины) была «какая-то неславянская фамилия, которая в русском языке не склоняется».

Если Цихненко и Негина здесь не ошибаются, то перед нами три возможности.  Либо оригинал всё же был русский, либо украинский, либо все три текста – и русский, и украинский, и грузинский – были переводом с литовского или латышского. См. «Предварительные выводы». Там дотошно разобраны все три варианта. На всякий случай и от нечего делать.

Лингвист произносит эти слова вслух, пробует их на вкус: «зона зниженоï зоряностi, зона зниженоï зоряностi…» С каждым повтором их значение всё больше проясняется у него в голове. Это уже не просто странное понятие, а целый мысленный образ, ситуация, в которой, как ему кажется, он когда-то бывал сам. Он как будто вспоминает, что ЗЗЗ – это своего рода проплешина диаметром в 10-20 световых лет в районах галактики с относительно высокой плотностью звёзд. В такой проплешине звёзд почти нет, шанс наткнуться на них минимален, и поэтому работники космического транспорта их рутинно используют для дальних выходов из суперпозиции.

(«Суперпозиция», возможно, тоже факт. Сам бы я такое не придумал. Мне Саша в следующий четверг, к которому я так готовился, объяснила механизм трансгалактических полётов в ЗЗЗ. Ей нравилось, что автор ЗЗЗ приплёл квантовую механику, а не заезженное «подпространство».)

От картин глубокого космоса, которые неизвестно откуда взялись у него в голове, лингвист приходит в страшное возбуждение. Он снова проигрывает загадочное слово в синтезаторе, осторожно пытается его произнести и обнаруживает, к своему ужасу и восторгу, что ему не стоит никаких усилий повторить эту дикую комбинацию редких звуков вслед за прибором. Слово как будто само слетает с языка, и вслед за ним из самых пыльных глубин памяти начинают выскакивать другие слова, а потом и целые предложения на том же языке, с такими же звуками.

В тот вечер, конечно, лингвист не уходит из института, он всю ночь торчит в лаборатории, не смыкая глаз, вспоминает неизвестный язык, который хлещет из него, как вода из пробоины, и сразу вводит всё, что вспоминает, в компьютер. Под утро он приходит к выводу, что это его родной язык, что он выучил его в раннем детстве, а потом напрочь забыл. Чтобы проверить эту догадку, он суёт голову в какой-то специальный сканер, который у него в будущем уже изобрели для изучения нейронной архитектуры языка. (Вы только имейте в виду, что «нейронную архитектуру» я в научно-популярном журнале совсем недавно подцепил, а раньше бы я сказал «как язык в мозгу закодирован» или что-нибудь в этом духе.) Сканер просвечивает лингвисту мозги и подтверждает, что да, неродных языков у него в голове много – украинский, русский, английский и т. д., но родной только этот, загадочный, залегающий глубоко в коре и почти наглухо изолированный от центра речи хитроумной нейронной блокировкой.

А лингвист уже попросил мережу, которая интернет, прочесать все лингвистические базы данных и проверить, есть ли на Земле такой язык. Мережа не нашла ничего похожего. Теперь лингвисту в голову, вытащенную из сканера, приходит другой запрос, на этот раз личного характера. У него родилось жуткое подозрение, которое надо немедленно проверить. За окном заря уже занимается, а лингвист выхватывает свой карманный телефон и говорит мереже дрожащим голосом:

— Покажи мне мои детские фотографии!

До десяти лет, допустим.

Мережа послушно начинает проецировать в воздух перед лингвистом трёхмерные снимки из его детства. Вот он у мамы на коленках, вот папа его маленького ведёт за руку на прогулке, вот он с совочком на пляже в Ялте или Феодосии, вот в первом классе за партой, вот на школьном субботнике с граблями среди листьев. Всё вроде в порядке, все эти фотки он тысячу раз уже видел. Но теперь ему что-то не даёт покоя, глаз то и дело цепляется за мелкие странности. То на пляже волосы у него слишком ровно уложены. То во дворе рубашка на нём чересчур свежая, немятая, как будто прямо из-под утюга. То выражение у него на лице неестественное какое-то, недетское.

Чем дальше разглядывает лингвист свои фотографии, тем сильней у него холодеет внутри. Он отдаёт новый приказ мереже:

— Проверь все мои детские снимки на подлинность!

Или на следы подделки, как-то так.

Мережа проводит молниеносный анализ его детских фотографий. Страшные подозрения лингвиста подтверждаются. Все снимки, где он младше десяти, – фальсификация. Судя по всему, объясняет мережа, на них изначально был другой ребёнок, но много лет назад кто-то заменил его маленьким лингвистом, а все оригиналы бесследно стёр из базы данных.

И это ещё не самое страшное. Мережа сообщает, что подмена выполнена профессионально и, скорее всего, не оставила бы никаких следов, если бы вставленное изображение было подлинным, то есть если бы ребёнка просто вырезали из одного снимка и вклеили в другой. Но маленького лингвиста ниоткуда не вырезали. Все изображения, где ему меньше десяти, — компьютерная графика. Их смоделировали, то есть попросту нарисовали на основе более поздних снимков. Экстраполировали в прошлое, можно сказать.

У лингвиста подкашиваются ноги. Он садится на пол, мотает головой в немом отчаянии. Если его не было на тех снимках, то кто там был вместо него? Где в это время находился он сам? И откуда у него в голове воспоминания, которые так хорошо, без малейшего зазора, сходятся с поддельными фотографиями?

Он же помнит и тот школьный субботник, и тот урок в первом классе, и ту прогулку с папой. Помнит, как мокрый песок лопаточкой копал у линии прибоя в Феодосии. Он перебирает в памяти эти эпизоды, такие яркие, живые эпизоды, и вдруг понимает, насколько это всё неправдоподобно. На каждую фотографию, сделанную до десяти лет, у него в памяти услужливо выскакивает сочный мысленный образ. Но ведь так же не бывает у нормальных людей! Он запрашивает у мережи снимки, где ему одиннадцать, двенадцать, тринадцать, потом где он студент уже, взрослый. Как он и опасался, с этими фотографиями всё иначе. Иногда он более-менее помнит день съёмки, иногда не помнит совсем, и даже когда помнит, ничего похожего на сочные картинки, привязанные к более ранним снимкам, в его голове не высвечивается.

Лингвист снова бросается к нейросканеру. Долго колдует с настройками, чтобы переключить программу с поиска нейронных словарей на эпизодическую память. Через час, когда начинается рабочий день и в лабораторию приходят коллеги, он сидит возле сканера, оцепеневший, смотрит на них безумным взглядом и повторяет:

— Мне подделали память… Мне подделали память…

Я сейчас пересказал примерно одну десятую часть ЗЗЗ, самое начало приключений лингвиста. Дальше (или кроме того – хронология в повести, как я уже сказал, была нелинейная) он мчался к родителям, пытался вытрясти из них тайну своего происхождения. Во второй половине он выходил на след трансгалактических космонавтов, жаргон которых нашёл у себя в мозге. Финал был недосказанный, дразнящий, но не в том смысле, что позарез хотелось знать, что будет дальше, а чуть ли не наоборот. Тебя вместе с лингвистом как будто подводили за руку к двери, и дверь приоткрывалась на сантиметр, и ты уже видел сквозь эту щёлочку, что за дверью тебя поджидает открытие, которое поставит с ног на голову историю всей нашей цивилизации, но открытие это было настолько жуткое и в то же время правдоподобное, что ты выдыхал облегчённо, когда замечал, что это последняя страница, последнее предложение, и дверь, слава Богу, навсегда захлопнули обратно прямо у тебя перед носом.

Ср. финал «Редкозвездия» в тетради Негиной. У неё, похоже, дверь всё-таки открывалась.

Вы догадываетесь, наверное, почему ЗЗЗ взяла меня за живое. Эта повесть была про меня. То, что мама зимой рассказала о родителях отца, и неизбежные скандалы, которые прогремели вслед за этим у нас дома, и, самое главное, занятия с Сашей, разговоры с ней, – во мне же от этого всего тоже образовалась пробоина, из которой вылез другой я. Это был более ранний я, существовавший как раз лет до девяти-десяти, до бокса и кружка юных гопников на массиве. Оказалось, что он не исчез, он все эти годы параллельно жил своей подпольной жизнью, а теперь вышел из подполья и погнал жлоба в шею.

У меня голова кружилась и сердце колотилось чаще, когда я ЗЗЗ читал. ЗЗЗ (хорошие книжки часто так делают) рассказывала мою историю в антураже, который не имел с моей жизнью ничего общего, но именно поэтому она говорила самую важную правду о том, что со мной случилось. В мире ЗЗЗ, когда прежняя, забытая личность главного героя выходила из многолетней спячки, это было фантастикой и событием галактического масштаба, это меняло судьбу человечества. То, что творилось со мной в начале 1985-го, казалось мне такой же фантастикой. И последствия в моей голове казались такими же грандиозными.

Не помню, как прошло наше с Сашей занятие в следующий четверг. После ужина я, видимо, всем наврал, что мне зачем-то нужно тем вечером в центр. Во всяком случае, помню, что провожал Сашу, хотя на улице было совсем светло, разве что пасмурно. Помню, как разговаривал с ней на улице, в метро, в троллейбусе, и как она в первый и последний раз не просто слушала мой трёп и вежливо реагировала, но и сама тараторила, перебивала нетерпеливо, иногда как будто захлёбываясь словами и начиная оборванное предложение сначала. Совершенно на неё это было не похоже. Мы так заговорились, что минут двадцать стояли у входа в её общежитие, прижимаясь к стене (дождь накрапывал), пока мимо не прошла её одноклассница и не убила наш разговор своей понимающей улыбочкой и каким-то ироническим замечанием.

Мы говорили только о «Повiстях львiських писменникiв» в тот вечер, больше ни о чём. Сколько бы я сейчас отдал, чтобы подслушать наш разговор, чтобы молча постоять рядом с теми подростками на задней площадке троллейбуса…

Одно время, уже в девяностые, у меня по этому поводу были навязчивые фантазии. Я мечтал, что архивы КГБ откроют, и вдруг окажется, что все разговоры в общественном транспорте города Киева записывались на всякий случай и хранились в каком-нибудь гигантском подземном бункере. И там, среди тысяч километров магнитофонной плёнки, можно будет найти бобину с нашим разговором на полке «Четверг, 25 апреля 1985 г.» Я знал, что это абсурд, мне было невыносимо стыдно, но эта нелепая фантазия так меня заводила, что я годами к ней возвращался. Представлял в подробностях, как приеду в этот архив сказочный, как сяду в специальную комнату для прослушивания оперативных материалов, надену огромные наушники на голову…

Что я помню из того разговора:

Саша сказала, что книгу ей дал почитать учитель математики. Кажется, её киевский учитель, из физмата.

«А ты обратил внимание…» Саша несколько раз начинала с этой фразы. Я помню даже, как её лицо при этом выглядело. Наверное, потому что очень хотел дотронуться до него. Гладить, целовать… А вот на что я должен был обратить внимание – нет, не помню…

Саша очень хотела познакомиться с одним из авторов. Собиралась письмо ему написать через издательство и напроситься в гости на каникулах, если он будет во Львове. Фамилию автора не помню. Есть смутное ощущение, что это была женщина. Логично было бы предположить, что она написала Сашину любимую повесть в сборнике. Но Саша уверяла, что не может решить, какая повесть ей больше всего нравится. Наверное, в повести этой писательницы просто было что-то такое, что Сашу заинтересовало с научной точки зрения.

Про ЗЗЗ мы много говорили. Квантовые полёты по галактике, как я уже сказал, Саша мне объяснила. Ещё ей нравилось описание языкового синтезатора – принцип его работы и научные цели, которые я забыл. У них была какая-то математическая основа. Финал повести мы тоже обсуждали, у Саши было много разных идей на этот счёт, развивающих намёки, разбросанные по тексту. Одна идея заключалась в том, что у каждого человека сознание пересекается с сознанием разумного существа из какой-нибудь смежной вселенной (в ЗЗЗ, думаю, было именно такое выражение: «суміжний всесвіт»). Нужно только правильно подобрать катализатор (обрывок языка, к примеру) – и плотину прорвёт. Не помню только, каким образом Саша это увязывала с тем, что у лингвиста сфабрикованное детство.

Очень похожая идея есть у Негиной в пересказе «Редкозвездия». Там её рассматривают в порядке гипотезы, но затем отбрасывают. Считаю вероятным, что и Цихненко помнит эту деталь непосредственно из текста.

Была ещё «тёмная сила», или «сила всемирного отталкивания» (видимо, «сила всесвітнього відштовхування», но я не помню точного украинского выражения из книги, помню только русское из нашего разговора). В одной повести звёздное небо, которое видно с Земли, оказывалось симуляцией, как детство у лингвиста в ЗЗЗ (но это не в ЗЗЗ было). Не помню, но предполагаю, что именно в той повести было много астрономии, и значит, в ней как раз и фигурировала тёмная сила, поразившая Сашу. «Очень красивая идея!» Она имела в виду идею, что миллиарды лет назад сверхцивилизация включила по всему космосу загадочную отталкивающую силу, которая в разы сильней притяжения всех видимых галактик. С тех пор вселенная расширяется всё быстрей, и расширение никогда не остановится, космос больше не сожмётся обратно в точку.

Сюжет с фальшивой (вернее, анахроничной) проекцией космоса, окутывающей Солнечную систему, есть у Негиной. «Тёмная сила», т. е. тёмная энергия, – одно из предсказаний, встречающихся сразу у двух свидетелей. Процитирую для пущей наглядности, что пишет о тёмной энергии Негина в тетради:

«Если бы земные астрономы видели настоящее небо, люди никогда бы не узнали историю вселенной. Мы бы не знали, что есть другие галактики, что раньше они были ближе к нам. Мы бы не смогли вычислить, что когда-то вся вселенная была меньше одного атома, что однажды она стала раздуваться, наполняться материей. Мы бы не знали, что через семь миллиардов лет после рождения вселенной, когда расширение стало выдыхаться, в дело как по команде вступила “тёмная сила”, антипод гравитации, и расширение снова ускорилось, чтобы никогда больше не замедляться».

Напоминаю, что теоретические модели, предусматривающие внезапное ускорение расширения вселенной через 7-8 млрд. лет после Большого взрыва под действием «отталкивающей» силы, на которую приходится до 70% всей энергии вселенной, возникли не раньше девяностых. Анализ спектра сверхновых звёзд, после которого тёмную энергию начали воспринимать всерьёз, опубликован в 1998. Тогда же в научной литературе впервые появился и сам термин dark energy.

После того разговора я видел Сашу только один раз, 14 или 15 мая. Следующий четверг был второе мая, она уехала на праздники домой во Львов, потом было девятое мая, я в показательных соревнованиях участвовал в честь Дня Победы. 16-го она должна была к нам приехать на последнее или предпоследнее занятие в учебном году. Но не приехала. Потому что я потерял книгу. Я потерял «Фантастичнi повiстi львiвських письменникiв».

Потерял тупо. Никакой драмы, просто в метро забыл, когда с этих долбаных соревнований возвращался девятого. Меня поколотил неслабо пацан из 183-й школы, про которого я даже не слышал раньше, и я в невменяемом состоянии домой ехал. На массиве было две школы – наша и 183-я, мы всех оттуда дебилами считали. Поражение жгло невыносимо. Ещё страшней было чувствовать, как моя боксёрская прыть из меня выходит, словно воздух из проколотой шины (я же тренировки начал пропускать, а когда не пропускал, тогда не мог сосредоточиться всё равно, тренер на меня орал постоянно той весной). Но при этом было какое-то радостное остервенение. Я сидел в углу вагона, улыбался расквашенной губой, упивался мыслью о том, что ещё пару раз мне вот так морду начистят, и я брошу бокс с чистой совестью, а если отец хайло разинет, пошлю его на хутор бабочек ловить.

Очнулся от грёз на своей станции, уже когда начали «Осторожно, двери закрываются» говорить. Вскочил с сиденья, вылетел из вагона в последнюю секунду, а пакет с книгой и боксёрскими шмотками остался в поезде. Только на улице я спохватился, кинулся обратно в вестибюль. Помню, как умолял женщин в метрошной форме позвонить машинисту и на конечную, и вообще всем сразу, чтобы мой драгоценный пакет спасли. Сходу наврал, что там у меня спортивный кубок, который я завоевал в нелёгком поединке. Женщины пожалели меня, позвонили куда-то. Но ничего уже было не поделать, кто-то уже «ушёл» мой пакет из вагона.

Зачем я потащил «Повiстi» на соревнования? Самый мучительный вопрос моей биографии… Хотя ответ я знаю, конечно. Я вовсюда их с собой таскал. В газету специально завернул и в полиэтиленовую тетрадную обложку, прихваченную скрепками. Читал по второму кругу, по третьему…

В те выходные я позвонил в Сашино общежитие, попросил передать ей сообщение, что нам нужно встретиться до занятия. Я словно чувствовал, что нельзя ей рассказывать о пропаже книги у нас дома, где она в гостях, где её стесняют приличия. Она перезвонила нам домой, мы договорились, что встретимся на выходе из метро на Карла Маркса. По телефону голос у неё был удивлённый, но приветливый. Я тогда впервые понял по-настоящему, почему говорят «сердце разрывается». Саша совсем не догадывалась, что случилось. Я чуть не заорал, когда трубку положил.

У меня имелся план, естественно. До самой последней минуты я собирался дойти с Сашей до сквера, непринуждённо беседуя, и там ей соврать, что у меня сумку украли из раздевалки. Хотел спихнуть с себя хотя бы маленькую часть вины. Но когда увидел Сашу и рот открыл, как-то сама собой вырвалась чистая правда во всех подробностях.

Пока я говорил, смотрел Саше в ноги. У неё на ногах были советские кеды с красными шнурками и джинсы подвёрнутые. Она была в светлой футболке (день был очень тёплый). Может быть, в жёлтой футболке, под цвет сумки с тяжелыми застёжками. Причёска была её всегдашняя – сзади чуть ниже шеи, спереди густая чёлка, по бокам приплюснуто. Тогда многие девчонки так ходили.

Саша переспросила, когда я замолчал:

— Ты потерял книгу?

Как будто из всего, что я рассказал, она услышала только первое предложение. Я подтвердил, что потерял книгу. Еле ворочая наждачным языком, начал повторять ключевые детали. Соревнования, поражение, метро, сумка… Потом заткнулся. Саша что-то сказала тихо. Я не расслышал с первого раза.

— Что?

Она повторила:

— Я тебя ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Я, вероятно, всё-таки заставил себя поднять глаза, посмотреть ей в лицо, потому что помню, как у неё губы дрожали. Но она не плакала. И не смотрела на меня. И не сказала больше ни слова. Просто пошла вверх по Карла Маркса и свернула налево, в сторону Институтской. Почему-то наверх в сторону Институтской она пошла, а не вниз на Крещатик, где остановка. Мне долго не давало покоя это обстоятельство. Совершенно случайное, конечно… Хотела уйти прочь от меня поскорее, не важно куда, – вот и пошла. Но я ломал голову, искал тайный смысл…

Саша звонила потом моей матери. Сказала, что, к сожалению, больше не сможет давать мне уроки. Сослалась на свою учёбу, про книгу ничего не сказала. Мать ей, конечно, не поверила. Они с бабушкой были свято убеждены, что Саша бросила со мной заниматься, потому что я к ней приставать начал. «Полез небось лапать, кобелёныш!» Мать, наверное, до сих пор так думает.

Бокс я окончательно бросил только через год, уже в девятом классе. Но обратите внимание, что я вообще пошёл в девятый класс! Последнюю четверть восьмого закончил с массой четвёрок, в том числе по физике. Даже тройки получились солидные, без натяжек. У Маргариты Сергеевны, нашей классной, не было никаких претензий.

А по литературе украинской знаете как я получил тройку за восьмой класс? Я пересказал все «Повiстi» в письменном виде. Просто вот всё, что помнил, взял и записал по-украински. На половину общей тетради хватило. Сначала я не для школы писал, я начал писать, чтобы с ума не сойти в тот вечер, после встречи с Сашей. Вернулся из центра, украл тетрадку у Веруни, вооружился словарём и сел строчить, воображая, что Саша ещё придёт, и я ей покажу, докажу, что «Повiстi» потрясли меня не меньше, чем её. Я надеялся, что она увидит, как я пытаюсь сберечь потерянную книгу, да ещё и на языке оригинала, на её родном языке, и она простит меня. А потом мы снова встретимся у метро на Карла-Марла и дойдём-таки до скверика, и будем смеяться надо всей этой историей, и Саша повторит свои три «ненавижу», только теперь в шутку, подтрунивая надо мной…

На исходе мая я сумел наконец поверить, что она больше не придёт. Я отнёс тетрадь в школу и сдался на милость нашей учительницы украинской лит-ры. «Юлия Михайловна, я книгу по-украински прочитал! Несколько раз! Эта лучшая книга в истории книг! Я написал художественный пересказ, употребляя глагол “уподібнювати”!» А наша украинка добрая была, сжалилась над придурком. Полистала тетрадь, похвалила меня и поставила «тверду трiйку».

Тетрадь, кстати, она оставила себе, якобы «для отчётности». Может, имеет смысл поискать эту тетрадь? Саму книгу вы всё равно не найдёте. Вы уж поверьте мне. Я пробовал. Я столько лет пробовал…

Улица Институтская до 1993 года называлась улицей Октябрьской революции. Но это мелочь. Я простоты ради тоже говорю иногда, что в детстве жил на Кирочной, хотя в моём детстве она была Салтыкова-Щедрина.

Гораздо более серьёзная проблема в другом. Вы, как говорится, будете смеяться, но едва ли не единственный львовский писатель-фантаст, у которого выходили официальные советские публикации на русском или украинском, – Станислав Лем. Фантаст Владимир Кузьменко, написавший трилогию «Древо жизни», тоже жил во Львове, но его первая публикация датирована 1991 годом. Возможно, есть какие-нибудь журнальные публикации забытых авторов. До них я ещё не добрался.

Для порядка отмечу, что ни единого следа книги под названием «Фантастичнi повiстi львiвських письменникiв» найти не удалось. Сюрприз, сюрприз.

Что касается учительницы свидетеля Цихненко. Вероятность того, что она сохранила тетрадь с пересказом Цихненко, невелика, но, по-моему, есть. Дадите отмашку – отправлюсь в Киев первым же постковидным рейсом. Цихненко учился в 204-й школе. Учительницу украинской литературы звали Юлия Михайловна. Даже если тетрадь не сохранилась, поговорить с Юлией Михайловной и с другими учителями Цихненко было бы весьма любопытно. Лишь бы они живы были.

Роман «Повести л-ских писателей» выйдет в 2023 году. Может быть.

Фото: Олександр Ранчуков, из серии «Образ жизни — советский». Киев, восьмидесяые.


Posted

in

,

by

Comments

3 комментария на «»Глава из романа «Повести л-ских писателей»»»

  1. Андрей Аватар
    Андрей

    Заклятие духов тела, режиссерская версия?

    1. Андрей Аватар
      Андрей

      Или рецензии на ненаписанные книги, которыми так радовал нас пан Лем?

      1. KOSTIA Аватар
        KOSTIA

        Нет, ламповая фантастика с прифигевшей молодой протагонисткой и толпой других персонажей. Есть элементы удручающего реализма и всего на свете. Место действия: Хельсинки, Болонья, Караганда, Алматы, Кингисепп, СПб, Рига, Тбилиси, Сланцы, Монреаль, Хямеэнлинна, Киев, остров Беннетта.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: