Скрытая стадия. Пруд

 

Жена Метёлкина умерла в январе 85-го от молниеносной формы гепатита B.

— Саша была необыкновенным человеком, – сказал Метёлкин, неловко нарезая вафельный торт. – Мы, разумеется, склонны преувеличивать достоинства усопших близких. Но! Прошу вас поверить моей профессиональной привычке к объективному изложению фактов. Это была женщина редчайшей доброты, редчайшей целостности характера. Сашина принципиальность стоила ей работы. Вы, наверное, слишком молоды, чтобы помнить, какое подлое было время. Саша перешла дорогу одному мерзавцу. Не удержалась и сказала однажды на научном совете то, чего никак не следовало говорить…

— На научных советах и сейчас много чего не следует говорить, – встрял Борис.

— Вы, пожалуй, правы, – охотно закивал Метёлкин. – Я, к счастью, вышел в прошлом году на пенсию. Вырвался из этого круга. Вы не откроете, Борис? Верите ли, в студенческие годы я на спор откупоривал шампанское за три с половиной секунды. Это производило неизгладимое впечатление на наших девушек.

— Могу себе представить, – сказала Катя.

— Ах, Саша… – Метёлкин пригладил большим пальцем густую седую чёлку. – Почти двадцать лет прошло, а я всё никак не могу смириться. Такая нелепая, такая жестокая, ненужная смерть… Когда Саша потеряла работу, мы оказались в немного стеснённых финансовых обстоятельствах. Разумеется, Саша не могла сидеть сложа руки. Частные уроки давала школьникам. Даже устроилась было техническим инвентаризатором, представьте себе, но и там у неё с начальством не сложились отношения. Знакомая подсказала ей сдавать кровь – тогда могли заплатить до шести рублей за сто миллиграммов. Саша тут же ухватилась за эту возможность. Отправилась на Московский проспект, где станция переливания крови. Там она и заразилась. Персонал разводил руками, разумеется. Все убеждали меня, что это нехарактерно, что едва ли не первый случай в истории славной советской медицины…

— Я их понимаю, – нахмурилась Катя. – На донорском пункте заразиться? Я не удивлюсь, конечно, если кто-то там что-то недостерилизовал. Но гепатитников же не допускают к забору даже.

— Может быть, как раз, когда анализ брали на антитела, – предположил Борис, с опаской выкручивая пластмассовую пробку из бутылки шампанского.

— Думаешь? Ну, может быть… – Катя посмотрела на Метёлкина с неожиданным интересом. – Вы сказали, Вадим Ильич, что фульминантная форма была? У вашей жены? А вы не могли бы…

Она чуть не сказала «…поподробней описать симптомы, если помните», но вовремя осадила себя.

— А вы медики? – выпрямился Метёлкин.

Раздался громкий хлопок. Половина кипящей бутылки вылилась на ветхий деревянный стол. Борис принялся извиняться, но Метёлкин замахал руками, вытер пролитое шампанское подозрительной тряпкой и объявил, что без большого пшика и праздник не праздник.

— Сегодня Саше исполнилось бы пятьдесят пять! – он торжественно разлил другую половину бутылки по щербатым чашкам и воздел свою чашку к небу. – С днём рождения, Саша!

— С днём рождения, – без воодушевления подхватили Катя и Борис.

Метёлкин залпом опорожнил чашку и запихнул в рот кубик вафельного торта.

— Вы знаете, я долго пытался поверить в загробную жизнь, – виновато зачавкал он. – У нас, с тех пор, как дуют новые ветра, многие бросились в объятия христианства. И я, честно скажу, рад бы. Рад бы! Но не удаётся мне. Даром что говорят: гуманитариям принять веру значительно проще. Я просто не нахожу достаточных оснований, – он покрутил головой, словно ища доказательств загробной жизни в зарослях крапивы и одичавшей смородины, среди которых находился стол. – И потому, вы знаете, хотел бы спросить вас. Пользуясь случаем. Вы, как медики, как смотрите на вероятность загробной жизни? Есть ли основания полагать, что сознание переживает физическую смерть? Есть ли хоть какие-то указания на то, что эта неискоренимая вера в бессмертие, на которой стоят человеческие религии, – можно ли сказать, что она не беспочвенна?

Борис посмотрел на Катю. Катя жевала торт и глядела в свою чашку.

— Эээ… – начал Борис. – Ну… Если подойти к этому вопросу чисто физиологически…

— Вадим Ильич, – перебила его Катя, не отрывая взгляда от чашки. – Загробной жизни нет. А бессмертие есть. Воскрешение из мёртвых, по крайней мере. Говорю вам, как медик.

— Вот как? – обрюзглые черты лица Метёлкина стали немного отчётливей.

Катя отхлебнула шампанского.

— Вы помните, наверное, Зину? Дочь Смирновых, которая пропала несколько лет назад?

— Катя! – умоляюще взвизгнул Борис.

— Зину? – нахмурился Метёлкин. – Ну разумеется помню. Бедная девочка. Такая умница была маленькая. Всегда, бывало, придёт в гости, когда приедешь из города, задаст кучу вопросов про всё на свете. Потом, в подростковом возрасте, словно подменили её. Словно душу из неё вынули, выражаясь дуалистически. Очень хорошо помню эту трансформацию… А что, нашлась она?

— Нашлась, – Катя вздрогнула от пинка по лодыжке, который под столом отвесил ей Борис, и в ответ открыто пихнула его локтем. – Перестань, Боря. Вадим Ильич, я про вас много слышала от Зининых родителей. Я знаю, вы давно сюда ездите летом. Может быть, вы нам поможете. Понимаете, Зина Смирнова болела… болеет очень редкой болезнью. Наука с этой болезнью до Зины вообще не сталкивалась. Никогда. Мир, Вадим Ильич, стоит на пороге очень серьёзного открытия. Потому что деградация интеллекта – это только один из основных симптомов. Второй симптом – бессмертие. В самом буквальном смысле. Зина умирала, совершенно буквально. И воскресала. Более десяти раз. Мы с Борисом занимаемся изучением этого феномена. Нам известно, что этой болезнью Зина, скорее всего, заразилась именно здесь. На даче. В августе девяносто первого года. Вадим Ильич, попытайтесь, пожалуйста, вспомнить. Что-нибудь странное происходило в посёлке в это время? Что-нибудь необычное? Из ряда вон?

— Так-так-так, так-так-так… – от волнения Метёлкин привстал со скамейки и тут же плюхнулся обратно. Его руки дрожали так сильно, что ему пришлось убрать их со стола и сцепить в замок на груди. – Август девяносто первого… Янаев, Пуго, Крючков, Форос, Ельцин на танке, суверенитет Украины… Витя Сазанович подрался с коммунистами на Дворцовой площади… Сильный туман был утром двадцать второго в посёлке, я всю ночь радио слушал… У Ефимовых бык сорвался… У Ефимовых… Дядя Митя ещё жив был… – Метёлкин уронил голову на грудь, продержал её там несколько мгновений и вернул в исходное положение. – А ведь было… Было одно событие. Дня за два-три до путча. Здесь в посёлке есть семейство Ефимовых. Сейчас остался только младший сын с женой, ему лет тридцать, я думаю, но в начале девяностых ещё был жив и старший сын, Миша Ефимов, и дядя Митя, отец их. И мать их ещё здесь жила. Позже она к сестре переехала, в Лодейное Поле, хотя за эту подробность я не поручусь, да и вряд ли существенно это… Как я уже сказал, числа шестнадцатого или семнадцатого… В нашей половине посёлка отключился свет, где-то около одиннадцати. Во всяком случае, я хорошо помню, как вышел во двор, а там уже стояла густая августовская тьма, ничего не было видно. Только у соседей мелькали спички да свечки в окнах. Дядя Митя Ефимов – вы справедливо спросите, причём здесь он – его дом был рядом с подстанцией. Вы знаете, наверное, такие гудящие будочки, которые сбрасывают напряжение до двухсот двадцати вольт, потому что в линиях электропередач – это очень интересная система – ток, чтобы минимизировать утечку энергии, на самом деле идёт под огромным…

— Да, мы знаем, – слишком громко сказала Катя.

— Конечно, конечно… И, собственно, здесь в посёлке две такие подстанции. На каждой есть, грубо говоря, рубильник, при помощи которого можно обесточить полпосёлка, если, скажем, серьёзные ремонтные работы надо провести. И здесь так заведено, что дом, который ближе всего к подстанции, присматривает за ней, в некотором смысле. В этом доме хранится ключ от подстанции, и если, скажем, выбивает предохранитель, или какие-то другие непредвиденные обстоятельства…

— То есть дядя Митя пошёл на подстанцию посмотреть, в чём дело, – снова перебила Катя.

— Совершенно верно, – Метёлкин был слишком взволнован, чтобы обижаться. – Дядя Митя взял фонарик, вышел из дома и направился к подстанции. Был он, как обычно по вечерам, под шафе, и поэтому никто его впоследствии не стал слушать. Подоспели к тому же известные события, народу стало не до того, да и самому дяде Мите стало не до своих видений… А видел он – я не знаю, обратили ли вы внимание, что на северной окраине посёлка есть несколько прудов. Их после войны выкопали для разведения карасей. Подстанция находится слева от самого крупного пруда, если стоять к посёлку спиной. Дядя Митя открыл подстанцию и обнаружил, что предохранитель таки вышибло, причём довольно радикальным образом. Палёной проводкой пахло очень сильно. Дядя Митя удивился – ночь была очень тихая – и рассудил весьма здраво, что при таком раскладе копаться в трансформаторах лучше утром, на трезвую голову. Он запер будку, собрался идти домой и в этот самый момент заметил зелёные огни в пруду…

— Маленькие? – взорвался Борис. – Продолговатые? Они извивались?

— Именно так! Именно! – всплеснул руками Метёлкин. – Дядя Митя, если память мне не изменяет, употребил слово «шевелились». «Как будто», говорит, «утопленники на дне сидят и курят в темноте – только огоньки папирос видать»! Рассказывал, что хмель с него как рукой сняло и что перепугался он до полусмерти, поэтому смотрел на эти зелёные подводные папиросы недолго. Примчался домой, стал бить тревогу: дескать, караул, энлэо в пруду. Вы тоже помните, я полагаю, как в то время ни одна уважающая себя газета не выходила без сообщения об очередном НЛО…

— С ума сойти, – Катя встала из-за стола и взволнованно прошлась вправо-влево. – Всё так аккуратно сходится… Просто… как в кино. Этот пруд – из него берут – брали тогда воду? Дети купались в нём?

— Воду из него обычно не берут, – Метёлкин покачал головой. – Разве только для полива, в особенно засушливые годы. Миша Ефимов, когда ещё жив был, ставил туда один раз насос. Но в девяносто первом с дождём всё было в порядке, это я хорошо помню…

— А с Мишей что с этим случилось? Вы говорите: «когда жив был»…

— С Мишей? Всё та же подстанция случилась. Отключился свет во время ночной грозы – в девяносто девятом это было. Миша полез копаться в проводах поддатый. Долго его колотило. Даже обугливаться начал. А что про детей вы спрашиваете… Купаться в прудах всем детям строго-настрого запрещено. Вода там всё-таки цветёт, пиявки водятся, да и на дне шут знает что валяется. Но, знаете, я вполне допускаю, что Зина могла туда тайком залезть, когда услышала про утопленников с зелёными папиросами. Очень пытливая была девочка, очень. До этой, как вы говорите, неизвестной науке болезни.

Катя ещё несколько раз прошлась туда-сюда вдоль стола.

— Вадим Ильич, вы не обидитесь на нас, если мы сбегаем посмотрим на этот пруд рядом с подстанцией? Я понимаю, он никуда не денется, да и ничего такого в нём больше нет, наверное, но нам просто чтобы… Чтобы успокоиться. Мы только посмотрим и вернёмся к вам. Мы можем даже забежать в магазин и взять ещё шампанского, если там есть.

Лицо Метёлкина осветила отеческая улыбка, тёплая, как июньское солнце, медленно сползавшее в мешанину деревьев, крыш и столбов за его спиной.

— Катя, я вас прекрасно понимаю. Бегите! Бегите скорей! Мир, как вы говорите, стоит на пороге открытия. Ребята, меня самого переполняют… Меня… Что может быть более волнующе, чем стоять в шаге от неизвестного… Ну же! – он встал и замахал руками. – Я не то, что не обижусь – я настаиваю!

— Мы сразу же вернёмся, Вадим Ильич.

Катя допила шампанское и стремительно пересекла пространство между избушкой Метёлкина и домиком Зининых родителей. Борис поскакал вслед за ней. Катя зашла внутрь домика, чтобы достать сто рублей из неприкосновенного запаса. Борис свернул в туалет.

Когда он вышел, Катя стояла у калитки, лицом к дому, и загадочно улыбалась.

— Пойдём? – Борис встал рядом с ней.

Она кивнула, но не двинулась с места. Потом спросила, не кажется ли ему, что всё это происходит не с ними. Борис в очередной раз признался, что только это ему и кажется. Обычно Катя реагировала на это признание печальным хмыканьем, но в этот раз она расхохоталась – так сокрушительно, что ей пришлось повернуться и схватиться за калитку.

— Борька… ха ха ха… давай… ха ха… положим жизни на алтарь науки… как ты на это смотришь… пруд… пруд, мать моя женщина… пруд!!! ха ха ха… дядя Митя изменившимся лицом бежит пруда… нарочно такого не придумаешь… давай, Борька… всё равно сидим тут, как свинки в лаборатории… давай пойдём и утопимся в волшебном пруду… ха ха… если всплывём через трое суток… живые и здоровые… нам же всё простят! А, Борька? Не думаешь? Ха ха ха! А я думаю: простят! Воскресающих не судят! Посадят нас в секретный санаторий! И будем жить на всём готовеньком! Будут нас умерщвлять раз в квартал! Во имя науки! Ха ха! На благо Родины! А что мозги скукожатся – так на фиг нам они с тобой? А, Борька? На фиг они нам, в самом деле?

— Катя… – Борис положил руку на её предплечье.

— Ха ха ха… Один геморрой от этих мозгов… Пойдём, Борька… Утопимся в пруду…

— Катя!

— В прууу-дууу! – прокричала Катя ему в лицо.

— Катя! – Борис затряс её обеими руками. – Катя, смотри…

Еще два спазма смеха спустя, вытерев ладонью слёзы, Катя посмотрела туда, куда упирался его взгляд.

Она увидела милицейский УАЗик и два чёрных внедорожника. Все три машины только что свернули с главной улицы посёлка и теперь медленно, вразнобой переваливались с боку на бок, преодолевая сотню метров, которая оставалась до дачи Зининых родителей.

 

ДАЛЬШЕ

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s