Скрытая стадия. Посёлок

 

Борис родился в 1976 г., говорил по-русски и знал наизусть фильмы режиссёра Гайдая, но, по-хорошему, не принадлежал ни нашей эпохе, ни исторической общности под названием «постсоветский народ». Он принадлежал невольному братству чистосердечных ботаников, которое, по определению, тяготится эпохами (когда ни родись, всё самое интересное случилось до тебя и случится после тебя) и национальностями (большинство говорящих на любом языке – люди, с которыми не о чем разговаривать).

Мне раз или два довелось говорить с Борисом по телефону. Потом, при нашей единственной встрече вживую, меня поразило, до какой степени его высокий голос и неестественно членораздельная речь соответствовали его внешности, а именно очкастому, растерянному лицу, узким плечам и старательно причёсанной волнистой шевелюре. Печать женской заботы смягчала родовые ботанические признаки, но не могла извести их до конца. Некоторый диссонанс во внешний вид Бориса вносили только две детали: ссадина на лбу и трёхдневная щетина. Они казалась работой гримёра-халтурщика.

Щетина и ссадина бросились в глаза и Зининой маме. В тот же день. 26-го мая.

— Боря? — удивилась она, разглядывая рыжеватые колючки на не-волевом подбородке. — Проходи, проходи… Ты откуда? С работы?

— Татьяна Игоревна, добрый вечер! — выпалил Борис. — А Катя… – он оглядел лестничную площадку, глубже обычного вжал голову в плечи и перешёл на шёпот. – Катя случайно не у вас? Уже?

— Нет… А что, должна быть? Собиралась вроде заскочить на днях, но пока не… Да проходи же, Боря, не через порог же…

Борис кивнул и послушно переступил порог. Встал посреди прихожей.

Зинина мама закрыла дверь за его спиной. Папы дома не было и не ожидалось, поскольку друг Шура Бугаёв праздновал рождение второй внучки.

— Ты не звонил? Кате? — спросила мама.

— Я? Кате? — Борис замотал головой. — Я, к сожалению, нет, не звонил. Я – у меня телефон разбился, ещё позавчера…

Словно боясь, что ему не поверят, он торопливо расстегнул молнию на боку чёрной сумки, висевшей у него на плече, и вытащил две половинки корпуса громоздкой нокии. К одной из половинок ещё липли остатки электронных внутренностей.

— Вот оно что… Ну, хочешь, позвони от нас, — мама кивнула в сторону прямоугольного аппарата на стене прихожей.

Борис сделал шаг в сторону телефона, остановился и снова замотал головой.

— Нет-нет. Нет. Лучше не звонить. Можно, я её подожду? У вас?

— … Ну конечно, — сказала мама с неожиданным сомнением. — Так она сегодня, значит, придёт всё-таки?

— Да-да. Сегодня. Она обязательно придёт.

Борис поставил на пол сумку, снял дешёвые ботинки, равномерно покрытые пылью, и тут же подпрыгнул от внезапного щебетания домофона.

— Вот и Катя, — не ошиблась Зинина мама.

Минуту спустя они стояли в прихожей уже втроём. Борис жалобно смотрел на Катю; растрёпанная Катя убито смотрела на Бориса; мама встревоженно разглядывала обоих.

Немая сцена продолжалась секунд шесть. На седьмой секунде мама сделала громкий вдох и задала вопрос, который, насколько она могла судить, содержал в себе единственное возможное объяснение происходящего:

— Ребят, вы что? Поссорились?

Катя и Борис повернули головы в её сторону.

— Нет-нет! — в третий раз замотал головой Борис. — У нас всё в порядке, Татьяна Игоревна.

— Правда, — подтвердила Катя. — Всё в порядке у нас. Если можно так выразиться, – она снова уставилась на Бориса. — Ну что? Ты встретился? С Кириллом?

— Да. Да. Да, конечно.

— Что он сказал? Он знает, что с Олегом?

— Он – нет, говорит, что не знает ничего… Он… — Борис замялся. — Кать, я ему – как-то так получилось, что я ему всё рассказал…

— Что? — Катя не поверила своим ушам. — Как всё? Зачем? Ты совсем чокнулся?!

Борис беспомощно развёл руками и поклялся, что не хотел. Поклялся, что совсем наоборот. Он пришёл к Кириллу на работу, в бизнес-центр недалеко от «Чёрной речки». Позвонил и ждал на проходной, твёрдо намереваясь задать только один вопрос, только о вестях от Олега. В случае отрицательного ответа – поблагодарить Кирилла, развернуться и уйти. В случае положительного – выслушать, поблагодарить, развернуться и уйти.

— Я один фактор не учёл, — Борис начал моргать и водить плечами, словно пытаясь спрятаться от Катиного взгляда. — Напряжение последних дней меня доконало. Люди часто становятся болтливы, когда нервничают…

Он вытащил Кирилла из бизнес-центра на набережную. Через три минуты Кирилл, друг Олега, знал всё, чего ему не следовало знать. Он знал, что в Швецию Олег повёз таинственную научную посылку. Что последние две недели в его квартире пряталась от таинственных преследователей таинственная девушка по имени Женя. Что в понедельник вечером Борис пришёл в дом Олега, чтобы встретиться с этой Женей, и что Жени там не оказалось. Она исчезла вместе с большей частью своих вещей.

— Она ушла не по собственной воле, — пояснил Борис для Зининой мамы.

— С чего ты взял? — без выражения спросила мама, опускаясь на край трельяжа.

Догадаться, по словам Бориса, было нетрудно: дверь квартиры болталась на одной петле, а оба замка были вырваны с мясом.

— Я не сразу ушёл, — продолжал Борис. — Я подумал, что ведь если они ломали дверь, тогда у Жени должно было быть время – они же не сразу, наверное… Может быть, она успела записку написать и спрятать где-нибудь в квартире.

Превозмогая страх, Борис боком открыл дверь – «чтобы не оставлять отпечатки пальцев». Он дал себе слово, что пробудет в квартире ровно десять минут. За это время он сумел заметить, что Жениного ноутбука нигде нет и что все ящики в её комнате выдвинуты. Сумка на колёсиках, в которой она держала свои вещи, тоже отсутствовала. Борис достал носовой платок («мне Катя как раз утром дала чистый», пояснил он) и с его помощью открыл все остальные шкафы в квартире, включая холодильник и хлебницу. Он не нашёл никакой записки, но зато обнаружил пустые ампулы и шприц на кухонном столе, а также подсохшую блевоту на полу ванной комнаты и на краю самой ванны.

— И раковина была разбита, и шампуни, и всё остальное – всё было разбросано по полу. Да, и полотенца – два полотенца лежали в ванне, ещё мокрые. Со следами крови! – дрожащим голосом описал Борис.

Десять минут ещё не вышли, но он больше не мог находиться в квартире и убежал оттуда, даже не притворив за собой дверь. Он не знал, что у Жени был яд. Об этом знала только Катя. Знала она и то, что на самом деле ампулы содержали апоморфин. Рвотное средство. В апреле она сама принесла Жене эти ампулы. Ей надоело слушать нетрезвые просьбы о яде.

— Катя такая молодец! Она помогла мне потом ход событий восстановить. Кто-то, видимо, пришёл за Женей. Она не открыла. Они начали ломать дверь. Она вколола себе апоморфин. Только одна загадка остаётся: откуда следы борьбы в ванной комнате. Я думал-думал. Одно объяснение более-менее подходит: кто за ней пришёл, они не понимают разницы между внутривенной инъекцией и приёмом яда через рот. Они увидели, что её рвёт, и, может быть, решили промыть ей желудок силой…

— У этой девушки был яд? — переспросила мама с большим запозданием. — Зачем?

— А? — сбился Борис. — Да-да, ну, то есть нет, конечно! Рвотное средство, не представляющее опасности для жизни, как я уже сказал. Мы с Катей уверены, что с Женей – что с этой девушкой всё в порядке – то есть что она жива, по крайней мере. Если, конечно, её…

Он запнулся.

— Если её что, Боря? — спросила Зинина мама.

— И что на это Кирилл? — в два раза громче спросила Катя.

— Он меня перебил, — Борис плаксиво поморщился от Катиного крика. — Что не хочет больше ничего слышать сказал. Не хочет больше знать никаких подробностей. Послал меня на три буквы, ушёл обратно в бизнес-центр. Ну, и тут до меня дошло, конечно же, что я облегчил душу не по адресу. У меня даже головокружение началось. В Невку прыгнуть захотелось…

— И надо было прыгать! — рявкнула Катя. — Вниз головой твоей дубовой! Надо же так растрепать всё! И кому! Боже мой, кому! Этот Кирилл – ты ж первый раз его в жизни видел! Первый раз в жизни!

Она швырнула на пол сумочку, которую всё это время мяла в руках, медленно осела на подставку для обуви и закрыла глаза.

— Ребята, — мама встала с трельяжа, осенённая догадкой. — Это всё как-то с Зиной связано?.. Или нет?

Катя три раза кивнула, не открывая глаз.

— Напрямую, Татьяна Игоревна… Боря, — она открыла глаза, чтобы посмотреть на Бориса. Её взгляд больше не испепелял. — До меня научрук твой дозвонился. Левыкин твой.

Борис озадаченно поправил очки.

— Я с ним утром разговаривал… — пробормотал он.

— Ага. А потом, когда ты с кафедры ушёл уже, с ним декан разговаривал. А декана поставили в известность. Соответствующие инстанции. Мол, несмотря на все наши паспорта отобранные и беседы профилактические, произошла утечка научной информации. Сверхсекретной. За рубеж. Мол, есть все основания предполагать, что утекло через сотрудников Академии. Есть конкретные подозреваемые. Выдан ордер на арест. Сегодня, значит, арестуют, а завтра по всем корпусам расклеят оповещения воспитательного значения. С именами. Имена декан Левыкину не сказал, но Левыкин-то твой не слепой… Он, говорит, в марте ещё понял, к чему, как он выразился, «сыр бор весь». Говорит, когда ему первый раз пересказали мартовский циркуляр про морги, он ни секунды не сомневался, чем там вызван интерес в Москве к «протеканию процессов декомпозиции». Говорит, поначалу даже хотел переговорить с нами. Хотел предложить вместе подготовить данные известные. Отправить в Москву. А потом пошли разговоры о допросах в Мечникова. Потом паспорта у всех поотбирали. Левыкину не по себе стало. Решил не высовываться. Решил: если придут и прямо спросят – он скажет. А не придут и не спросят – не скажет… Вот я теперь и не понимаю, чего это он вдруг? Чего он бросился нас предупреждать? Говорил со мной чуть ли не шёпотом, голос дрожит… Я переспрашивала без конца, а он всё бубнит и бубнит еле слышно… Чего он, спрашивается, о нас печётся, когда у самого так коленки трясутся?

— Левыкин, в целом, всегда мне казался довольно порядочным человеком, — сказал Борис. И тут же покраснел от того, насколько фальшиво это прозвучало.

— … Вас хотят арестовать? — подала голос мама. — Это вы? Передали секретные материалы за границу?.. Про Зину?.. Почему? Вы не знали, что их наши ищут?

Катя покачала головой и сказала, что знали – потому и передали.

— Я не понимаю, — мама вытерла лоб ладонью. — Почему вы не могли просто связаться с этими – кто там этим в Москве занимается… И сказать им… Зачем за границу надо было?

Катя нехотя начала объяснять. Она говорила медленно, не глядя на Зинину маму и удивляясь тому, как трудно подыскивать слова, и постепенно понимая, что загвоздка не в словах, а в самих объяснениях. Ей хотелось нащупать в своей неприязни к секретным циркулярам, ФСБ и всей неподъёмной, чавкающей туше российской власти какое-нибудь принципиальное дно, какую-нибудь краеугольную веру – вроде той, которая непременно лезла из её покойного отца после двух-трёх рюмок армянского коньяка. Веру в прозрачность государственной власти. В употребление служб безопасности по назначению. В абсолютную открытость процесса научного познания (об этом подвыпивший отец твердил чаще всего).

Катя с таким напором копошилась в мотивах своего поведения, что у неё засосало под ложечкой. Но там, в этих мотивах, не было никакой особой веры. Были только блекнущие воспоминания об отце, брезгливость по отношению к начальству, ошмётки большеглазого научного любопытства и девушка по имени Женя Румянцева, свалившаяся ей на голову в феврале. Всё в конце концов сводилось к девушке по имени Женя Румянцева.

Если Катя была суррогатной дочерью, о которой всегда мечтала Зинина мама, то Женя Румянцева оказалась суррогатной Лучшей Подругой, которой всегда не хватало Кате. Идеал Лучшей Подруги сложился в Катиной голове лет в тринадцать: начитанная, имеющая взгляды на всё на свете и одно пагубное пристрастие (чтобы можно было спасать и беречь), попеременно смешливая и многозначительная, склонная неудобно влюбляться в немолодых мужчин сомнительного морального облика, балующаяся искусством и связанная с чем-нибудь то ли престижным, то ли таинственным, а лучше и престижным, и таинственным одновременно. Престижность того, во что вляпалась Женя, оставляла желать лучшего, но всем остальным критериям московская гостья отвечала как влитая. Иными словами, в феврале с Катей случилось примерно то же самое, что с Олегом в мае: она влюбилась.

Влюбилась Катя без особого сексуального подтекста, но сильно. Когда Женя перекочевала к Олегу, чтобы морально готовить его к контрабанде бессмертия, Катя несколько дней не могла стряхнуть с себя чувство, что из её квартиры вывезли мебель и выдрали сантехнику. А когда перепуганный Борис, потрясая расквашенным мобильником, рассказал, что Женя исчезла, Катя преодолела расстояние до ближайшего стула и прижала руки к животу. Так она пыталась остановить обвал внутренних органов. Не скатиться в неожиданную воронку под ногами.

— …и, к сожалению, те люди… люди, которые заинтересованы… которые хотят монопольно… обладать монополией на эту информацию… это открытие… то есть, получается, держать его в секрете от всего человечества… они… чтобы использовать его в политических, что называется, целях… Короче говоря, — перебила Катя сама себя, — так получилось. Так получилось, Татьяна Игоревна. Не воротишь… сделанного…

— Да уж. Не воротишь, — Зинина мама кивнула. — Так. Мойте руки. Оба. Я вас покормлю. Толик, — она сняла прямоугольную трубку и набрала номер, — отвезёт вас на дачу. Сегодня же. Дальше придумаем. Что-нибудь.

Папа, выдернутый из празднования рождения второй внучки Шуры Бугаёва, был на месте через двадцать три минуты. Ему никто ничего не стал объяснять; его просто заставили сунуть голову под холодную воду, выпить кружку густого чёрного кофе и сжевать несколько листьев мяты. Затем мама выставила его на улицу – ходить кругами на свежем воздухе. На улице было светло и тепло, чахлый тополь изо всех сил зеленел, до июня оставалось пять дней, но, пока мама распихивала по сумкам консервы, крупы и постельное бельё для Кати и Бориса, ей вспоминалась февральская ночь десять лет назад. Ночь, на исходе которой они добрались до дачи и в первый раз нашли дёргающееся тело Зины.

В ту мерзкую ночь дорога заняла пять часов. На этот раз папа уложился в два сорок пять. Как и тогда, он зашёл в дом первым. Осторожно осмотрел обе комнатки, залез на чердак и, удостоверившись, что нигде не лежат спящие бомжи, помахал остальным с крыльца.

— Тут в посёлке народа уже много в это время года, — сказала Зинина мама, втыкая в розетку маленький холодильник в углу первой комнатки. — Вы со своих телефонов лучше не звоните, наверное… Вы лучше попросите у кого-нибудь…

— Конечно, Татьяна Игоревна, — сказала Катя.

— В общем, вы тут… — неловко начал папа, глядя в дощатый пол. — Вы тут пока перекантуйтесь… Мы, может, что-нибудь придумаем… Или, может, вам самим что придёт в голову, — закончил он с некоторой надеждой.

— Спасибо, Анатолий Иванович, — сказала Катя.

Борис стыдливо зевал на табуретке у овального стола, обитого клеёнкой в цветочек.

— У нас мужик один на работе… — папа прекрасно знал, что никогда в жизни не попросит этого мужика даже шкаф помочь перевезти, не то что вывозить за границу государственных преступников, но хотел хоть чем-то подпереть иллюзию разрешимости сложившей ситуации. — У него паспорт эстонский есть. Мать жила, ну, как его… в Печорском районе до войны. Эстонцы же там раздают всем печорским… Так он, в общем… Можно его попросить… У него грузовичок… Он летом часто…

— Спасибо, Анатолий Иванович, — сказала Катя. — Спасибо.

Она еле-еле сдерживалась. Как только Зинины родители вышли из дома, как только на улице затарахтел автомобильный двигатель, Катя села рядом с Борисом, сложила руки на пахнувшей сыростью цветочной клеёнке и, уткнувшись в них лбом, разрыдалась, как не рыдала с детства.

Борис испуганно гладил её по спине и мямлил, что всё обойдётся.

Почти весь день они проспали в бугристой кровати с облезлыми железными спинками. Оба без конца просыпались, ворочались, пихались, с неприязнью смотрели на полоски солнечного света, пробивавшиеся сквозь занавески, и снова спешили заснуть. Бодрствовать было слишком мерзко.

Вечером Борис взялся жарить вермишель с колбасой, а Катя вышла побродить по участку. Внутри символического забора, который едва доставал ей до живота, она насчитала пять яблонь, пять кустов смородины и три куста крыжовника. Густое сплетение малины в одном из углов не поддавалось пересчёту. Между яблонями и кустами угадывались очертания старых грядок. Торчал покосившийся остов теплицы с ошмётками полиэтилена. Иными словами, после смерти бабушки Тони овощеводство в Зининой семье пришло в упадок.

В фанерно-рубероидном туалете, щедро заправленном известью на исходе прошлогоднего сезона, пахло скорее непривычно, чем неприятно. Помочившись и с облегчением обнаружив свежий рулон туалетной бумаги на гвозде (мама сумела подумать обо всём), Катя несколько минут просидела на ворохе жухлых газет сбоку от дырки. Рассматривала круглые следы сучков на угловом бревне. Думала, как хорошо было бы принять душ. Недоумевала, что не оказалась на Зининой даче раньше: в конце концов, изо всех воспоминаний и выкладок получалось, что именно здесь, в радиусе двух-трёх километров от домика, в котором Борис угрюмо стоял над шипящей сковородкой, Зина должна была заразиться. В августе девяносто первого.

 

***

 

Воспоминания Зининых родителей и Вани об августе девяносто первого Катя знала наизусть. Яркой вспышкой в их памяти, естественно, был период с 19-го по 22-ое, но за пределами вспышки всё тонуло во мраке, и факты приходилось искать только в этом конусе света, как под фонарём из бородатой аллегории.

Утром девятнадцатого августа, прямо перед началом «Лебединого озера» по центральному телевидению, Зина с мамой ушли за грибами. Возвращаясь, встретили недалеко от дома дядю Митю Ефимова, который сказал «Горбачу кранты» и провёл ладонью поперёк шеи. Днём заходил доцент Метёлкин из соседнего дома, изменившийся в лице и неожиданно молчаливый. Бабушка Тоня отпаивала его малиновым чаем с водкой и повторяла: «Не жили как люди, нечего и дёргаться». Метёлкин жадно хлебал чай, изредка роняя слово «крушение» с разными определениями: «надежд», «чаяний», «свободы, «перестройки» и «ещё одной оттепели».

Вечером ходили в гости к Сазановичам. Звонили отцу. Пока взрослые гоняли чаи и аполитично сбивались на сплетни и огороды, Зина сидела на табуретке у серебристого радиоприёмника Сазановичей, который, шипя и потрескивая, выдавливал из себя «Русскую службу Би-Би-Си». В какой-то момент Зина сказала: «Мама, я так боюсь, что они арестуют Ельцина». Доцент Метёлкин заплакал, услышав эти слова. Его долго успокаивали. Десятилетний Ваня, презиравший восьмилетнего сына Сазановичей и абсолютно равнодушный к Ельцину и ГКЧП, от скуки залез на шкаф и разбил вазу с ажурным горлышком, завёрнутым в спираль.

Двадцатого и двадцать первого августа снова ходили в лес – за черникой и ещё раз за грибами. Снова приходил Метёлкин. Сазанович-старший уехал в Ленинград, чтобы «сделать всё, что в его силах». У дяди Мити Ефимова сорвался бодливый бык, и на полдня это событие напрочь заслонило все политические неурядицы. Быка ловили всем посёлком; поймали в огороде пожилой учительницы из Луги, которая два часа просидела на чердаке своего домика в ожидании спасения.

Утром двадцать второго никуда не ходили и собирались выспаться, но в седьмом часу прибежал Метёлкин – объявить, что Горбачёв вернулся в Москву, а ГКЧПистов уже берут под арест. Он так колотил в окно, что стекло дало трещину. За этим событием просвет в памяти обрывался. Кажется, ещё ходили в лес. Кажется, была большая драка на дискотеке в поселковом клубе, с черепно-мозговыми травмами, выбитым глазом и милицией из района. Ещё мама утверждала, что это в том августе Ваня болел конъюктивитом, но сам Ваня был уверен, что конъюктивит случился годом позже.

Никаких зацепок ни у кого в памяти так и не нашлось.

 

***

 

Катя вышла из туалета и направилась к домику.

— Добрый вечер! – раздалось со стороны дороги.

Похолодев, Катя обернулась на голос. Сутулый седой мужчина с одутловатым лицом, на котором сидели очки в роговой оправе, махал ей рукой.

— Я ваш сосед, – пояснил мужчина. – Вадим Ильич Метёлкин.

— Добрый вечер, – сказала Катя.

— Всё думал: машина шумела ночью, а Тани с Толиком не видно нигде. А это, стало быть…

— Мы родственники, – сказала Катя, не придумав ничего лучше. – Дальние. Татьяны Игоревны. Меня Катя зовут.

— Очень приятно, Катя!

— Мне тоже.

Метёлкин приподнял палку, на которую опирался, сделал прощальный жест и похромал прочь.

После вермишели с колбасой Катя и Борис почитали и снова легли спать. Так прошёл первый день. За первым днём прошёл второй. Потом третий. Где-то после четвёртого Катя сбилась со счёта и больше не могла с ходу назвать ни число, ни день недели. Начинка у любого дня была одна: поглощение макаронов/риса/гречки, покупка хлеба в поселковом магазине, праздное хождение по лесу, в котором ещё ничего не успело вырасти, ядовитые разговоры всё о том же и чтение книг, наскоро выхваченных из книжного шкафа в квартире Зининых родителей. Сильнее всего и Катю, и Бориса развлекла «Теория и практика вуду» с размашисто подчёркнутыми абзацами про некоторые особенности поведения зомби. Рядом с пассажами о тетродоксине стояли жирные карандашные знаки вопроса.

Через некоторое количество одинаковых дней к ним наведался автор подчёркиваний и вопросительных знаков, то есть Зинин папа. Он приехал в два часа ночи, с едой, новыми книгами и обездоленным видом заговорщика, который сомневается в правоте своего дела.

— Всё вроде спокойно пока, – сказал он. – Никто к нам не приходил, никто нас никуда не вызывал. Хреново они за вами следили. Наверно… Я так думаю, переждём до конца лета. Потом вывезем вас за границу. Ну, на Украину хотя бы.

— Спасибо, Анатолий Иванович, – сказала Катя.

В девятом часу утра, коротко вздремнув на веранде, папа уехал обратно.

А через час после его отъезда пришёл бывший доцент Метёлкин и пригласил Катю и Бориса зайти к нему вечером, чтобы отметить день рождения его покойной супруги.

 

ДАЛЬШЕ

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s