Часть 3. Скрытая стадия

Иллюстрация Натальи Ямщиковой

Пустующая комната

В мае 2004-го, пока события принимали необратимый характер, мой друг по имени Олег влюбился. С ним такое происходило нечасто – последний раз ещё в то время, когда он без конца подвергался вниманию Зины. Тогда он влюбился почти безответно и абсолютно безответственно, в начинающую жену бывшего одноклассника. Дело кончилось дракой, преждевременным разводом и некрасивыми склоками вокруг двухкомнатной недвижимости (её только-только купили); и в разгар всего грянуло легендарное самоубийство Зины на новогодней вечеринке. За самоубийством потянулись нездоровые слухи и, что ещё хуже, сверхъестественные подробности.

Такой суеты Олег не выносил. Напившись водки с грейпфрутовым соком, он поклялся мне, что до тридцати пяти будет обходиться эротическими сновидениями, онанизмом и случайными связями на чужих юбилеях. В тридцать пять найдёт некрасивую жену по интернету.

Он не дотянул ровно пять лет. Двенадцатого мая 2004-го ему позвонила Катя. Она спросила, не может ли он заскочить к ним после работы. Олег сильно удивился. У него уже давно были трудности с размещением прошедших событий во времени – все годы после института сливались в гигантский салат из рабочих недель и выходных дней – но он мог поклясться, что не виделся и не разговаривал с Катей по крайней мере года два. Он уточнил адрес и купил по дороге бутылку вина. На месте выяснилось, что Катя вышла замуж за Борю, которого Олег помнил ещё более смутно, чем временные координаты последней встречи с ней.

Все трое сели на кухне и несколько минут пили чай с печеньем, неловко обмениваясь никому не интересными новостями. Затем Катя сообщила Олегу, что он надёжный человек. За это поручилась Вероника, их общая знакомая. Олег вежливо замялся. Катя спросила, правда ли, что у него есть пустующая комната, которую он почти не использует.

Олег той зимой переехал. Насколько он мог понять, под пустующей имелась в виду та из двух его комнат, в которую он беспорядочно свалил основную массу вещей. У него не доходили руки распаковать и расставить их. Ему хватало кровати, стола и компьютера. И гантелей. В другой комнате. Поэтому он признал, что у него действительно как бы есть свободная комната. Катя с Борей переглянулись. Катя открыла бутылку вина и достала три бокала. Олег запротестовал. Он был за рулём. Катя на мгновение застыла с бутылкой, занесённой над третьим бокалом. Потом сказала: ну ничего, Зина выпьет. Она налила вино, выглянула из кухни в прихожую и позвала: Зина! Всё в порядке, выходи!

Олег почувствовал, как его руки теряют вес. В кухне стало душно. В памяти зашевелились сверхъестественные подробности. Олег посмотрел на Катю в поисках объяснения (а лучше опровержения), но Катя сосредоточенно вернулась на своё место рядом с Борей. Это наша хорошая знакомая, сказала она, как будто извиняясь. И они с Борей посмотрели на дверь.

В кухню вошла худенькая девушка в поношенных многокарманных штанах и застиранной белой футболке. Её грудь обтягивал групповой портрет обесцвеченных телепузиков. Густые светлые волосы, едва достававшие до плеч, были нерасчёсаны. На вздёрнутой губе под красивым узким носом, на скулах и вокруг ключиц темнели редкие веснушки. Девушка поздоровалась с Олегом и подслеповато прищурила глаза, пытаясь сфокусировать их на его лице. Ей могло быть от двадцати до тридцати.

Олег представился. Дальше он услышал, что девушке нужно обязательно где-нибудь приткнуться до начала июня, по возможности бесплатно и непременно у надёжного человека. Да-да, без проблем, закивал Олег. Конечно! У меня есть свободная комната! Можно даже считать, свободная квартира! Я почти весь день на работе! На выходных сплю как убитый! У меня даже второй холодильник есть где-то! Маленький, правда, такой… Но я могу его себе взять пока, у меня всё равно в холодильнике кефир один! Я на работе ем…

Как правило, любовь с первого взгляда случается только с героями романтических комедий и курсантами военных училищ. Поэтому Олег влюбился не сразу. Но ему сразу же захотелось это сделать: влюбиться в неожиданную девушку от двадцати до тридцати, с острой грудью, красивым узким носом и романтической копной не всегда причёсанных волос, особенно если эта девушка могла быть до такой степени рядом, то есть прямо в его квартире, и для общения с ней не нужно было изыскивать неуклюжие поводы, требующие не только и не столько денег, но прежде всего планирования и крупномасштабной суеты.

Она переехала к нему в тот же вечер, взяв с собой ровно одну умеренную сумку на колёсиках и пакет с продуктами. Пакет собрала Катя, чтобы создать в холодильнике Олега альтернативу заявленному кефиру.

На освобождение свободной комнаты от вещей ушло три часа совместной возни и разговоров почти ни о чём. Девушка руководила. Олег охотно подчинялся. Закончив, они сели пить слабый ночной чай. За чаем говорили мало. Жадно доедали Катино печенье и смотрели в тёмное окно. В темноте угадывался простор. Красивый у тебя, наверно, вид, нарушила тишину девушка. Да что там – окраина, махнул рукой Олег. Мне окраины очень нравятся, сказала девушка. Мм, сказал Олег. Мм. Ну, я это – мне завтра на работу, в шесть утра, виновато объявил он минуту спустя. Постельное там вроде в ящике, помнишь… Конечно, конечно! Девушка встала и поставила чашки с блюдцами в раковину. Олег сходил в туалет, почистил зубы и пожелал ей спокойной ночи. Она спросила, можно ли принять душ. Само собой, засмеялся Олег. Я же говорю: сплю как убитый! Он вошёл в свою комнату, закрыл дверь и залез под одеяло. Из ванной донеслось шуршание воды. Было приятно слушать это шуршание. Олег понюхал пододеяльник и подушку. Надо будет постирать, подумал он.

На следующий день он в третий или четвёртый раз за пять лет ушёл из офиса ровно в шесть.

В лифте, вооружённый деликатесами и вином, Олег размышлял, как будет правильней: просто открыть дверь ключом? или сначала позвонить? или же позвонить и подождать, пока девушка подойдёт и откроет? Прямо у двери пришлось сделать окончательный выбор, и он выбрал второй вариант – как вполне вежливый, но не излишне вежливый. В конце концов, он заходил в свою квартиру, и стратегически выгодней было держаться обыденно и невозмутимо, особенно пока невозмутимость и обыденность ещё не давались ценой продуманных усилий.

Он позвонил и торопливо вставил ключ в первый замок. В ответ на это из квартиры раздался грохот падающей посуды. После грохота послышалось отчаянное «ой». Затем упало ещё что-то. Телефон в кармане Олега встряхнулся. Не отрываясь от замка, Олег попытался вытащить телефон рукой, державшей пакет. В самый разгар усилий он понял, что телефон вздрогнул только один раз, от принятой эсэмэски. В квартире произошло третье громкое падение группы предметов. Олег сосредоточился на замках и несколько мгновений панически крутил ключи туда-сюда.

В конце концов он справился с замками и ворвался в квартиру:

— Эй! Это я! Что случилось?

Не получив ответа, он бросил пакет на подставку для обуви. Сделал шаг в сторону кухни. Замер.

Последствия первого грохота были хорошо видны из прихожей: два перевёрнутых блюдца, полоски нарезанного сыра, разбитая литровая банка и выкатившиеся из неё огурцы, а также вилки, нож, недоеденный кусок хлеба и почти пустая бутылка армянского коньяка. Всё это вымокало в огуречном рассоле на полу кухни. Вокруг бутылки рассол имел благородный янтарный оттенок. На полусдёрнутой скатерти стола лежали мобильный телефон и опрокинутая рюмка.

— Зина?.. Зина?.. — позвал Олег.

Он заглянул в комнату, освобождённую накануне. Без груды вещей и при свете майского вечера шестнадцать квадратных метров заметно раздались во все стороны. Посреди непривычного простора валялись два ящика, выдернутые из книжного шкафа. Содержимое одного из них (аптечка и три альбома со студенческими фотографиями Олега) находилось на полу между ящиками и девушкой. Девушка сидела у стены, прижав к груди колени и упираясь ладонями в пол. На её губах дрожала нетрезвая улыбка.

— Зина? — Олег подошёл к ней. — Ты что? Ты – всё нормально?

Девушка резко запрокинула голову, чтобы смотреть ему прямо в лицо, и ударилась затылком о стену.

— Нет Зины. Нет, — назидательно сказала она, поморщившись от боли. — Больше нет. Очень самоотверженная она – наша Зина была. Она очень – пала смертью храбрых. Она как настоящая шахидка, на самом деле…

— Ты про другую Зину, в смысле?.. Ты её знаешь?

— Я?.. Даааа, про единственную и неповторимую Зину я говорю, — блаженно зажмурилась девушка. — Про Зиночку с агентом… Кто не знает Зиночку, Зину знают все!

Её лицо, обращённое к потолку, стало казаться Олегу настолько прекрасным, что он машинально перевёл взгляд – сначала на её грудь, затем в сторону. В стороне был матрас, аккуратно застеленный и сдувшийся. На краю матраса стоял маленький ноутбук с протёртой клавиатурой. По чёрному экрану бегала тоненькая строка. «Это не страшно, это даже не умрёшь», разобрал Олег.

— Я так испугалась… — мечтательно сказала девушка, опуская голову. — Я же подумала сразу, это… Полезла за этими… Ну а это же твоя квартира, это не Катина, это у неё там они лежали, тут-то нет, надо было просто в сумку, но я не успела уже, ты вошёл… К счастью, ну, так сказать. Я твой коньяк взяла там из шкафа, но это же ничего, да? — Она открыла глаза.

— Само собой. — Олег снова уставился на экран ноутбука. — Я всё равно хотел предложить – я вина тоже принёс… Думал тоже, может, посидим…

— Посидим, — подтвердила девушка. — Ты присаживайся, не стой…

Она шлёпнула по полу ладонью.

— Щас, я разде… Уличное сниму с себя, — беспомощно сказал Олег.

В прихожей, разувшись и скинув куртку, он схватил пакет с вином и бросился на кухню. Для осуществления задуманного вечера требовались бокалы и штопор. Требовалось также помыть виноград.

На кухне правая нога Олега с разбегу наступила в рассол. Мгновенно вспомнив о разбитой банке, Олег отпрыгнул в прихожую. Более того, он справился с беспомощностью, наткнулся на мысль о полученной эсэмэске и полез в карман за телефоном.

Катя писала: «Олег забыла предупредить! Пжлст не давай зине пить никакого алкоголя следи чтоб спиртное не стояло на виду дома. Если что сразу звони».

Олег потёр ладонью лоб.

Звонить Кате, тем не менее, не стал. Пока он осушал лужу и собирал осколки и огурцы, девушка без дальнейших эксцессов заснула на полу комнаты. Её голова покоилась на вытянутой руке. Пьяная улыбка медленно угасала на спящем лице. Олег сходил за насосом и принялся заново накачивать матрас. При этом он обнаружил, что ему трудно не смотреть на девушку. Вскоре его потянуло закрыться в своей комнате и суррогатно напиться под пиратский диск с двумя альбомами группы Coldplay. Он докачал до упора, убрал в сторону ноутбук, осторожно перетащил девушку на матрас и накрыл одеялом. Девушка не проснулась.

Ещё минуты две Олег простоял рядом с ней. Потом нагнулся к ноутбуку с намерением его выключить.

Из-под чёрного фона с бегущей строкой вынырнул текстовый документ.

«… образом, воздействие любых препаратов, угнетающих деятельность мозга, интоксикаций, инфекционных поражений и любых видов метаболических нарушений было последовательно исключено», прочитал Олег. «Во время второго контрольного освидетельствования тела Маркова, в котором я принимала участие в качестве ассистента Вронской, мною лично были установлены следующие признаки наступления смерти мозга: 1) полное электрическое молчание (амплитуда активности ЭЭГ менее 2 мкВ при непрерывной 40-минутной регистрации и длительной стимуляции свето-звуковыми и болевыми раздражениями); 2) полное прекращение мозгового кровообращения (по результатам контрастной панангиографии четырех магистральных сосудов головы, выполненной двукратно с получасовым интервалом). Я готова засвидетельствовать достоверность информации, которую предоставила Вронская. Что касается самого процесса регенерации, начинающегося примерно через тридцать часов после наступления смерти, я имела возможность…»

Дальше мигала чёрная палочка. Текст обрывался.

Олег благоговейно покосился на спящую девушку. Документ он закрыл, но под ним оказался ещё один, не менее таинственный:

«… изменчивой темноты, бег Ари оборвался на краю долины, в одном сокращении сердца от жёлто-чёрной пропасти. Город. Голова в грудь, руки по кругу, рывок назад. Ари опрокинулся на тупые камни, прикрытые тощей землёй. Обожгла роса на редкой траве, обожгла боль в локтях. Послушно качнулось небо. Ари вскрикнул, приподнялся, попятился от края. Услышал своё дыхание – жадное, сорванное. Пропасть тянула к себе. Город разбегался в стороны мятым веером света. Долина наклонялась к нему, подталкивала. Ари отполз дальше от края, понимая, что чувства обманывают его. Не было сил спорить с ними. Так вот что – зашептал он. Вот что она имела в виду. Третий путь в город – самый скорый путь, третий путь – самый страшный, третий – только для тех, кого ждут.

Повторяя слова Вестницы, Ари обернулся в темноту. Как далеко он оставил их? Он слышал их выкрики, слышал голодный топот коротких лап, игольчатые шаги Погонщиков – но где? Ещё в памяти или уже рядом, за последней булыжной россыпью? Провёл по лицу – кровь ещё текла, сочилась из рассечённой переносицы. Что они сделают с ним? Сразу скормят животным, отволокут в лагерь, отдадут богам, швырнут нахлебникам? Да что ему до того. Ари зажмурился, наклонился вперёд, позволил тупым камням под тощей землёй подтолкнуть себя. Глаза открылись. Край долины клонился всё ниже. Вдруг сжалось тело, запнулось жадное дыхание – там, над веером света, лезвием вспыхнул шпиль. На долгий миг исчезли все тени. Тавиран, тавиран – зашептал он снова, горячее. Бессмертное сердце смертного мира, безнадёжная надежда обречённого, светлое дно бездонной грусти. Третий путь – самый страшный. Третий – только для тех, кого ждут.

Он почти кричал. Ждут ли его? Да что ему до того! Прошёл путь, прожил жизнь, оторвался от погони, упал у края – что ему теперь до того? Кто-то мог сделать больше, держаться дольше, идти дальше. Кто-то мог верить слепо, жить верно. Другой, не он. Неееее яаааа! Крича, Ари встал на ноги, встал на отвесной стене, выбросив руки назад. Пытался схватиться за воздух. И снова испуганно задрожала каждая жила в теле, снова забыл, как дышать, снова исчезли тени – мелькнуло лезвие тавиран. Осталось засмеяться. Третий путь в город – самый скорый. Осталось сделать три шага и сорваться в жёлто-чёрную пропасть. Третий путь – самый страшный. Смеясь, Ари побежал; смеясь, оттолкнулся от тощей земли. Третий путь – для тех, кто сделал всё, что мог…»

И мигающая чёрная палочка. Олег посмотрел в верхний левый угол экрана. Потом в нижний. «Третий путь». 178 страниц.

— Ни хрена себе, — пролепетал Олег.

Он снова покосился на девушку – на этот раз скорее боязливо, чем благоговейно. Незримая дистанция между ними, которую Олег чувствовал нутром, вытянулась ещё на несколько условных метров. Предполагаемая личность девушки, к сожалению, не уступала внешности и относилась к высшей группе сложности.

Других открытых документов в ноутбуке не было. Любопытство грызло Олега, но откровенно копаться в чужом компьютере он не мог. Оставалось если не засмеяться, то, во всяком случае, вздохнуть и сделать три или четыре шага в сторону двери, чтобы сорваться за ней в употребление вина и прослушивание группы Coldplay.

Скрытая стадия. Кухня

Пятница, наступившая на следующий день, обошлась без событий. Когда Олег уходил на работу, девушка ещё не проснулась; когда он вернулся, она вежливо поздоровалась из своей комнаты и попросила прощения за вчерашнее. Олег промямлил: ничего, с кем не бывает. Спросил, будет ли она ужинать. Нет, спасибо, помотала головой девушка. Я уже.

Олег в очередной раз сник и пошёл хлебать свой кефир и жевать огромный нездоровый бутерброд в компании телевизора. Тринадцать человек, напористо сказал телевизор, погибли при пожаре в Курганской области. В Катаре взлетела на воздух машина с бывшим вице-президентом Республики Ичкерия Зелимханом Яндарбиевым. В Питере тоже взорвали «Жигули», но г-н Кислицын, который, по идее, должен был в них сидеть, как раз в тот момент выбирал ноутбук в магазине «Кей» на Ленинском 122.

Под конец выпуска, для баланса и просвещения, телевизор объявил, что бригада польских археологов откопала здание Александрийской библиотеки. Секунды через три после слов «Александрийской библиотеки» девушка прибежала из комнаты. Встав рядом с Олегом, она увлечённо просмотрела остаток репортажа.

На десерт подали свадьбу датского принца и австралийской простолюдинки.

— Какое здесь паденье было, Гамлет! — сказала девушка, отворачиваясь от экрана.

— Чего? — не понял Олег.

— Интересно очень. — Она махнула рукой в сторону телевизора. – Про Александрийскую библиотеку интересно. Мне когда было десять лет, я прочитала про эту библиотеку… Ну, сколько бесценных текстов там сгорело, как они навсегда потеряны для нас… Так меня впечатлило. Я даже села и написала рассказик в тетрадке, первый свой рассказ вообще. Там было про археолога Кузнецова, он ехал в Египет и находил в пустыне все эти манускрипты якобы сгоревшие, в потайном месте. Архимед, оказывается, построил подземный ход, и во время пожара все книги вынесли быстренько…

Олег слизнул с нижней губы бутербродную крошку.

— …А сейчас ты пишешь?

— Пишу. Вчера как раз… Закончила повесть. Хотела как-то отметить… Но это на любителя. Фэнтэзи.

— Ааа, — поспешно кивнул Олег. — Фэнтэзи… Я, в основном, по специальности читаю. И это, ну, журналы с газетами… Фэнтэзи не пробовал. Готов попробовать…

В общем, Олег завершил пятницу ещё тремя бутербродами и чтением первых ста семидесяти семи страниц произведения «Третий путь».

Он не понял, понравилось ему или нет. Но за субботним завтраком, естественно, дал положительный отклик. Девушка неподдельно обрадовалась. Минут пять она говорила о специфике жанра, творческом процессе и художественных задачах. При этом она активно жестикулировала и быстрым движением левой руки приструнивала волосы, непослушные после сна. Олег нашёл это движение крайне волнующим.

Потом девушка осеклась и потускнела лицом. Кофе пришлось допивать в неловком безмолвии.

После завтрака Олег наскоро почистил зубы и заторопился прочь – бездарно проводить субботу со мной и третьим приятелем. Когда он зашнуровывал ботинки, девушка выглянула из комнаты. Протянув пару сторублёвок, она попросила его купить интернет-карту на десять часов.

Помню, мы долго таскались по спортивным магазинам в поисках дорогой эксклюзивной фигни, которую третий приятель хотел подарить жене. Потом сидели у меня. Несмотря на Ленкины протесты, за дополнительным вином бегали два раза. Олег в подробностях пересказал нам сюжет повести «Третий путь». Мы хихикали и неодобрительно кивали. Об авторе, однако, Олег не обронил ни слова даже после второго дополнительного похода. Ночевать он остался на раскладном кресле.

В воскресенье днём он вернулся домой. Там его ждали две неожиданности: обед из трёх блюд и Боря. Боря, конечно, звонил – рано утром – и попросил разрешения зайти, но Олег, дав это разрешение, уронил мобильник и голову обратно на пол и подушку соответственно. Он был без сознания ещё часа три, пока мой гадский сосед сверху не начал сверлить. Память о звонке не сохранилась. В общем, когда Олег вошёл в квартиру, громкий голос Бори из комнаты девушки хлестнул его по ушам, словно дуэт пенопласта и школьной доски из тёмно-зелёного стекла. Олег внутренне скривился и чуть не вышел обратно, но тут и Боря, и девушка выскочили ему навстречу, рассыпаясь в извинениях.

С облегчением вспомнилось, что Боря имеет жену. Кроме того, на кухне оказался тот самый обед из трёх блюд, аккуратно накрытый крышками и завёрнутый в теплосберегающие фартуки и полотенца.

Насытившись, Олег окинул девушку и даже Борю добрым взглядом.

— Уф, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что, — подмигнула девушка.

— Олег! — сделал серьёзное лицо Боря. — Мы, конечно, тебя и так уже напрягли по полной программе!..

Дальше было снова заявлено, что Олег надёжный человек. Именно поэтому его помощь требовалась ещё в одном деле. Вместе с помощью требовалась конфиденциальность. Боря так и сказал: «конфиденциальность». Его большие детские глаза при этом пытались сверлить Олега. От такого слова и такого взгляда Борино круглое лицо с маленькой бородкой казалось ещё комичней. Олег усмехнулся и дал гарантию конфиденциальности.

И тогда ему рассказали массу фактов, значительную часть которых он предпочёл бы не знать. Началось с того, что девушка была не Зиной, а Женей. Это откровение Олег мысленно встретил с распростёртыми объятиями – имя «Женя» и шло девушке, и нравилось ему гораздо больше. К сожалению, дело всё-таки имело отношение к Зине, а сама Зина хоть и умерла в конце концов, но сделала это на четыре года позднее, чем Олег до тех пор надеялся.

Последовал рассказ о Зининой бессмертности. Были кратко описаны все самоубийства и воскрешения. Выяснилось, что через три дня после незабвенной новогодней ночи, выслушав рассказ Зининой мамы, Катя вызвонила Борю с дежурства и потащила смотреть на оживающее тело. Боря позволил тащить себя скорее из любви к Кате, чем из интереса, однако на месте проникся с первого взгляда. На следующий же день он подкараулил Левыкина, своего научного руководителя, прямо в его дворе. Левыкин прогуливался с псом вокруг заснеженной свалки, страдая похмельем, кризисом среднего возраста и временной мизантропией. Убедить его получилось только с третьего захода, двумя сутками позже – можно даже сказать, непростительно позже, потому что вечером пятого января, в десятом часу, у дверей Зининой квартиры выросли нешуточные люди с однозначными намерениями. Родителям Зины они протянули двадцать тысяч долларов, завёрнутые в газету, и сказали отойти в сторону. Мама слабо запротестовала. Папа одёрнул её. Саму Зину, уже вернувшуюся в норму, но ещё не в сознание, взвалили на носилки и унесли в неизвестном направлении, которое в дальнейшем оказалось Москвой: пока Боря в первый раз обхаживал Левыкина, Катя написала туда письмо – Жуку Роману Романовичу. Потому что он был на тот момент единственным квалифицированным человеком, который проявил к случаю Зины живой интерес.

Катя, по словам Бори, не могла представить, что у письма будут такие молниеносные последствия. Когда Зину бесследно увезли в ночь, Катя была в трансе и уверенности, что Зинины родители съедят её заживо. Но всё сложилось с точностью до наоборот. Она стала другом семьи и даже чем-то вроде суррогатной дочери, вменяемой и взрослой, с крепкой медицинской головой на плечах. О такой дочери всегда тихо мечтала Зинина мама, а папа не только мечтал, но и высказывался вслух. Катя, в свою очередь, выросла без матери. Отца потеряла на втором курсе университета. Вначале она приходила к Зининым родителям, чтобы говорить о пропавшей – они с Борей хотели составить максимально подробную биографию Зины. Когда биография была готова, тема Зины незаметно исчерпала себя. Все постепенно согласились, что Зина исчезла бесповоротно. Профессор Левыкин с вялым любопытством изучил тетрадку Зининой бабушки и два раза выслушал Катю, терпеливо кивая. Волосы и крошечные фрагменты кожи, собранные из постели Зины, тщетно дожидались неосуществимого анализа ДНК. Жук, до которого Катя без особых проблем дозвонилась, сидел на далёкой улице Газгольдерной и равнодушным голосом отрицал свою причастность к чему бы то ни было.

Оставалось только гадать, но гадание быстро надоело, и в конце концов Катя и Зинина мама взялись за другие темы: работу, еду, кино, обстановку квартиры, одежду, литературу и свадьбу Кати и Бори, которая как-то плавно вытекла из совместного головоломания над тайной. (Во всяком случае, такое впечатление сложилось у Олега, поскольку Боря опустил подробности.)

Почти через три года, в самом конце октября 2003-го, Катя обнаружила в своём мэйлрушном ящике письмо от Жука.

Далее речь на кухне Олега неизбежно зашла о Подмосковье. Женя принесла ноутбук и показала несколько десятков фотографий клиники. Олег слушал молча. Смотрел внимательно. Кивал мало. Сначала ему было в равной степени интересно и неуютно. При первом же упоминании ФСБ доля интереса стала катастрофически падать. Олег слушал про то, как Женя пряталась в диване, как мелкого олигарха Егора Дмитриевича снимали с франкфуртского рейса, как Зина взорвалась на крыльце вместе с двумя ФСБшниками, как некая Вика плелась с огромными чемоданами сквозь декабрьский лес, как та же Вика, оставив чемоданы в Питере, с купленным паспортом уезжала в Эстонию, как перестал отвечать на письма и звонки адвокат Жука, – в общем, Олег слушал и робко надеялся, что его всё-таки разводят – разводят в целях таинственных и дурацких. Иначе выходило, что красивая девушка, которую ему так уместно подселили, была Б. Березовским и Ш. Басаевым, врагом родного государства в федеральном розыске.

Олег переваривал информацию и смотрел на девушку, и падал духом всё ниже и ниже – пока не заметил, что от всего этого безобразия девушка стала казаться только привлекательней.

— Ладно, Борь.

— …эти люди в Швеции, с которыми мы на связи, они готовы… А? Что?

— Ну, хватит уже информации. Независимо, правда это всё или… Как – чего я-то могу сделать? В чём помощь заключается?

Боря снова открыл рот и стал набирать воздух в лёгкие, явно испытывая трудности формулировки.

Девушка опередила его:

— Олег, ты можешь передать в Швецию кое-что?

Взгляд Олега остекленел.

— Нетяжёлое совсем, — поспешила добавить Женя. — Триста граммов, не больше.

— Триста грамм чего?

— Это – ну, такой контейнер небольшой с образцами. Ткани Зины и Маркова. Вика, что смогла, захватила с собой, когда уходила из клиники. В декабре. Контейнер из пластика специального, нет ни грамма железа. Он совершенно герметичный, так что можешь не бояться заражения никакого. Вообще, заражение так просто не происходит, нужны особые условия. Да мы даже и не уверены, на самом деле, есть в этих тканях Агент в какой-либо форме – то есть, ну, возбудитель – или его там уже нет… Ещё пару дисков с информацией надо будет передать.

— Диски будут замаскированные, — вмешался Боря. — Под музыкальные диски, под обыкновенные пиратские. С обложкой, названием, с аудио-трэками даже можно…

— Да, — подтвердила Женя. — Всё совершенно безобидно будет выглядеть. В крайнем случае, скажешь, что тебе подсунули в аэропорте.

— Погодите, погодите. — Олег невольно поднял руки, как будто пытаясь загородиться от удара в лицо. — Я пока не согласился ни на что. Кому передать, зачем передать, почему я это должен делать? Почему, например, не он – почему ты не можешь это сделать, Боря?

— Я бы рад бы, — понуро сказал Боря. — Конечно, я бы сам. Или даже Катя бы слетала, она хоть по-английски как-то может, я-то ни бе ни ме ни кукареку…

— У них загранпаспорта забрали, — перебила Женя.

— То есть как? — прыснул Олег. — Пришли и забрали?

— Ну да, именно так. Пришли и забрали. В один прекрасный вечер.

— Серьёзно?.. — От нахлынувших эмоций Олег качнулся в сторону Бори, выкатывая глаза. — Так они вас пасут уже? По полной программе? И ты припёрся сюда среди бела дня?

— Я рано утром…

— …Они ж, блядь, завалятся сюда теперь! Не сегодня так завтра! И какая в жопу Швеция? Меня после твоих визитов не то что загранпаспорт – посадят на хер за какую-нибудь неуплату налогов! За незаконную аренду недвижимости! Женя, извини, пожалуйста, что я тут матом, просто такая ситуация получается…

— Ничего, ничего! — с пониманием затрясла головой Женя. — Олег, нет, ты послушай, всё не так плохо на самом деле. Точнее, всё даже хуже, но по-другому хуже. Загранпаспорта отобрали не только у Кати с Борей…

— У нас у всего универа отобрали! — подхватил Боря. — У всего преподавательского состава! У всех аспирантов! Выезд за границу только по письменному обращению. После согласования и собеседования в ФСБ. Ещё с конца марта и вплоть до особого распоряжения, в интересах государственной безопасности. Так нам объявили. В Мечникова то же самое, в Военмеде само собой… Даже в Педиатрическом у всех загранпаспорта поотбирали!

— Они что-то знают о питерских связях Жука, конечно, — очень тихо сказала Женя. — В Мечникова, где он работал раньше, там уже всех на допросы гоняли, некоторых по несколько раз. Мы не знаем, что он сейчас делает, почему они не могут из него вытянуть конкретную информацию, жив ли вообще он… Такое впечатление: они как будто тычутся наугад здесь в Питере. Или же… Они ведь не просто даже нас ищут – у них что-то покрупнее запущено. Помасштабней.

— Это сто процентов, — сказал Боря. — Мне знакомый говорил, в городские морги и больницы поступил циркуляр из министерства. Тоже в начале этой весны. Приказано не выдавать трупы родственникам раньше, чем через пятьдесят часов после поступления тела в морг или с момента констатации смерти больного. Под любым предлогом держать все трупы по пятьдесят часов. Написано, что «при наличии признаков аномального протекания процессов декомпозиции» надо немедленно труп изолировать и бежать извещать некое учреждение в Москве, причём совсем не министерство, хоть циркуляр и оттуда… И есть такое указание: ничего не афишировать. Прямо перед майскими в онкологическом диспансере городском был скандал. Родственники одной умершей вломились в паталогоанатомическое отделение на Каменном острове. Требовали отдать им тело. Завотделением после этого открыто сказал журналистам и про циркуляр, и что он о нём думает. Чуть было не поднялся шум, но на другой день уже по газетам и по радио прошло официальное опровержение от Минздрава. Мол, никаких таких абсурдных циркуляров никто не рассылал, всё это вздор, а задержки с выдачей тел – это частные случаи, продиктованные соображениями эпидемиологической безопасности. Завотделением сняли с должности, завели на него уголовное дело оперативно, по факту растраты. Якобы он вместо новых итальянских холодильников купил для морга подержанные российские, а на разницу внедорожник себе…

— Я читал про это на днях, — вспомнил Олег. — Про холодильники…

— Вот видишь! — ухватилась за его слова Женя. — Вот видишь! Это не Катю с Борей они пасут. Они пасут всех сразу. А всех сразу, ну, невозможно же под прицелом держать! Не беспокойся, Олег.

Она посмотрела на Олега с таким доверчивым расположением, что он не удержался и действительно перестал беспокоиться. Что ещё более характерно, через пять секунд её взгляда Олег почувствовал синхронный прилив энтузиазма и пофигизма, известный также под названием «азарт». Ему померещилось, что малоприятные компоненты действительности – вроде начальства, бритья и ФСБ – превратились из клубящейся серой мерзости во что-то ненатурально гладкое и понарошечное, похожее на декорации компьютерной ходилки: можно было смело плюнуть на них, чтобы сосредоточиться на главном, точнее на главной, и довести квест до сияющего победного уровня, по ходу дела отважно переправляя в Швецию возбудители бессмертия и замаскированные диски.

— Да я что, — сказал Олег, испытав просветление. — Я спокоен. Когда ехать надо?

Скрытая стадия. Офис

Ехать надо было чем быстрее, тем лучше. В понедельник Олег прямо из офиса позвонил в турагентство с дешёвым названием и попросил организовать ему индивидуальный тур в Стокгольм.

Турагентство спросило, есть ли у него открытая финская виза. Услышав, что нет, долго терзало его программой тура и стращало последствиями её нарушения, но в конце концов назвало цену и напомнило, что для запуска процесса нужны деньги и паспорт.

Пообещав заехать на следующий день, Олег положил трубку. Засунул листок обратно в портфель. Уставился на закрытую дверь своего кабинета. На двери висел корпоративный календарь на текущий год, выдержанный в тревожных тонах. Стилизованные корпоративные люди прижимали к головам светящиеся мобильные телефоны.

Слева от Олега, за стеклопакетом, текли машины и Большая Невка. За рекой, на Каменном острове, стойко росли деревья.

Дверь с плакатом отворилась, без стука.

— Доброе утро, Олег, — сказал замдиректора регионального отделения ИгорьАндреич. — Вот, ознакомься. Поручение.

На стол перед Олегом шлёпнулся большой жёлтый конверт, небрежно надорванный сбоку. Олег взял его в руки и вытащил несколько листков формата А4, при вскрытии конверта также надорванных. Первая страница начиналась с громоздкой шапки из официального названия, московского адреса, полного имени, длинной должности и трёх телефонов. Шапка отпихнула бледное «ПОРУЧЕНИЕ» почти в самый центр листа.

— «Особая рабочая группа по вопросам информационных технологий и коммуникаций при Чрезвычайном отделе санитарно-эпидемиологической безопасности Федеральной службы безопасности Российской Федерации… Кузнецов Иван Иванович…» — рассеянно зачитал Олег. — Это что это?

— Это пять минут назад курьер принёс. Прямо мне в кабинет. Под расписку. — ИгорьАндреич засунул правую руку под пиджак и почесал себе левый бок. — Два курьера, то есть. Один с кобурой на заднице. Под пиджаком. Ты посмотри это, Олег, и забеги потом ко мне, окей?

Игорь Андреич вышел, оставив дверь открытой. Взгляд Олега проводил его до выхода из смежной комнаты и под конец неизбежно упёрся в рабочее место секретарши Светы. Света была облачена в свой понедельничный гардероб, самый минимальный на неделе. Под её столом просматривались длинные ноги в чёрных туфлях и колготках телесного цвета, которые (Олег тут же ярко представил себе это) при извлечении из-под стола на свет начинали блестеть, матово и волнующе. Образ освещённой Светы бывал большим подспорьем в минуты мастурбации. Однажды Олег даже так увлёкся этим образом, что пригласил Свету в суши-бар после работы. Но быстро опомнился. Да она и не пошла. У неё уже был оптимальный молодой человек: чиновник из полпредства Президента в Северо-Западном федеральном округе.

Олег закрыл глаза. Вместо обязательной фантазии о Свете, безыскусно согнутой над принтером, на ум полезли фрагменты вчерашних разговоров с Женей. После того, как Боря ушёл, они провели остаток дня вокруг Жениного ноутбука. Они выясняли и планировали, сидя на совсем коротеньком расстоянии друг от друга. От Жени очень приятно пахло – не парфюмерией и моющими средствами, а впрочем, конечно, ими тоже, но вместе с каким-то другим слабым ароматом, как будто даже лекарственным. Как будто лекарственными травами. По крайней мере, Олегу представлялось, что много экзотических лекарственных трав из каких-нибудь Гималаев, если собрать их в одном месте, могут пахнуть именно так. А ещё ведь она опять много говорила этим своим голосом, сильным и слегка нервным, очень красиво. В частности, она сказала, что в Стокгольме его встретят специальные люди. Ему возместят все расходы, наличными. И под расписку, добавила она. Наверное, в шутку добавила.

При мысли о расписках Олег открыл глаза. «ПОРУЧЕНИЕ» никуда не делось. Он по-прежнему держал его в руках.

Текст «ПОРУЧЕНИЯ» был многословный и дубовый. Олег, впрочем, не ожидал от него ясности, не говоря уже о лаконичности. За годы чтения кодексов, законов, подзаконных актов, нормативных документов, приказов и судебных решений он привык не только воспринимать такие тексты, но и производить их самостоятельно, с высокой долей убедительности.

Через пять минут он потрясённо выбрался из-за стола и пошёл к ИгорьАндреичу.

— Можно?

— А, Олег… Не можно, а нужно. Присядь. Ну? Чего они от нас хотят?

Олег сел на стул и сосредоточенно помолчал.

— Если по сути дела, — сказал он, выстроив в голове наиболее адекватную формулировку, — ФСБ не только обнаглело, но и обленилось. Окончательно.

— Аааа… Что, какой-нибудь новый супер-СОРМ надо прикрутить к каждому мобильнику? Со спутниковой тарелкой?

— Нет-нет, собственно по СОРМу никаких нововведений. Только старая песня. Срочная и полная проверка техсредств для обеспечения оперативно-розыскных мероприятий на всём имеющемся оборудовании… Немедленная модернизация по необходимости… За наш счёт, разумеется. Выделение специальных техпомещений для СОРМ, закрытых для сотрудников компании… Там, где этих помещений до сих пор нет. Полный апдейт удалённой базы данных, которой они пользуются, плюс доступ к биллинговой системе… Дешифровка при дополнительном кодировании…

Олег замолчал. Он не знал, как перейти к новшеству.

— Ну не томи, — вздохнул ИгорьАндреич. — Чего там нового-то?

— Ну… До сих пор, по сто тридцатому приказу, мы же только предоставляли им доступ. А ПУ стояло у них там. В зловещих застенках. Они сами решали, кого прослушивать и когда, сами всё записывали, сами торговали прослушкой, сами шантажом занимались. А теперь они всё – они хотят, чтоб мы это делали. Внаглую. Не зря бумажку не через Реймана провели, а прямо через липовое ведомство фээсбэшное. Во-первых, нам предлагается официально ввести прослушку как услугу для государственных организаций. Отслеживание и запись разговоров и сообщений лиц, представляющих явную или потенциальную угрозу общественному порядку, государственному строю и тэ дэ. И никакие судебные решения даже походя не упоминаются. Это на полном серьёзе, ИгорьАндреич, чёрным по белому, но это так, мелким текстом…. Главное, ПУ теперь тоже должны стоять у нас. «В целях финансовой оптимизации работы по предотвращению биологического терроризма и экологического саботажа». Это слово в слово. Мы должны закупить у них же все их пульты, выделить помещения, выделить персонал и записывающую аппаратуру и без перерыва записывать все разговоры определённых категорий лиц…

— Каких категорий?

— Они список пришлют. Записанный материал предоставлять по первому требованию. На жёстких носителях. С указанием личных данных и периода прослушивания. К выполнению поручения приступить в двухнедельный срок. Если мы поручение не выполняем – отзывают лицензию.

ИгорьАндреич поставил локти на стол и сложил ладони, бледнея от ярости.

— Пиз-дец. На основаниях или просто так?

— Отзыв лицензии, вы имеете в виду? На основаниях. Там весь список, ИгорьАндреич, в приложении к письму. Весь классический набор. Нарушение условий использования полос радиочастот. Введение в эксплуатацию базовых станций без предварительного согласования с местной администрацией. Несоблюдение требований технической и экологической безопасности при расширении сети… Плюс там пара претензий по финансовой отчётности: по помещению коммутационного центра в Выборгском районе и ещё по налогам за прошлый и позапрошлый год. На уголовное дело хватает за глаза.

ИгорьАндреич потёр большим пальцем лоб и на несколько секунд зажмурился, словно собираясь завизжать.

— …Мы что-нибудь делали из этого? Я, конечно, знаю, что нет. Но вдруг чего.

Олег покачал головой.

— Несколько деревьев срубили в области. Это по экологической безопасности можно пустить. По местным администрациям если, то мы, естественно, взятки давали в районах. Но давали предварительно… — Олег кисло усмехнулся. — С местными администрациями у них проблем не будет, там дадут любые показания. Заключение о нарушениях от Минсвязи у них тоже найдётся. Вот по коммутационному центру мы ещё в прошлый ГУВДэшный наезд всё вылизали, там вряд ли что-нибудь… По налогам, честно, не могу сейчас сказать, сомневаюсь. Надо с Аллой поговорить.

— Поговорим… Но слушай, я не понимаю главного: за-чем? Зачем им нужны наши услуги? Неужели у них нынче средств нет? С этим-то товарищем в Кремле? Это что, проверка лояльности, что ли? А?

Олег развёл руками.

— Ну да ладно. — ИгорьАндреич протянул руку к телефону. — Наше дело махонькое. К Люку со мной сходишь? Мне как-то не по себе одному к нему с этим.

— Конечно, ИгорьАндреич.

При этом самому Олегу было не по себе даже вместе с ИгорьАндреичем. Региональный управляющий директор Люк Брайд был добродушным ушастым ирландцем с седеющим ёжиком на голове. Он много понимал по-русски. Говорил, однако, только по-английски. Более того, временами его чаша переполнялась. И тогда он отказывался прогибаться под национальную специфику. До сих пор это сходило им с рук, выручали ушлые адвокаты и старые связи, и всё же ИгорьАндреич неоднократно пытался донести до Люка, что бесконечно везение продолжаться не может.

Увещевания ИгорьАндреича не подействовали. В ответ на пересказ «ПОРУЧЕНИЯ», Люк усмехнулся, словно не воспринимая происходящее всерьёз, и сказал no fucking way.

Затем он сказал no fucking way ещё раз, с более глубоким чувством. There’s no fucking way we’re going to comply with that. Он брезгливо посмотрел на реку и стойкие каменноостровские деревья за окном, присел на край стола и как будто задержал дыхание. ИгорьАндреич поинтересовался, что же делать, если не подчиняться. Nothing, сказал Люк. We’re gonna work. Oleg’s gonna get in touch with our other lawyers and start working out a line of defence for each allegation. Oh – and I’m definitely letting Stockholm know about this. Стокгольм! простонал ИгорьАндреич. Может, в прессу ещё позвоним? Excellent idea, сказал Люк. We should definitely contact the press.

— Чистоплюй, — вздохнул ИгорьАндреич, едва они с Олегом вышли из кабинета. — Чистоплюй ирландский.

В его голосе звучали обречённость и одобрение.

В большой комнате, прилегавшей к офису Люка, при этом повисла неестественная тишина. Финансы и связь с общественностью поедали ИгорьАндреича и Олега четырьмя парами обеспокоенных женских глаз.

— Ну, что смотрите, работницы невидимого фронта? — неубедительно спросил ИгорьАндреич, пытаясь накрутить на палец кончик галстука. — Всё в порядке. Эз ю вё, как говорит господин Брайд… Алла, у вас найдётся полчасика для нас с Олегом? Да? Через пять минут? Хорошо, будем ждать. У меня.

Когда они вышли в коридор, ИгорьАндреича осенила идея, которая сидела в голове у Олега с самого начала.

— Неплохо бы… В МТС и «Мегафон» надо бы позвонить. Узнать, какие у них нынче поручения. Ты как думаешь?

— Да надо, наверно, — кивнул Олег. — ИгорьАндреич, я это – как раз вас собирался спросить, как раз насчёт Стокгольма…

— Подожди, щас ко мне зайдём.

У себя в кабинете ИгорьАндреич дал Олегу знак сесть на диван и прикрыл дверь. Сам сел на журнальный столик.

— Ну, чего про Стокгольм?

Олег во второй раз за день испытал трудности формулировки.

— …ИгорьАндреич, я знаю, что отпусков договорились не брать до августа – с расширением, а теперь ещё и с этим… Мне просто очень надо в Швецию съездить в начале июня. Нужен отгул на пару дней. Это либо пятница и понедельник, либо четверг-пятница – вокруг выходных, одним словом.

ИгорьАндреич отреагировал не сразу. Несколько секунд он смотрел Олегу в глаза, при этом явно не видя ни глаз, ни Олега в целом.

— Хорошо, Олег. — Его взгляд снова включился. В голосе зазвенели отцовские нотки. — Без проблем. Ты ведь по личному делу?

— Да.

— В начале июня… А пораньше чуть? И если со службой совместить?

Олег напрягся.

— Как совместить?

— А мистер Брайд ведь всё равно туда полетит на днях. Тем более теперь. Поднимать вопрос. Не по телефону же он об этом будет диалоги вести. Ну, а ты ему там поможешь изложить трезвый туземный взгляд на проблему. Разбавишь ему цивилизаторский пафос. Реализмом… С Ларсом-Йоханом познакомишься заодно, с нашим дорогим. А? Себя покажешь. Английский пошлифуешь. Я бы сам поехал, да раз тебе всё равно надо… И денежки свои тратить не придётся.

— ИгорьАндреич, спасибо за доверие, это, конечно… — начал было Олег.

— А не за что, — оборвал его ИгорьАндреич. — Ты же у нас толковый мужик. Я с Люком поговорю сегодня.

В дверь постучали.

— Можно? — спросила голова Аллы.

— Да нужно же, нужно… — помрачнел ИгорьАндреич.

Скрытая стадия. Скамейка

Вечером Олег не обнаружил дома Женю.

Не менее десяти минут он как ошпаренный носился по квартире, впиваясь глазами в предметы и переворачивая их, пытаясь высмотреть записку или какой-нибудь – хотя бы косвенный – знак, который мог бы объяснить, куда она делась. Он застывал на месте и крутил головой, и мысленно спрашивал себя, видны ли вокруг следы героического сопротивления в виде разбросанных вещей и перевёрнутой мебели, но вещи с мебелью находились на своих местах, и даже ноутбук стоял на застеленном матрасе, а уж его-то, пытался урезонить себя Олег, уж ноутбук-то забрали бы в первую очередь – со всеми его потрохами, со всеми ценными текстами про банан-географию и чёрт знает что там ещё, а заодно и с произведением «Третий путь».

Тут ему пришло в голову, что в свете истории, рассказанной на кухне, многие сюжетные повороты «Третьего пути» стали гораздо понятней, несмотря на камуфляж в виде заокраинных земель и кабанов-оборотней, и от этой мысли Олег почему-то пришёл в ещё более неприглядную панику. Он принялся рыться в шкафах. Он выскочил на балкон и посмотрел вниз – не лежит ли там в кустах тело. Он почти собрался бежать к соседям, но вовремя сообразил, что не знает, о чём и как их спрашивать. И тогда он достал телефон и позвонил Кате.

— Олег?

— Катя! Женя – я прихожу с работы – её нет!

— Нет?.. Ушла из квартиры?

— Нигде нет, и утром ничего не говорила!

— Ой… Ну… — Катя закашлялась. — Вещи её на месте?

— Да всё на месте!

— Ну слава те господи… Олег, ты только не беспокойся, всё в порядке, мы тебя не подставим…

— Да я ж не об этом! — оскорблённо крикнул Олег.

— Где у тебя ближайший магазин, где спиртное продают?

— Ты думаешь, она опять это?.. Блллин, ну как же это!..

— Она что, пила уже при тебе?

— Да на второй день, в прошлый четверг! Выпила весь коньяк. Поздно твоя эсэмэска пришла, я бы убрал иначе…

— Ой, Олег, извини, извини, пожалуйста. И, ну правда, успокойся, алкоголизм – это неприятно, само собой, но ведь она тихо пьёт, она же без эксцессов, даже если ушла куда-то, она вернётся, я уверена, она очень собранный человек, и стадия не та ещё, слава богу. Просто поговори с ней, когда она вернётся…

— У меня, вообще-то, мало магазинов тут, ларёк на остановке и двадцать четыре часа на Камышовой, но там есть всё…

— Значит, она сейчас вернётся, точно тебе говорю. Вернётся. Ой, Женька… Ведь говорила два часа назад со мной, поклялась мне, что прекрасно держится… Давай-ка я ей сейчас позвоню, одёрну её немножко, встряхну, на неё подействует…

Олег вздрогнул. Он оторвал телефон от уха и нервно помял его в руке. Съёжившийся Катин голос продолжал тараторить. По экрану слева направо бежало условное изображение радиоволн. Под волнами и словами «Пашутина Катя» контрастно синел МТСовский номер.

Олег медленно вдохнул и выдохнул в надежде немного успокоиться. Затем включил громкую связь.

— … когда стала работать у Айболита… Ну то есть, ты понимаешь, где. Она говорит, что и до этого выпивала почти каждый день. А там вошла окончательно в колею. Каждый вечер у себя, в одиночку. Этот – Жук не давал ей пить, когда она у него ночевала, но вообще ему, я думаю, не до того было… А мы с Борькой, естественно, не знали поначалу. Думали, ну что, у неё стресс, конечно, страшный, она расслабляется, всё нормально. Пока она не стала бегать в магазин постоянно и по литру вина днём прямо… Ты меня слышишь? Олег? Олег? Ты пропал куда-то…

— Слушай, Катя, пожалуйста, не звони ей пока. Пожалуйста. Я её дождусь, я сам с ней поговорю. И вообще… — Олег оторвал глаза от телефона, который в режиме разговора не показывал время, и дёрнул левой рукой, обнажая часы на запястье. — Я к вам, наверное, приеду сегодня. Может быть, поздно. Вы, в общем, ждите меня.

Он оборвал Катино недоумение и засунул телефон обратно.

Через семь с половиной минут, более не в силах ждать, Олег выбежал на улицу. Сначала он доскакал до ларька на остановке, потом до двадцати четырёх часов на Камышовой, потом обошёл по периметру своё заокраинное скопление десяти- и шестнадцатиэтажек, но увидел только много громогласных подростков и низкорослых мужчин с бурыми не от рождения лицами.

Оказавшись с другой стороны своего дома, Олег остановился. За недоделанным проспектом, по которому не ездили машины, начинался огромный пустырь, усеянный случайными кустами и гаражами. Где-то вдали (Олег знал это по виду из окна) пустырь упирался в жирный серебристый трубопровод, железную дорогу и параллельное скопление многоэтажек.

Посреди недоделанного проспекта, на разделительной полосе, стояла скамейка. Туда её из романтических соображений притащила молодёжь. На скамейке, спиной к Олегу, сидела девушка с волосами Жени.

— Женя! — Олег сиганул в её сторону.

Девушка повернула голову, увидела Олега и, пока он не остановился прямо перед ней, не отцепляла от него глаз.

— Женя!..

— Олег. — Женя потупила взгляд и сконфуженно протянула ему бутылку вина. — Я закат жду. Посиди со мной, а?

До заката оставалось не меньше часа. Бутылка была пуста на две трети. Олег взял её и, поколебавшись, сел сантиметрах в тридцати от Жениной левой руки. Рука держалась за один из обшарпанных деревянных брусков скамейки. Она была бледная и напряжённая, с неприятно чётким рисунком вен.

— Жень. — Олег осторожно накрыл выпирающие вены своей ладонью. — Ты, наверное, зря так на виду…

— Зрее некуда, — качнула головой Женя. — Вот, Олег, я о чём думала… Вот ты расскажи мне, как ты с Зиной познакомился?

Мимо прокатились трое подростков на роликах. Олег отдёрнул руку. Он ярко представил, как выглядит со стороны: тридцатилетний жлоб в костюме и при галстуке одной рукой сжимает бутылку, а другой типа успокаивает девушку. На романтической скамейке посреди проспекта.

— Ну, это не я с ней. Скорее она со мной. Точнее, мы на курсах познакомились, английского. В девяносто восьмом, что ли, году…

— В апреле двухтысячного, — бесстрастно поправила Женя. — В Language Planet. Международная языковая академия Армена Арутюняна.

— Точно! — Знакомство Жени с деталями его биографии ошарашило Олега и сначала польстило ему. В следующее мгновение, впрочем, он с раздражением понял, что речь идёт о деталях Зининой биографии. — …Меня записали в группу интермидиат, вторник и четверг. Половина группы там продолжала обучение, с при-интермидиат, и Зина была среди них…

— И Катя была. — Женя откинулась на спинку скамейки. Она жмурилась на падающее в многоэтажки солнце. — С ноября месяца…

Олег отвернулся и бессознательно отхлебнул из бутылки, пытаясь заглушить раздражение.

— Зачем спрашиваешь, если и так всё знаешь?

— А нет, я не всё знаю… Я только хронологию. Но мне вот интересно, а как же это вы её видели – два раза в неделю – и не замечали?

— Что она бессмертная? У неё на лбу не было написано.

— Нет, что она патологическая дура. Клиническая идиотка. Как вы этого не замечали?

Олег задумался.

— Да не было в ней ничего из ряда вон, — решил он в конце концов. — Дура как дура. По-английски так даже бойко говорила. Без времён и без предлогов, правда, ну так этим не одна она грешит… Ну, чушь несла дикую, когда в перерыве у нас заходил разговор про что-нибудь. Так ведь в той же группе была, ну, например, преподаватель экономики — Лариса, по-моему — из главного универа нашего. Автор монографий и прочее. Тоже дура абсолютная, но эта ещё и с претензиями. Они с Зиной сцепились один раз по поводу Солженицына. Такую пургу несли – непонятно было, кто из них дурней… Да, а Стас! — Олег чуть не вскочил со скамейки. — Стас же ещё! С мозгами в пидараске! Вот у кого всё на лбу было написано. Увязался со мной раз до метро. Рассказывал, как он крут в сетевом маркетинге дисконтных карт. Давал советы, как женщин надо воспитывать. Никогда не забуду… А ты, Жень, говоришь… Да включить телевизор – там же что ни рожа, то Зина. Одна в Думе есть – даже внешне похожа на Зину чем-то. А как рот откроет, так вообще две капли воды, только эта, в Думе которая, злее раз в десять… Как её фамилия… Склизкая, Скользкая…

Женя расхохоталась так громко, что где-то за их спинами затявкала собака.

— А действительно, есть в ней от Зины что-то… — Она наконец оторвала руку от скамейки и утёрла слёзы, выступившие от смеха.

— Не выделялась Зина особенно, — подытожил Олег, снова отхлебнув. — Потом да, она меня достала со своими приглашениями. Знаками внимания бесконечными. Но я не подозревал, что так серьёзно всё. Пока она не повесилась.

Он скосил глаза на безмятежную улыбку на лице Жени и решил воспользоваться моментом.

— Жень? Может, пойдём всё-таки? Закат с балкона можно посмотреть… У меня есть новости кое-какие.

Женя не обратила никакого внимания на его инициативу.

— Ни-че-го кли-ни-чес-ко-го… — музыкально протянула она. — А у меня тоже сегодня новости! Не простые, а прямо от Айболита.

— От кого?

— От Жука Романа Романовича.

— …Это который клиникой командовал?

Женя размашисто кивнула, всё так же жмурясь.

— Он тебе написал?

— Типа того. Написал.

— И что он… — Вопрос застыл у Олега на губах. — Погоди, он на твой почтовый ящик написал?

— Ннндя! — Ещё один размашистый кивок.

Мысли в голове Олега параноидально заметались из угла в угол. Жук послал ей письмо – при помощи компьютера, не иначе – Жук арестован – компьютер просматривается насквозь – они проверят все ушедшие пакеты – Женин ящик – владельцы почтового сервера – Женин интернет-провайдер – Женин ноутбук – телефонный номер – его телефонный номер!!! – связался, блядь – ещё эти микробы в Швецию – ну и что, что симпатичная – геморрой один от этих баб – ещё и алкоголичка – найдут ведь, блядь, найдут! – это бред, это страшный сон, этого не может быть – может, всё-таки врут они это всё – и фэнтэзи ещё пишет – чего делать-то? – чего делать? – Александрийская библиотека, твою мать…

Женя перестала жмуриться и теперь смотрела на Олега, как будто забавляясь смятением на его лице.

— Олег, ты такой… впечатлительный. — Она погладила его по плечу. — Ты прямо как я… Если через телефонную линию выходишь в интернет, они тебе – как же это – каждый раз новый этот…

— Айпи-адрес, — процедил Олег.

— Точно. Каждый раз другой дают. Борис узнавал для меня…

— Да выследят как не фиг делать! Они выследят и по динамическому! Они по какому хошь айпи запеленгуют! Нашла кого спрашивать… Борись, блинн, Борис…

— Олег, ну не кипятись ты так. — Женя хихикнула. – Ну пускай айпи… Это же не конец фильма. Всё в почту упирается. У меня ящик на хотмэйле, на имя Ханс Вихтельманн. Адрес вихтельманн 1971 собака хотмэйл ком. Я тебе покажу. У Айболита на йаху. Его ящик. Чайниз подчёркивание кьюти. Эту кьюти зовут Янь Пихань. Мы с ней параноидально стираем все сообщения. По прочтении. Никто на нас не выйдет через почту… — Она снова хихикнула. — Да и вообще. Глупости это всё. Он сбежал! Айболит сбежал!

Олег не почувствовал особой радости.

— Он щас не ко мне едет, надеюсь?

Женя энергично замотала головой.

— Об этом не написал. Знаешь, что он написал? Он написал… — Она взялась за край скамейки и начала раскачиваться, словно произнося мантру. — «Женька, привет, я ушёл от них три дня назад. Действие на кору как предполагали. Будет время и возможность, напишу подробно. Надеюсь, ты за границей и вообще молодцом. Жэ». Жээээ… Олег?

— Здесь я.

— Ты такой впечатлительный. Я тебя так понимаю. Что я могу для тебя сделать? Я для тебя что-нибудь хочу сделать… Ты такой хороший человек…

— Да ладно, какой я хороший… — Олег внутренне обмяк и внешне зарделся.

— Может, я тебе нравлюсь? Хочешь, мы – как же это – займёмся любовью? Если я тебе нравлюсь, то есть?

Олег нелепо огляделся. Ближайшие люди – всё те же подростки на роликах – маячили метрах в ста справа. Он огляделся снова, потом ещё раз, стараясь оттянуть свою реплику и как можно дольше не встречаться с девушкой взглядом.

Женя положила руку ему на колено.

— Я же вижу, я тебе нравлюсь… Ты не думай, мне не трудно. Ты ничего, симпатичный…

— Спасибо.

Олег бросил оглядываться и нерешительно удалил Женину руку с колена. Если бы её предложение прозвучало в квартире, а не на скамейке посреди проспекта, ему бы не пришли в голову мысли о благородстве. Он даже не мог внятно объяснить себе, что такое благородство. Смутно помнилось, что благородство – это когда ты не забираешь себе найденный кошелёк с пачкой евро или отказываешься заниматься сексом. Про кошелёк было понятно, про секс – не очень, но целоваться на скамейке не хотелось в любом случае, потому что в определённый момент всё равно бы пришлось прерваться и переместиться домой, а это было как-то негладко для первого раза, а если не начинать целоваться здесь и сразу идти домой, она может передумать, и всё получится неловко и беспросветно, и при таком раскладе благородство – наилучший выход, потому что это произведёт на неё впечатление, а там, глядишь, шанс повторится, особенно если оставить бутылку вина в шкафу…

Так, стоп. Подумав про бутылку вина в шкафу, Олег понял, что рядом не лежал ни с каким благородством. Он ужаснулся и невольно обхватил уже имеющуюся бутылку обеими руками, но мысли не перестали метаться: а ведь если он откажется, она и вправду может решить, что она ему не нравится, или просто настроение никогда не повторится, с алкоголем или без, сегодня же она получила письмо от этого Жука, нууу жук, она так радуется, словно спала с ним раньше, тут ещё и любовная линия в этом шпионском романе – это бред, это страшный сон, этого не может быть – один геморрой только от…

Метания Олега прекратила лада с мигалкой и бело-голубой раскраской. Лада свернула с недостроенного шоссе, в которое упирался недостроенный проспект, неторопливо проехалась вдоль разделительной полосы, проплыла мимо скамейки, но тут же осадила назад и остановилась.

— Вечер добрый, молодые люди. — Розовощёкий лейтенант с густыми советскими усами условно козырнул им, не вылезая из машины. — Рядом ведь живёте-то, небось?

— Рядом, — беспомощно кивнул Олег.

Женя, совершенно окаменев, поедала милиционера глазами.

— Вот и идите домой вино-то пить, — добродушно посоветовал лейтенант. — Вы знаете, что административное нарушение совершаете?

Олег знал.

— Извините, товарищ лейтенант, мы на закат просто хотели посмотреть… — зачем-то залепетал он, плохо соображая от облегчения.

— Да мне-то что… Слышь, извиняются! — Смеясь, он повернулся к напарнику. Потом снова высунул голову в окно машины. — А вот попадётесь кому другому, могут и привлечь. Идите, идите домой. На закат можно из окна посмотреть.

— Спасибо, — сказал Олег.

Как только лада отъехала, они поднялись со скамейки и молча пошли домой. Недопитую бутылку Олег поставил в урну рядом с подъездом.

В квартире он рассказал Жене о поручении, которое получила его компания. Потом о командировке в Стокгольм. Женя слушала рассеянно. Вяло нахмурилась первому, вяло обрадовалась второму. Выслушав, сказала, что завтра надо встретиться с Борей и всё «переобсудить», а сейчас она ни о чём больше не хочет думать. Она хочет в душ и спать.

Олег содрал с шеи галстук и изготовил себе бутерброд. Полюбовался закатом из окна кухни. Ехать к Боре с Катей совершенно расхотелось.

Перед сном он минут сорок думал о благородстве, сексе, российском законодательстве и какую одежду брать в Стокгольм. Вязкое чувство бредовости происходящего не покидало его ни на минуту.

Скрытая стадия. Дом отдыха

Второе письмо от Жука пришло на следующее утро.

«Женька, жаль, что ты ещё здесь. Надеюсь, сможешь уехать в ближайшее время. Держи меня в курсе.

Я тут описал, что у меня происходило с февраля. Высылаю тебе. Вике тоже пошлю. Она мне тоже ответила уже.

Что они сделали с Веденеевым и его адвокатами, я не знаю. Последний раз разговаривал с одним из них ещё в феврале. С тем, который Миша был, с высоким голосом. После этого через пару дней буквально вытащили меня из камеры и отвезли прямо в кабинет к моему любимому писателю Юрию Дзержинскому. Который меня когда-то благодарил за липосакцию, я тебе вроде рассказывал. Судьба, одним словом. Тов. Дзержинский отпустил мне все грешки великодушно, всех зарезанных девочек. Предложил работать на Родину, тоже девочек резать и воскрешать, но с федеральным размахом и финансированием. Я долго не раздумывал. Пусть Родина, думаю, и не лучше Веденеева, но так ведь и вряд ли намного хуже, да и всё лучше ходить в исследователях, чем куковать на зоне.

За Дзержинским, как я понял, совсем большие люди стоят, если не Самый Большой Человек. Никого из них лично я так и не видел, но по размаху всё стало ясно. Инициативная шайка эфэсбэшников не умеет так размахиваться.

Из кабинета отвезли меня на какую-то квартиру. Мебели там было мало, но чисто, со вкусом. На кухне, правда, Шишкин над холодильником. Рожь. На следующий день табуном пришли посвящённые коллеги, восемь человек. Большинство молодые и молоденькие даже, сплошь в очках без оправ, но двое постарше меня. Одного из них, Кондрашова из Академии, с элегантной козлиной бородкой на втором подбородке, я ещё в Питере встречал на конференции. Два сопроводителя в штатском очень тактично себя вели. Остались ждать на диване в прихожей. Коллеги потрясли мне руку и рассказали, как выскребли из пепелища всё, что выскреблось. Снова отобрали у мамы бедную Машеньку, умертвили-подождали, всё как часы, но механизм совершенно не понятен, топчемся без вас на месте, Роман Романыч, выручайте. Я подумал ну нет, коллеги и заочно тов. Дз., так дело не пойдёт. Сначала везите, показывайте, дайте оседлать процесс. Тогда я вас выручу. Так и сказал. Они согласно закивали, даже с почтением каким-то, как мне показалось, и удалились все. Просидел ещё день в этой квартире, пока не приехал за мной фургончик такой без окон. Посадили в кресло, включили свет, дали журнальчики полистать общественно-политические. Везли долго, часов шесть, с остановкой на туалет в неизвестном чистом поле.

Привезли в бывший дом отдыха на берегу речки. Что дом отдыха, я по крыльцу и беседкам понял. Потом ещё набрёл на территории на ржавый щит: Уважаемые отдыхающие! Не разводите костров и т. д. Вокруг холмы и лес. Так ни одна сволочь мне и не сказала, что за речка. Сам я, поскольку удирал мордой в пол, тоже не узнал до сих пор. Попробую выяснить в ближайшее время. Когда меня привезли, в доме отдыха доделывали ремонт стахановскими темпами. Рабочие все были какой-то совсем восточной внешности, вкалывали без перекуров, по-русски не слышал от них ни слова. Через недели две они ремонт закончили и испарились. Ночью.

Комнату дали огромную, кровать под стать, с мою кухню московскую, не преувеличиваю, всё время поперёк спал. Письменный стол с компьютером. Кнопка вызова девушки с едой и кофе. Душевая и туалет за дверью сбоку. Три дня я там безвылазно сидел, общался с коллегами. Пересказывал им всё, что они и без меня знали, и недоговаривал всё остальное. Повременю, думал. Как только доделали забор вокруг территории, с проволокой и вышками по периметру, меня из комнаты выпустили. За забор, сказали, не ходи. По территории зато ходи. Я прямиком пошёл в их «рабочую половину», в лабораторию то бишь, посмотреть, правда ли завезли туда всё то, о необходимости чего я изводил Веденеева. Пришёл и обалдел, клянусь. Только в кино я такое видел. Руки сразу же зачесались. Захотелось скакать от энтузиазма. Стыдно вспоминать. Одних томографов стоит восемь штук, и ПЭТ и МРТ, всё абсолютное новьё, филипс и проч., и компьютеры на каждой тумбочке, со скоростным интернетом, хоть и под фсбэшным контролем. Не телефонный абзац через межгород, который у нас пыхтел в Матвейково. Но доконала меня комната для МЭГ. Натуральная, представляешь? Сверкающая, с иголочки, с трёхслойной защитой и активным шумопонижением. Почти триста сенсоров в шлеме. Я потом всех на МЭГ гонял постоянно. Ради чистого наслаждения сбором данных на нормальном оборудовании.

Теперь что из этого великолепия получилось, точнее, получается. Когда насмотрелся и натрогался, объявил им, что с Машенькой работать будем, что ж ещё делать, но для пересадки материал малопригодный. Наплёл про два штамма, которые мы якобы выявили в веденеевской клинике, активный и пассивный. У Зины вот был активный, а у Машеньки, стало быть, ленивый, и заразное бессмертие из него или не выйдет, или с большим трудом. Самое смешное, что не только тов. Дзержинский, но и все коллеги поверили мне безоговорочно. Они там, похоже, зашуганы основательно. Я понимаю, что ФСБ за одного пуганого двух непуганых даёт, но на голове зашуганность сказывается отрицательно. Надо, говорю, прочёсывать страну, искать по городам и моргам. Что искать, спрашивают. То есть помимо собственно Симптома. Описал им что-то вроде вируса табачной мозаики со сложной оболочкой и поразительной способностью собираться в колонии и мимикрировать под работающие органеллы. И это съели. В марте мне сообщили, что разослали циркуляры во все морги и больницы. Ищут активный штамм.

Кстати. Пока ещё забор возводился, соратники Дзержинского раз пять беседовали со мной о тебе, Вике и Дарье Васильевне. Напирали на то, что слишком мало костей нарыли на пепелище и только от одного скелета, то есть Зины. Я напирал на то, что сильно горело – а оно действительно сильно горело, там же половина амуниции, как я понял, прямо под этой идиотской цистерной с соляркой рванула. Божился, что вы должны были сидеть в клинике и ждать нашего приезда. Не думаю, что они мне особо поверили, но отстали, во всяком случае. Принялись ставить на уши российскую медицину и гонять всю мою бывшую кафедру на допросы, до меня тут дошли слухи.

Мы с коллегами стали заниматься Машенькой. Они искололи девчонку сверху донизу, взяли пробы абсолютно всех тканей, даже костной, но вода-то сплошь дистиллированная, абсолютная стерильность везде, никаких Братьев, Никиты и Дарьи Васильевны. Можешь себе представить. И сходить в столовую за солью тоже никому в голову не придёт ни с того ни с сего. Я сказал, очень странно, дорогие коллеги, у нас всё проявлялось как миленькое, может, в какую-нибудь скрытую форму возбудитель перешёл? Может, в новом носителе проявится? И стали они колоть машенькину кровь свиньям, причём в совершенно промышленных масштабах. За третью декаду марта и половину апреля забили несколько сот свиней, клянусь. Если не тысяч. Ни одна не воскресла. В конце концов приехал Дзержинский, припёр меня к стенке почти буквально, сказал, Роман Романыч, не морочь нам голову, мы прекрасно знаем, что для Веденеева у тебя были конкретные результаты, а для Родины что же получается, хрен с маслом?

В общем, я честно пытался момент истины оттянуть максимально. Надеялся, что вы раньше окажетесь за границей. Ждал, что меня со дня на день отхлестают по лицу нерусскими журналами с большими заголовками про вирус бессмертия в руках российских спецслужб и про высокие идеалы профессора Zhuk и молодых исследователей Viktoria и Evgenia, которые хотят, чтобы открытие принадлежало всему человечеству. Вика, кстати, говорит, только одно шведское бульварное издание что-то пронюхало и проявило интерес. Это какая ж она недоверчивая и осторожная, шведская научная общественность, снимаю шляпу и кланяюсь. Или щелкопёры недостаточно ушлые? Короче говоря, сказал я Дзержинскому, хорошо, пойдём на крайние меры. Возбудитель совсем лёг на дно и окуклился, свиньи не годятся, подавайте нам сюда добровольцев, крепких проверенных парней, которым не страшно вечно жить за Родину. Экспериментально убивать, говорю, их не будем, будем только анализы брать. Дз. сначала на меня прикрикнул, я тебе, дескать, не дам людей переводить, душегуб, но позвонил в тот же день с извинениями. Видно, сказали ему гуманизма не разводить. Прислали нам десять человек – студентов-второкурсников из Академии ФСБ. Побеседовал с ними. Никто не в курсе, что с ними собираются делать. Объяснили им только туманно, что российская медицина разрабатывает чудодейственные препараты для повышения выносливости человеческого организма. Да ещё и троечники все как один. Оболтусы. Нормальные ребята. Я возмутился даже в душе. Семерых отослал сразу обратно, троих оставил для отвода глаз и потребовал у Дз. более репрезентативной выборки по возрасту. И тогда прислали мне то, что надо. 8 человек, от 27 до 46. Лейтенанты, капитаны и один майор даже. Из неназванных областных и районных управлений. Побеседовал. Как на подбор циничные и озлобленные, поскольку в карьерном тупике безо всяких перспектив и работу люто ненавидят. Умственные способности при этом вполне себе. Выбрал троих – 30, 34 и 42 г., бездетных. Припугнул коллег непомерной ответственностью и прогнал из лаборатории. Препараты готовил сам. Пересадил агент троим избранным, остальных сделал контрольной группой, вколол им набор витаминов для укрепления здоровья и приказал всем бросить курить на время эксперимента.

Было это 23 апреля. 12 дней после этого гонял всех на потёмкинские анализы, потом на МЭГ, с нашими стандартными заданиями, а потом по очереди принимал у себя в кабинете для беседы. Через 12 дней наметилась положительная динамика. Двое из троих начали дуреть прямо у меня на глазах. Скажу тебе честно, ничего более жуткого и удручающего в своей жизни не наблюдал. Зовут их ст. лейтенант Ромашко и майор Сопатый, и бьюсь об заклад, они мне будут в кошмарах сниться, а на Страшном Суде выставят их мне как главных свидетелей обвинения.

У меня для них всех была прорва тестов на аналитическое мышление и проч., коллега Осокин из МГУ подготовил, очень толковый парень, плюс я беседовал с каждым на общие темы. На двенадцатый день Сопатый справился с четырьмя заданиями из десяти, при обычном показателе 7 из 10, но этому я не придал особого значения, статистические колебания были у всех. Но как только мы перешли к беседе – а я собирался с ним о российской системе образования поговорить, тема номер 12 в списке, он вдруг наклонился так ко мне через стол и спрашивает вполголоса, а как, извините, ваша настоящая фамилия? Я отвечаю, Жук моя фамилия, нету другой. Он на меня скептически посмотрел и говорит, нерусская что-то. Я говорю, чего ж нерусская. Отец у меня был детдомовский, его когда привезли в детдом в два года, он только «ба» говорил и шепелявое «жу», причём «жу» значительно чаще и громче, так и записали «Жук» в графе «фамилия». Сопатый прищурился и говорит, а в детдом откуда его привезли? Я говорю, с Витебского вокзала, на скамейке его нашли, в пальтухе старой спал, в обнимку с обглоданной буханкой хлеба. Сопатый задрал указательный палец – дескать, я так и думал. Что, спрашиваю, вы думали? Он говорит, вы еврей. И рассказал мне, как он всегда к евреям с недоверием относился, а тут минувшим вечером смотрел он телевизор, интервью с неким народным избранником от партии под названием «Родина», и его вдруг осенило: весь этот проект наш придумали евреи, чтобы извести цвет русской нации. Я спрашиваю, что же, и начальство ваше, которое вас сюда прислало, – они тоже евреи? Он кивает, само собой. Не все, конечно, но на самом верху точно жидовское гнездо, теперь ему ясно видно. И что, спрашиваю, президент Будин тоже еврей? Он задумался. Потом покачал головой. Нет, говорит, он наш, но вокруг одни ваши, у него руки связаны, он не может ничего сделать. Наклонился снова через стол и шепчет, я вас евреев нутром чую. Представь, накануне ещё сидел предо мной нормальный мужик, с какой-никакой головой на плечах, обсуждали с ним его любимые фильмы, смеялись даже, «Крёстный отец» ему очень нравился, как и мне, и тут вдруг на тебе такое. На следующий день приводят Сопатого ко мне в кабинет раньше обычного, он садится на стул с вызовом и объявляет, а никакие тесты я больше не буду делать. В сионистских заговорах участвовать отказываюсь. Попросил его рассказать мне о сионистском заговоре поподробней. Он с радостью. Полчаса я слушал и записывал, потом выключил запись, сказал ему заткнуться и возвращаться в свою комнату. Освободил от всех тестов, оставил только моторные и нашу старую линейку вопросов на причину-следствие. Коллег предупредил, если будет упираться, вяжите и колите снотворное.

С Ромашко немного другая история. Он был самый угрюмый из троих. На вопросы отвечал здраво, но страсть как неохотно. Огрызался, а не отвечал. Я думал, ну, если на этого подействует, будет нам Зина номер два. Без суицидальных наклонностей, думал, не обойдётся. На тринадцатый день Ромашко пришёл ко мне через одного человека после Сопатого. Сел за стол и молчит. Я его и так, и сяк, и в чём дело, Сергей, что у вас за камень на душе, неужели опять мама плоха и т. д. Он здоровый был мужик, сажень в плечах, на треть головы меня выше, а я ведь не низенький. Молчит, сверлит глазами стол, и мне не по себе стало. Хотел уже благодарить его за беседу и отпускать. И тут он как заревёт. Зубы оскалил, смахнул стол в сторону и хвать меня за глотку. Прижал к стенке. Я, орёт, вас всех передавлю. Кого нас? спрашиваю еле-еле. Охрана вбежала в кабинет – там двое ребят стояли всегда за дверью. Кричат ему отпустить меня, а у него откуда ни возьмись вилка в руке. И приставляет он её, ясное дело, к моему горлу. Говорит охране, прочь, суки, а то я его проткну. Охрана отступила. Он развернул меня спиной к двери. Выталкивает из кабинета, пихает по коридору и шипит: не знаешь, сука, кого вас? Не знаешь, кого вас? Всех вас! Американцев и дерьмократов! Трясёт меня за грудки и вилкой шею скребёт. Я ему, Сергей, опомнитесь, вы что, я русский. На выборы вообще никогда не ходил. Распад Советского Союза, говорю, величайшая геополитическая катастрофа двадцатого века. Он говорит, неее, не хуй мне тут, отплясали вы все своё. И толкает к выходу из здания. Коллеги, что в коридоре были, припечатались к стенам, глаза блюдцами. Не знаю, чем бы всё это кончилось, если бы перед выходом не было бокового коридора. Там стояли ещё двое парней из охраны, поджидали уже. Ромашко был увлечён, не смотрел по сторонам, только мне в переносицу. Повернул голову в последнее мгновение. И получил пулю в глаз.

В этот эмоциональный день мне удалось безответственно удрать из моего дома отдыха научно-исследовательского. Как удалось, ты не поверишь. Сам с трудом верю до сих пор. Когда Ромашко унесли на гистологию, я смыл кровь и мозги с лица и заклеил шею пластырем. Сказал, всё коллеги, кромсайте его сами, с меня хватит на сегодня. Вышел на территорию, покурить и подышать свежим воздухом. Настроение было мутное. Оно и сейчас прояснилось не особенно, но теперь я хоть ни за что не отвечаю больше, и ничто от меня боле не зависит, и можешь меня распекать за прогнивший нравственный стержень. Долго ли коротко ли добрёл я до беседки одной из, уселся там, распечатал пачку сигарет, уставился на закат. Красивые там закаты, дом отдыха не от балды построили в своё время. А к беседке с одной стороны вплотную ряд кустов подходит, густых кустов, с жёлтенькими цветочками, не помню, как называются. Вообще никакой ботаники не помню, подумать только. И слышу, шелестит в этих кустах. Я приподнялся, выглянул из беседки. Вижу, бежит человек полусогнувшись и шипит, мол, не смотрите, не смотрите на меня, Роман Романыч, не привлекайте внимание. Я сел обратно, посмотрел на ближайшую вышку, а вышка пустая между тем, кофе пошла пить, наверное. Человек вполз буквально в беседку, запыхавшийся, сел на пол рядом со мной, протянул руку снизу и шепчет, что Жора. Слава богу, говорит, я вас нашёл одного. Я спрашиваю, вы кто, Жора? Он говорит, я за вами, я вас спасти, я от Георгия.

Я спрашиваю автоматически, какого Георгия? Сам при этом догадался почти мгновенно, потому что такой Жора с такими глазами только от одного Георгия может прибежать. Жора тут же подтвердил: от Грибового. Рассказал мне шёпотом, как ширится Движение Добровольных Друзей Георгия Грибового или что-то в этом духе. Везде уже есть люди Георгия, включая ФСБ. Я спросил, и в президентской администрации есть? Но там, как выяснилось, нет пока ещё. Да и те, что в ФСБ – не на самых рублёвых должностях пока. Сам Жора оказался шофёром. Сказал, что некто повыше его крышует. Через крышевателя стало известно, что ФСБ накрыло подпольный исследовательский центр бессмертия, что центр этот защищался до последней капли крови, все сотрудники погибли с именем Грибового на устах, не желая сдаваться врагу, и только одного удалось взять живым, но зато самого главного, то есть меня. Грибовой тут же объявил, что центр действовал по его методике и под его руководством, как же ещё. Там, оказывается, велись работы над портативной машинкой для воскрешения трупов, на аккумуляторах с подзарядкой от электросети. Спецслужбы всей планеты готовы на всё, чтобы заполучить такую технологию, поэтому работа держалась в строгой секретности до поры до времени. И вот, стало быть, не уберегли, но пока я сохраняю верность учению Грибового, не всё ещё потеряно.

На этих словах Жора взял меня за руку. Меня послали спасти вас, Роман Романыч! Бежимте! Я спрашиваю, как? Он говорит, у меня есть первоклассный план, мы привезли сегодня новое оборудование и материалы на двух микроавтобусах, уезжаем через сорок пять минут, порожняком, от заднего крыльца. Там сесть невозможно, вас сразу заметят, но я как бы забуду телефон в столовой и остановлюсь, когда буду объезжать здание, чтобы за ним сбегать. Остановлюсь прямо под окнами туалетов, которые в левом крыле на втором этаже. Я говорю, мне что же, прыгать оттуда? И как насчёт вышек и вообще людей на территории? Ежели кто мимо пойдёт? И машину – её что, не досматривают на выезде? Он закивал головой, мол, да, досматривают, но только для галочки, известное дело, откроют заднюю дверь и закроют, а вы на пол ляжете, под один из пустых ящиков, он длинный, надо будет только ноги поджать немножко. Вылезайте через крайнее левое окно, прямо под ним вход в подвал с козырьком, совсем невысоко прыгать и дальше слезать легко, от ближайшей вышки его клён загораживает, да и вообще уже будет темно, а по территории вряд ли кто будет ходить, потому что сборная России играет архиважный матч с Лихтенштейном. Или с Люксембургом. Как слезете, запрыгивайте в машину через переднюю дверь, я открытой её оставлю, чтоб не хлопала, и перебирайтесь через сиденья назад, а дальше я прибегу и покажу, как вам укладываться.

Короче говоря, я сказал, хорошо. Подумал, у меня ещё сорок минут на размышления – если что, просто не вылезу и всё. Жора сверил со мной часы и стиснул мне руку опять, чуть ли не со слезами благодарности. Высшие сущности помогут нам, Роман Романыч! И убежал обратно по кустам.

Объятый смятеньем, покурил я ещё и пошёл в столовую. Там трое коллег сидят над пивом и возбуждённо обсуждают Ромашко. Остальные, говорят, пошли футбол смотреть. Пригласили меня к столу, но я отмахнулся. Нашёл в холодильнике лазанью, сунул в микроволновку, и тут, Женька, рука судьбы. Увидел полбутылки красного вина в приоткрытом шкафчике. Выдул её прямо из горла, ковыряясь в расплывшейся лазанье. Смятенье мгновенно прошло, и объяла меня решимость. Думаю, да к лешему всё это, любопытство моё выгорело, виски поседели, лавры и нобелевские премии мне никак не светят, какого чёрта я буду производить бессмертных кретинов, пускай даже из фээсбэшников, этим и без меня есть кому заняться. Надо, думаю, драпать за политическим убежищем и покоем, вслед за тобой и Викой. В общем, взял из шкафа стакан, налил в него воды и направился к коллегам. По пути подобрал солонку. Поставил им стакан посреди стола и говорю, друзья, щас я вам открою страшный секрет и вручу ключ, смотрите внимательно. Насыпал в воду соли, размешал ложкой, подержал там палец и обвёл всех многозначительным взглядом. Кондрашов натурально чуть не съел стакан глазами, прямо подался к нему всем телом. Потом посмотрел на меня, как будто всё сразу понял. Я говорю, вуаля. Плохо мне что-то, коллеги. Пойду-ка я спать.

В комнату я не заходил. Денег у меня всё равно не было, а вещи никакие брать не хотелось. В туалет на втором этаже вошёл ровно в условленное время. Свет не включил, до крайнего левого окна добрался наощупь. Там не жгут никаких фонарей на территории. Бомбардировок с воздуха боятся, не иначе. Когда глаза привыкли, вижу, микроавтобус стоит уже на месте. Козырёк оказался не то чтобы прямо под окном, но ног я не поломал каким-то образом. Видно, высшие сущности действительно на моей стороне. Слез с козырька и забрался в машину. Пока переваливался через сиденья в заднюю часть, заметил ещё, что в водительском кресле автомат лежит. Жора прибежал через минуту или две, запыхавшийся, нервный весь. Он трясся всем телом, когда помогал мне втиснуться под этот ящик. Ноги, кстати, пришлось поджать изрядно, и болеть они начали почти сразу же. У ворот, как Жора и обещал, для проформы открыли-закрыли заднюю дверь. Второй микроавтобус ждал уже за воротами. Другой водитель прикрикнул на Жору, где ты там бля валандишься, Жора тявкнул в ответ, что за мобилой возвращался. В общем, поехали.

Не могу сказать, через сколько времени мы остановились. Наверное, не больше часа ехали, но ноги так болели, что под ящиком у меня протянулась вечность. Наконец Жора остановил машину и выскочил куда-то. Я не выдержал. Приподнял ящик и вытянул ноги, с болезненным наслаждением. Машину, между тем, Жора остановил резко, вполоборота, но я над этим не задумывался, мне было совершенно наплевать. О своём решении бежать я уже тысячу раз пожалел. А когда услышал автоматную стрельбу и вопли, зажалел ещё интенсивней. Скрючился опять под ящиком и затрясся, как Зина на сорок пятом часу. Тут Жора распахивает задние двери и голосит, вылезайте Роман Романыч, пересадка. Срочная. Я вылез. Вижу, дорога узкая, грунтовая, мы остановились посередине, впереди нас стоит какая-то встречная машина и вовсю светит дальним светом, а передо мной второй микроавтобус, с разбитым передним стеклом. Водитель вывалился из открытой двери лицом в обочину, только одна нога зацепилась. И Жора размахивает автоматом.

А дальше, Женька, произошло нечто в конец незабываемое. Жора посадил меня во встречную машину, на заднее сиденье. Машина «Лада» была, задрипанная довольно. В ней сидели два мужика в джинсовых куртках. Оба приветливо поздоровались, поулыбались. Потом вылезли из машины. Гляжу, Жора отдаёт им автомат и обнимает каждого крепко. Ко мне тоже подошёл и руку пожал. Пожелал удачи и мужества. «Прощайте, Роман Романыч, мы встретимся снова, когда смерти больше не будет». Потом сел обратно за руль своего микроавтобуса и дал отмашку рукой. Один из мужиков тут же поднял автомат и, веришь или нет, прострочил Жору насквозь вместе с микроавтобусом. Ни разу в жизни не было мне так жутко, клянусь тебе. Мужики садятся в машину, а я сижу вспотевший от страха, вцепился пальцами в сиденье, рот разинул. Думаю, абзац, где моё родное фээсбэ, спаси меня грешного и помилуй. Мужики мне говорят что-то успокаивающее, по плечу хлопают, автомат рядом кладут на пол, а я никак не реагирую. Начал отходить только через минут двадцать – после того, как они остановились на мосту и выбросили автомат в какую-то реку.

В общем, Женька, натерпелся я заслуженных страхов, но в конце концов привезли меня в Москву. В Москве подселили к друзьям Георгия Грибового. Сижу тут уже пятый день, ем пельмени и бутерброды, телевизор смотрю. Хозяева – семейная пара, мои ровесники, без детей. С бородатой таксой зато, из которой песок сыплется. Он вроде предприниматель, она у него бухгалтер. Оба грибовитые. Суют мне литературу, гудят без конца про то, как Георгий станет президентом и отменит смерть. На улицу меня днём боятся выпускать, но письма дают писать, по крайней мере. На днях предстоит встреча с Грибовым. Морально готовлюсь.

Это всё пока, Женька. Обнимаю.

ж»

***

Олег, естественно, узнал о письме вечером, вернувшись с работы. Боря успел прийти и уйти днём; переобсуждение планов, судя по всему, состоялось тогда же. Олег спросил, что решили, но Женя пропустила его вопрос мимо ушей и сразу завела речь о Жуке. Пересказывая письмо, она много смеялась. На некоторых подробностях даже повизгивала от восторга. Олег внимательно выслушал. Приключения Жука впечатлили его, но не сбили с мысли. Он отобрал у Жени бутылку, вылил остатки мартини в раковину и потребовал отдать ему все деньги, которые у неё есть.

Женя поводила головой и сказала, что у неё больше нет. Мартини поглотило последние средства. Олег не поверил ей, но требование повторять не стал. Он ушёл в свою комнату и до утра хранил одностороннее молчание.

Женя умолкла в одиннадцатом часу, в разгар собственных рассуждений о том, что теперь, когда приобретены знания, набран опыт и набита рука, рассказ про Александрийскую библиотеку надо бы написать заново. А впрочем, кому это интересно, зевнула она и, свернувшись в клубок, заснула на полу комнаты Олега. Через десять минут Олег заставил себя оторвать глаза от её лица. Попытался бережно перенести клубок в другую комнату. Бережно не получилось, особенно во втором дверном проёме, но Женя не проснулась.

Утром она молча отдала ему две тысячи триста сорок рублей с копейками. Олег засунул деньги в хронически пустовавшее Неприкосновенное Отделение бумажника, и употребление алкоголя в его квартире прекратилось. Вместе с ним прекратилось общение с Женей. Она стала безвылазно сидеть в своей комнате, за закрытой дверью, лишь пару раз за вечер показываясь на кухне, чтобы налить себе чая. Нервное ожидание на её лице чередовалось только с усталостью, иногда брезгливой.

Олега мутило от гремучей смеси неловкости, влюблённости, раздражения и бессилия. Каждое из этих неудобных чувств подпитывало остальные. Они дружно разбухали, разъедали внутренности и отбивали всякое желание просыпаться утром и возвращаться с работы вечером.

Так прошла вся рабочая неделя. В субботу, за два дня до вылета, Олег поехал в условленное место получать контейнер с образцами.

Место находилось на трамвайной остановке при въезде на Светлановскую площадь. Олег добрался до остановки ровно в условленные десять часов утра и, присев на скамейку, стал смотреть на проезжавший мимо транспорт.

Светило запылённое солнце. День обещал быть майским.

Трамваи приходили и уходили, по-субботнему пустые и романтичные. Из седьмого по счёту вывалился небритый молодой человек с раздутым старинным портфелем в руке. Дед Олега ходил с похожим портфелем за водкой в магазин «Рябинушка» в конце 70-х – начале 80-х гг. В семье портфель называли «крокодиловым».

Молодой человек имел круглое лицо, смотрел большими глазами сквозь мощные очки и выглядел слегка не от мира сего. Однако он не был Борей. Кем он был, Олег так и не узнал. Молодой человек не представился.

— Вы Олег? — спросил он.

— Да. — Олег привстал со скамейки.

Молодой человек кивнул, крепко пожал Олегу руку, вручил крокодиловый портфель и пожелал удачи. Затем, не дожидаясь какой-либо реакции со стороны Олега, сиганул через дорогу – на красный свет – и стремительно удалился за ближайший угол.

Олег взвесил портфель в руке. Вес брутто составлял не менее пяти килограммов. Олег потянулся за телефоном, чтобы наорать на Катю или Борю, но праведный гнев довольно быстро иссяк.

— Назвался груздём, — пояснил Олег самому себе.

Женя встретила его в прихожей. Ни говоря не слова, он протянул ей портфель и пошёл принимать душ. После сорокаминутного сидения на Светлановской площади ему казалось, что он не мылся трое суток.

— Всё на месте, — обрадовала его Женя, когда он вышел из ванной.

На кухонном столе лежали три прямоугольные коробки, завёрнутые в бородавчатый полиэтилен и крест-накрест перехваченные резинками. Размерами коробки не превышали средний роман серьёзного автора. Сквозь полиэтилен угадывались надписи чёрным маркером по синей пластмассе. Слева от коробок возвышалась стопка из четырёх компакт-дисков. Верхний, согласно обложке, являлся сборником Euro Dance 2003.

— Всё? — переспросил Олег. — Ничего лишнего?

Женя не поняла вопроса.

— Чего они такие тяжёлые?

— Нет-нет, они совсем не тяжёлые! — Женя отчаянно замотала головой и замахала руками. — Попробуй! Это просто… — Она пнула ногой валявшийся у стола портфель. — Это там топор лежал.

— Топор? Какой топор?

— Железный такой, для разделки мяса. С зубчиками. — Женя наклонилась, вытащила топор из портфеля и с видимым усилием положила на стол, на безопасном расстоянии от коробок. — Наверно, чтобы образцы расколошматить. Если по пути фээсбэшная засада. Наверно, кто-то из Бориных друзей додумался.

Секунды три они оба созерцали топор. Потом перевели взгляды друг на друга. Первой прыснула Женя. Олег расхохотался вслед за ней – рывком, как будто уже смеялся до этого, но кто-то нажал паузу, а потом отжал.

По окончании смеха они убрали со стола коробки с топором и сели пить чай.

Скрытая стадия. Аэропорт

Во время полёта, то есть час пятнадцать минут, Люк Брайд пил безалкогольное пиво и рассказывал Олегу о своей первой российской жизни в Южно-Сахалинске. В этой жизни неторопливо и бесконечно происходили встречи с губернатором и мэрами, раздавались скромные провинциальные взятки, разыскивался непьющий персонал, местное население разбирало базовые станции в поисках меди, представители международных нефтяных компаний заходили в гости, пили водку и женились на русских учительницах, дул холодный ветер, никто не говорил по-английски, отключалось электричество и совершались поездки-отдушины в Японию, однако и в Японии, несмотря на работающий транспорт и действующих официантов, всё было не так, как в нормальном мире, всё было чересчур своеобразно. В общем, когда Люк оказался перед карьерным выбором между Петербургом и Саппоро, колебался он только для приличия, потому что Петербург, мол, хоть и немытая коррумпированная имитация, но всё ж имитация Европы, а не чего-нибудь, а там в Саппоро вообще другая цивилизация, там чужое, при всём уважении к японцам и при всей отвисшей челюсти.

Олег поддакивал и кивал, с трудом сдерживая зевоту. Ему было неинтересно. Он чувствовал зудящую слабость в коленях. Иногда он отлипал от спинки кресла и обтирал колени ладонями. Слабость, само собой, от этого не проходила.

На паспортном контроле Люк вырвался вперёд, просеменил мимо окошка для граждан ЕС и скрылся из виду. Олег встал в очередь для прочих наций и начал переставлять ноги по направлению к соломенноволосой девушке за стеклом.

Очередь начиналась студентками и заканчивалась тремя мужчинами за пятьдесят. Студентки излучали спокойствие и энтузиазм. На контроле они заявили, что едут на конференцию, посвящённую изучению и охране «арктической лисы», которую Олег постепенно отождествил с песцом. Цель приезда мужчин прояснилась постепенно. На контроле они кивали, краснели и перекладывали из руки в руку потёртые дипломаты. Они не говорили ничего, кроме «ес». Только последний добавил к этому «лайк гёлз» и махнул рукой вслед уже прошедшим. Олег понял, что мужчины тоже изучали и охраняли песца. Одновременно вспомнилось, что Катя просила известить её о благополучной посадке.

Ну, теперь уже после контроля, вербально подумал Олег.

Девушка с соломенными волосами взяла его паспорт, равнодушно посмотрела в глаза и пробежала острыми пальцами по клавишам компьютера. Снова посмотрела в глаза, менее равнодушно. Спросила о цели визита и продолжительности пребывания. Выслушала его ответы, продолжая смотреть в глаза. Олег непроизвольно зашевелил плечом, на котором висела сумка с дисками Euro Dance 2000 – 2003. Коробки с образцами лежали в багаже. Девушка приложила к уху трубку, ткнула пальцем в телефон и сказала несколько шведских слов. Среди слов промелькнули его имя и фамилия, оба с неправильным ударением, но до жути отчётливые.

Придётся немного подождать, сказала она.

Олег кивнул и сквозь стекло посмотрел на свой паспорт. Девушка постукивала пальцами по двуглавому орлу. Она ждала.

Минуту спустя из глубин аэропорта явился улыбающийся блондин в джинсах и коричневом пиджаке поверх клетчатой рубашки. Он представился Фредриком со шведской фамилией и протянул руку для рукопожатия. Олег пожал её с двухсекундным запозданием. Фредрик кивнул девушке за стеклом. Та раскрыла паспорт, впечатала в него отметку о прибытии и протянула Олегу. Фредрик дружелюбно похлопал Олега по локтю и пригласил следовать за ним.

Люк ждал Олега у багажной ленты. Он уже погрузил на тележку и свой гигантский зелёный чемодан, и спартанскую сумку Олега с отломанным колёсиком. Фредрика он оглядел с подозрением. Спросил, в чём дело. Фредрик расплылся в улыбке, назвал своё имя и вытащил из пиджака удостоверение. Шведская служба безопасности, пояснил он.

Съев удостоверение глазами, Люк повернулся к Олегу и спросил, действительно ли они выехали из России. Олег вжал голову в плечи и беспомощно взмахнул руками.

Фредрик, подававший знак ладонью двум здоровым парням в форме, засмеялся. Отличная шутка! сказал он.

Здоровяки помахали в ответ и направились к ним.

Фредрик сказал, что очень извиняется, но у него есть приказ задержать мистера Олега Новикова на период от одного да двадцати четырёх часов, в зависимости от обстоятельств, хотя лично он надеется, что до двадцати четырёх часов дело не дойдёт, особенно если мистер Новиков проявит понимание ситуации. Люк побагровел, но прежде чем он успел открыть рот, Фредрик добавил, что задержание мистера Новикова продиктовано интересами национальной безопасности Швеции.

Люк попросил объяснить, что именно угрожает нацбезопасности Швеции.

Биологический терроризм, не моргнув глазом, ответил Фредрик.

Люк спросил Олега, имеет ли тот связи с биологическими террористами.

Поколебавшись секунду, Олег покачал головой. Нет, он не имеет никакого отношения к терроризму.

Посмотреть на этих словах Люку в глаза у Олега не получилось. Вместо этого он уставился в глаза Фредрика, выпрашивая подтверждение своей непричастности.

Фредрик моргнул с пониманием и посоветовал господину Брайду продолжить путь в гостиницу. Встречающая сторона, сказал Фредрик, уже приехала и ждёт его. Однако на поезде, заметил Фредрик на будущее, добираться до этой гостиницы было бы и комфортней, и быстрей. Что до мистера Новикове, то о нём можно не беспокоиться. Он будет доставлен в свой номер самое позднее через двадцать пять часов. А теперь не мог бы господин Новиков снять свою сумку с тележки и следовать за Фредриком дальше?

Так, в сопровождении двух крепких голубоглазых парней в форме, Олег поволок свою сумку за Фредриком – прочь от пунцового Люка.

Через залы и коридоры, мимо кафе и магазинов Sky City, мимо счастливых международных людей, не представлявших никакой угрозы для безопасности Швеции, Олега провели в маленькое помещение с квадратным столиком, двумя стульями, узким шкафом с кучей ящиков, кофеваркой на тумбочке и шведскими бумажками на стенах. Окно, полузадёрнутое голубой занавеской, смотрело в другую комнату, раза в четыре больше. Там, за компьютерами и телефонами, сидели две привлекательные женщины среднего возраста.

Фредрик указал Олегу на один из стульев, но сам встал в углу, облокотившись на шкаф. Облачённые в форму здоровяки остались в коридоре.

Сейчас придёт коллега, сказал Фредрик.

Окей, сказал Олег.

Минуту ожидания спустя Фредрик спросил, как погода в Санкт-Петербурге.

То же самое, сказал Олег. Дождь.

Фредрик выразил надежду, что лето всё-таки будет раннее.

Да, кивнул Олег.

Фредрику рассказывали, что Петербург лучше всего посещать в июне-июле.

В августе тоже можно иногда, сказал Олег. Главное, не зимой, не весной и не осенью.

Дверь распахнулась.

— Здравствуйте, Олег, — сказал вошедший коллега по-русски.

Он был ниже и старше Фредрика, на полголовы и лет на двадцать пять соответственно. Третье внешнее отличие заключалось в костюме, вполне официальном, дорогом и надетом на однотонную рубашку, хотя и без галстука. На носу коллеги сидели очки с круглыми стёклами; глаза за стёклами приветливо моргали; лоб пересекали три ломаные морщины; тёмные волосы были присыпаны сединой.

Олег непроизвольно вскочил со стула, позабыв ответить на приветствие. Русский язык вышиб его из последней колеи. Кроме того, коллега жутко напоминал кого-то. Кого-то очень знакомого.

Рука, протянутая для рукопожатия, оказалась сухой, широкой и крепкой.

— Меня зовут Ульф, — представился коллега, присаживаясь на стул напротив. — Ульф Магнуссон. Я работаю в той же организации, что Фредрик. Но у меня немножко другая должность. Немножко выше. Советник безопасности. Вы хотите кофе?

Акцент у него был мягкий и ускользающий.

— Нет, спасибо, — завертел головой Олег. — Но воды, если можно…

Ульф Магнуссон по-шведски обратился к Фредрику. Тот издал мяукающий звук согласия и вышел.

— Сейчас он принесёт. — Ульф достал из пиджака замшевую тряпочку, снял очки, быстро протёр стёкла, вернул очки на переносицу, сложил тряпочку вчетверо и засунул обратно. — Я прошу прощения от имени организации. От нашей организации. Но тоже от имени Швеции, можно сказать. Но вы должны нас понимать.

— Да-да, я понимаю, — закивал Олег.

— Давайте начнём с главного тогда. — Ульф покосился на большую сумку Олега, стоявшую у столика. — Там материал, который вы везёте?

— Да-да. Я сейчас покажу…

Олег потянулся к сумке.

— Нет, спасибо, сейчас не надо. — Ульф остановил его руку. — Скоро здесь будут люди. Специалисты. Они возьмут весь материал сами. Они вернут вам сумку потом. Это ничего?

— Конечно!.. У меня тут ещё диски… — Клацнув застёжкой, Олег открыл другую сумку (она лежала у него на коленях) и выложил на стол все сборники Euro Dance. — На них должна быть информация какая-то…

— Да, — кивнул Ульф. — Спасибо. Специалисты возьмут диски тоже.

Вернулся Фредрик – с бумажным стаканом. Улыбаясь, поставил стакан перед Олегом. Нараспев сказал Ульфу что-то по-шведски, услышал шведские слова в ответ и снова вышел.

Олег почти не заметил, как осушил стакан.

— В России вас просили передать материал женщине, которую зовут Аньета Сентерквист?

— Да.

— Вечером в девять часов на Центральном вокзале? Сегодня?

— Да. В Макдональдсе…

— Хорошо. Я хотел просто подтвердить. — Ульф меланхолично посмотрел на женщин в смежной комнате и несколько раз медленно кивнул собственным мыслям. — Аньета работала в Каролинском институте. Это там они ждут ваш материал. Конечно, они обсуждают действия с нами. Координируют. Все понимают, что есть опасность. Но вы встретились бы с Аньетой, если всё было бы как надо. Мы тогда не задержали бы вас здесь. В аэропорте. — Ульф перевёл взгляд обратно на Олега. — К сожалению, сегодня утром Аньета исчезла. Соседи видели её около семь утра. На лестнице её дома. Потом она не приехала на работу. Мы не знаем, где она. Мы не знаем, что с ней случилось. Поэтому мы встретили вас для вашей безопасности.

Олег закрыл глаза. Ему хотелось по-детски захныкать от того, что происходившее не было страшным сном.

— Спасибо, — сказал он.

— У меня есть несколько вопросов. Если вы можете ответить, мы будем очень благодарны.

— Да-да.

— Когда вы видели Евгению последний раз?

После секундного замешательства Олег сообразил, о ком речь.

— Сегодня утром, перед самым уходом. В прихожей.

— Какое было её настроение в эти последние дни?

— …Последние два дня у неё было хорошее настроение… На прошлой неделе она была замкнутая. Мы не разговаривали почти. Но в субботу, когда я привёз домой образцы, она сразу оживилась. Приободрилась. Много говорила.

— Вы знаете, какие письма она получала в эти последние дни через электронную почту?

— Я знаю только про одно. Она получила третье письмо от Жука в субботу вечером.

— Роман Жук?

— Да. Её, ну, как сказать… Научный руководитель, начальник. Который всё это…

— Да, я знаю. — Ульф поправил очки. — Она сказала вам, что он написал?

— В двух словах только. Что Жук встретился с Георгием Грибовым. С руководителем секты, которая выкрала его из этого… из этой секретной лаборатории, где ФСБ изучает…

Олег осёкся. Внезапная мысль о том, что он, судя по всему, разбалтывает государственные тайны представителю иностранной спецслужбы, буквально оглушила его.

Ульф без труда прочитал эту мысль на его лице.

— Не говорите, — сказал он. — Мы знаем. Мы знаем, где это есть и что они там делают. Все знают в Европе. Все такие организации, как наша. Было что-то другое в письме Жука?

— Он собирался уехать из Москвы. Со дня на день. Хотел сбежать от Грибового и всей его компании… А в Америке тоже знают? — неожиданно для себя самого спросил Олег.

— Да.

— А… А ФСБ знает, что все… знают?

— Мы думали, что нет. Но сейчас мы больше не уверены. После Сентерквист. Вы замечали слежку в эти последние дни? Вам казалось, что кто-нибудь следит за вами?

— Да мне… Постоянно казалось, что за мной следят. Но это началось сразу, как только Женя ко мне переехала. Евгения, я имею в виду. Я сразу стал нервничать. Начал оглядываться по сторонам постоянно. Я не создан для таких историй… Но послушайте, Ульф, это же – если вы думаете, что это ФСБ здесь у вас в Швеции уже орудует, то это же бессмыслица получается. — Внезапно Олег снова почувствовал себя взрослым человеком. — Зачем им что-то делать с этой женщиной, если они могли приехать ко мне домой и просто отобрать коробки с образцами? И скрутить заодно нас обоих? Меня и Евгению, я имею в виду? Я не сомневаюсь, конечно, что у нас там идиоты работают, как и везде. Но не до такой же степени идиоты?

— Я с вами согласен, — по-прежнему спокойно сказал Ульф. — Бессмысленно. Не сходится. Но Аньета почему-то исчезла всё равно. Прямо в этот день, когда вы приезжаете. Поэтому мы встретили вас.

— …Вы хотите, чтобы я пошёл на встречу сегодня вечером? На Центральном вокзале? Как было изначально задумано?

— Нет. — Ульф покачал головой – так медленно, что казалось, он нарочно тянет время. — Мы посмотрим, что сами можем сделать. Но у меня есть действительно предложение для вас. Можно сказать, я опишу вам ситуацию, в которой вы есть. И вы тогда можете решить сами.

В дверь постучали. Ульф сказал шведские слова. В комнату вошла сухопарая женщина лет сорока пяти с неподвижным длинным лицом. Она поздоровалась с Олегом по-английски. Ульф показал на диски и большую сумку. Женщина что-то спросила. Ульф ответил ей. Женщина сказала «окей», взяла диски, подхватила сумку и вышла, не попрощавшись. Всё время, пока она была в комнате, Олег думал о Жене. Он мысленно спрашивал её, на фига нужно было увозить возбудитель бессмертия от одной спецслужбы, чтобы передать его другой спецслужбе.

— Это был специалист из Каролинского института, — прервал его мысли Ульф. — Её тим будет работать с вашим материалом. Катя переписывается с ней.

Олег схватился за телефон.

— Извините. Я обещал Кате, что напишу, когда приземлюсь.

— А. Да… — Ульф сокрушённо потёр ладонями. — Наверно, надо подождать.

— Почему?

Глаза Ульфа повеселели.

— Через мобильный телефон не надо передавать информацию. Наверное, вы помните, почему вы в Швеции. И господин Брайд.

Олег покраснел и заёрзал на стуле. Думать о Люке было крайне болезненно. Пугал не то чтобы гнев – пугал брезгливый укор, с которым Люк выслушивал определённые новости.

Ульф продолжил с того места, где его прервала женщина из Каролинского института:

— Как я сказал, я опишу вашу ситуацию. Ситуация неприятная. Несколько дней назад, когда вы собирались лететь в Швецию, ФСБ не знал про вас. Мы почти уверены, почти на сто процентов. Они не знали тоже, где Евгения была. Конечно, они могли узнать каждый день. Но если вы прилетели бы сюда, если вы передали бы все предметы для Аньеты без проблем и если вы потом вернулись бы домой без проблем, тогда ваше будущее было бы не наше дело. Но Аньета исчезла. Люди, у кого есть контакт с Евгенией, они пока не получали от неё сообщения с рано утром сегодня…

— Может, интернет просто не работает! — запротестовал Олег. — Или просто… Ну, не знаю… Спит… Выпила… — Он невольно скривился. — Несколько часов прошло всего-то.

— Возможно. Но если она не напишет ответ сегодня или завтра… Подумайте. Аньета исчезла. Мы задержали вас здесь. Евгения не отвечает. Ваша ситуация изменилась. Не только ваша, но вы думайте о вашей. Когда вы сейчас вернётесь… Если вы сейчас вернётесь, там, возможно, неприятности будут для вас. Возможно, серьёзные. Вы в этом, я понимаю, не виноваты сам. Это получилось так. Другие люди виноваты. Мы тоже, наверное. Я прошу прощения за это. Но мы не можем заменить вашу ситуацию сейчас. Но мы предлагаем вам остаться. Здесь в Швеции. Мы можем помогать вам здесь.

Ульф замолчал.

Олег пришибленно переварил услышанное.

— …У Евгении есть вообще-то мобильный, но она его не включает никогда, — посетовал он, глядя в пол. — Даже батарейку отдельно держит. Фильмов насмотревшись. Хотя, конечно… Может, Кате позвонить всё-таки? Чтобы она съездила. У меня стационарного, к сожалению, нет. Телефона…

Ульф продолжал молчать.

— Остаться где? — рывком вернулся к теме Олег. — Как остаться? Эмигрировать, что ли? Вы мне предлагаете политическое убежище просить?

— Можно не так драматично. Вы получите разрешение на работу. Вы получите работу, которая связана с вашей профессией. Говорить по-шведски не будет обязательно. Конечно, если вы хотите, можно тоже посещать уроки шведского языка. Мы поможем вам тоже найти квартиру.

— Чокнуться можно, — непроизвольно сказал Олег.

Со студенческих лет он вяло лелеял типовую мечту о жизни за границей Российской Федерации. Когда ему стукнуло двадцать шесть, мы с Серёгой притащили его в ОВИР и заставили сдать документы на загранпаспорт. В том же году он первые три раза попал за границу, в стандартном порядке: Турция, Хельсинки, Париж. По возрастающей. Потом он ездил смотреть на Венецию, Барселону и Мюнхен. Был в командировке в Копенгагене. Мечта обзавелась образным рядом.

При этом она оставалась вялой и фантастической: вот типа зайдёт в одно обыкновенное утро Люк в его кабинет и скажет, дорогой Олег, ты пашешь как конь, твой юризм безупречен, твоя корпоративная этика непрошибаема, твой английский превзошёл все опасения, давай-ка мы не дадим пропасть такому добру и отправим тебя в Копенгаген или даже лучше сразу в Эдинбург. Эдинбург априорно был непревзойдённой кульминацией мечты, квинтэссенцией заграничности и прочими красивыми словами неславянского происхождения. От слова «Шотландия» веяло дорогим виски и вересковым мёдом. Олег купил все альбомы невыносимо скучной шотландской группы Travis и несколько сборников шотландских народных песен. Никаких других практических шагов в направлении жизни за границей он не предпринимал.

Мечта, как и любовь, добралась до него сама. У Люка в ней, правда, оказалась второстепенная роль, а вместо Шотландии подсунули Швецию. Зато в рамках шпионского триллера и недалеко от Копенгагена.

Как только Олег понял, что мечта сбывается, ему стало обидно за Родину. То же самое нутряное нечто, которое удовлетворённо разбухало от портретов Гагарина и болезненно ворочалось после каждого поражения сборной России по футболу, вдруг встало на дыбы.

— Спасибо за заботу о моей безопасности, — сказал Олег. — Но вот вы мне только одну вещь объясните. Евгения и её друзья уговорили меня вывезти из России коробки с этим вирусом, или агентом, или как он у них зовётся. Очевидно, чтобы эти коробки не достались российским спецслужбам. Передать в руки мировой научной общественности и так далее. Я согласился, как последний идиот. Евгения – очень… — Он запнулся, подбирая определение. — Очень обаятельная девушка. Отказаться было трудно. Я привёз коробки в Швецию. Только я вылезаю из самолёта, объявляются шведские спецслужбы, берут меня под руки и отводят в сторонку. Коробки отбирают. Предлагают эмигрировать в Швецию. Обещают работу. Курсы шведского обещают. Берут под крыло, так сказать. И всё это чтобы уберечь меня от злого русского ФСБ. Получается, я совершенно буквально вывез из России некие ценные материалы, чтобы передать их иностранной разведке. Мировая научная общественность осталась не у дел. Получается – вы поправьте меня, если я не прав, – получается, я причинил ущерб государственным интересам своей страны. И теперь вместо того, чтобы вернуться домой и явиться в ФСБ с повинной – вместо того, чтобы попытаться компенсировать хоть чем-то этот ущерб, – вместо этого я почему-то должен оставаться в Швеции и сотрудничать с вами. Почему я должен сотрудничать с иностранными спецслужбами? Почему не со своими? Почему я должен своих бояться? Вот вы на этот вопрос мне ответьте, пожалуйста.

Олег откинулся на спинку стула, положил левую руку на стол и, постукивая пальцами, триумфально уставился на Ульфа.

— Это справедливый вопрос, — охотно признал Ульф. — Очень справедливый. Я понимаю, что вы патриот, который любит свою страну. Если вы хотите вернуться, это ваше решение. Мы не заставим вас остаться. Вы можете потом сотрудничать с ФСБ или не сотрудничать. Это не наше дело. Каролинский институт получил материалы. Мировая научная общественность будет знать скоро. Нам больше ничего не нужно от вас. Нам не нужно, чтобы вы с нами сотрудничали.

Олег бросил стучать пальцами.

— Но вы сами дали часть ответа, — продолжил Ульф, помолчав. — Вы, с точки зрения ФСБ, вызвали ущерб государственных интересов. Своей страны. Это уже случилось. Кроме того, вы сделали ваш выбор не сегодня. Вы сделали ваш выбор восемь дней назад, когда Евгения и Борис рассказали вам, в чём дело. Вы не сходили в ФСБ, не правда ли? Не сходили… Ваш патриотизм – это ваше дело. Я просто напоминаю, что, скорее всего, у вас будут серьёзные проблемы в России. Вы согласны?

Олег послушно кивнул. Патриотическое нутряное нечто радикально съёжилось.

— Вы можете не давать ответ прямо сейчас. Можете подумать. У вас есть время. Мы не будем вас задерживать.

Ульф встал, неожиданно и резко. Олег вскочил вслед за ним. В комнату вошёл Фредрик и протянул Олегу прямоугольный кусок картона, пояснив, что это железнодорожный билет до Центрального вокзала. Поезд отходил через семнадцать минут.

— Фредрик покажет вам, как спуститься на платформу, — сказал Ульф. — Он тоже объяснит, как идти в гостиницу от вокзала. Это близко. До свидания, Олег. Мне было очень приятно с вами познакомиться.

Уже в поезде, расплывшись по мягкому креслу и закрыв глаза, Олег понял, почему лицо Ульфа Магнуссона казалось ему таким знакомым – более того, родным. Со скидкой на густые волосы и скандинавскую мимику Ульф вполне мог сойти за родного брата советского Шерлока Холмса. Как следствие, полчаса пути до Центрального вокзала Олег вообще не думал о том, в какие тартарары летела его жизнь. Он мучительно вспоминал фамилию актёра Ливанова.

Скрытая стадия. Посёлок

Боря родился в 1976 году, говорил по-русски и знал наизусть фильмы режиссёра Гайдая, но, по-хорошему, не принадлежал ни нашей эпохе, ни исторической общности под названием «постсоветский народ». Он принадлежал невольному братству чистосердечных ботаников, которое, по определению, тяготится эпохами (когда ни родись, всё самое интересное случилось до тебя или случится после) и национальностями (большинство говорящих на любом языке – люди, с которыми не о чем разговаривать).

Мне раз или два довелось говорить с Борей по телефону. Потом, при нашей единственной встрече вживую, меня поразило, до какой степени его высокий голос и неестественно членораздельная речь соответствовали его внешности, а именно очкастому, растерянному лицу, узким плечам и старательно причёсанной волнистой шевелюре. Печать женской заботы смягчала родовые ботанические признаки, но не могла извести их до конца. Некоторый диссонанс в Борину внешность вносили только две детали: ссадина на лбу и трёхдневная щетина. Они казались работой гримёра-халтурщика.

Щетина и ссадина бросились в глаза и Зининой маме. В тот же день. 26 мая.

— Боря? — удивилась она, разглядывая рыжеватые колючки на не-волевом подбородке. — Проходи, проходи… Ты откуда? С работы?

— Татьяна Игоревна, добрый вечер! — выпалил Боря. — А Катя… — Он оглядел лестничную площадку, глубже обычного вжал голову в плечи и перешёл на шёпот. — Катя случайно не у вас? Уже?

— Нет… А что, должна быть? Собиралась вроде заскочить на днях, но пока не… Да проходи же, Боря, не через порог же…

Боря кивнул и послушно переступил порог. Встал посреди прихожей.

Зинина мама закрыла дверь за его спиной. Папы дома не было и не ожидалось, поскольку друг Шура Бугаёв праздновал рождение второй внучки.

— Ты не звонил? Кате? — спросила мама.

— Я? Кате? — Боря замотал головой. — Я, к сожалению, нет, не звонил. Я – у меня телефон разбился, ещё позавчера…

Словно боясь, что ему не поверят, он торопливо расстегнул молнию на боку чёрной сумки, висевшей у него на плече, и вытащил две половинки корпуса громоздкой нокии. К одной из половинок ещё липли остатки электронных внутренностей.

— Вот оно что… Ну, хочешь, позвони от нас. — Мама кивнула в сторону прямоугольного аппарата на стене прихожей.

Боря сделал шаг в сторону телефона, остановился и снова замотал головой.

— Нет-нет. Нет. Лучше не звонить. Можно, я её подожду? У вас?

— …Ну конечно, — сказала мама с неожиданным сомнением. — Так она сегодня, значит, придёт всё-таки?

— Да-да. Сегодня. Она обязательно придёт.

Боря поставил на пол сумку, снял дешёвые ботинки, равномерно покрытые пылью, и тут же подпрыгнул от внезапного щебетания домофона.

— Вот и Катя, — не ошиблась Зинина мама.

Минуту спустя они стояли в прихожей уже втроём. Боря жалобно смотрел на Катю; растрёпанная Катя убито смотрела на Борю; мама встревоженно разглядывала обоих.

Немая сцена продолжалась секунд шесть. На седьмой секунде мама сделала громкий вдох и задала вопрос, который, насколько она могла судить, содержал в себе единственное возможное объяснение происходящего:

— Ребят, вы что? Поссорились?

Катя и Боря повернули головы в её сторону.

— Нет-нет! — в третий раз замотал головой Боря. — У нас всё в порядке, Татьяна Игоревна.

— Правда, — подтвердила Катя. — Всё в порядке у нас. Если можно так выразиться. — Она снова уставилась на Борю. — Ну что? Встретился ты? С Кириллом?

— Да. Да. Да, конечно.

— Что он сказал? Он знает, чтó с Олегом?

— Он – нет, говорит, что не знает ничего… Он… — Боря замялся. — Кать, я ему – как-то так получилось, что я ему всё рассказал…

— Что? — Катя не поверила своим ушам. — Как всё? Зачем? Ты совсем чокнулся?!

Боря беспомощно развёл руками и поклялся, что не хотел. Поклялся, что совсем наоборот. Он пришёл к Кириллу на работу, в бизнес-центр недалеко от «Чёрной речки». Позвонил и ждал на проходной, твёрдо намереваясь задать только один вопрос, только о вестях от Олега. В случае отрицательного ответа – поблагодарить Кирилла, развернуться и уйти. В случае положительного – выслушать, поблагодарить, развернуться и уйти.

— Я одного фактора не учёл. — Боря начал моргать и водить плечами, словно пытаясь спрятаться от Катиного взгляда. — Напряжение последних дней меня доконало. Люди часто становятся болтливы, когда нервничают…

Он вытащил Кирилла из бизнес-центра на набережную. Через три минуты Кирилл, друг Олега, знал всё, чего ему не следовало знать. Он знал, что в Швецию Олег повёз таинственную научную посылку. Что последние две недели в его квартире пряталась от таинственных преследователей таинственная девушка по имени Женя. Что в понедельник вечером Боря пришёл в дом Олега, чтобы встретиться с этой Женей, и что Жени там не оказалось. Она исчезла вместе с большей частью своих вещей.

— Она ушла не по собственной воле, — пояснил Боря для Зининой мамы.

— С чего ты взял? — без выражения спросила мама, опускаясь на край трельяжа.

Догадаться, по словам Бори, было нетрудно: дверь квартиры болталась на одной петле, а оба замка были вырваны с мясом.

— Я не сразу ушёл, — продолжал Боря. — Я подумал, что ведь если они ломали дверь, тогда у Жени должно было быть время – они же не сразу, наверное… Может быть, она успела записку написать и спрятать где-нибудь в квартире.

Превозмогая страх, Боря боком открыл дверь – «чтобы не оставлять отпечатки пальцев». Он дал себе слово, что пробудет в квартире ровно десять минут. За это время он сумел заметить, что Жениного ноутбука нигде нет и что все ящики в её комнате выдвинуты. Сумка на колёсиках, в которой она держала свои вещи, тоже отсутствовала. Боря достал носовой платок («мне Катя как раз утром дала чистый», пояснил он) и с его помощью открыл все остальные шкафы в квартире, включая холодильник и хлебницу. Он не нашёл никакой записки, но зато обнаружил пустые ампулы и шприц на кухонном столе, а также подсохшую блевоту на полу ванной комнаты и на краю самой ванны.

— И раковина была разбита, и шампуни, и всё остальное – всё было разбросано по полу. Да, и полотенца – два полотенца лежали в ванне, ещё мокрые. Со следами крови! — дрожащим голосом описал Боря.

Десять минут ещё не вышли, но он больше не мог находиться в квартире и убежал оттуда, даже не притворив за собой дверь. Он не знал, что у Жени был яд. Об этом знала только Катя. Знала она и то, что на самом деле ампулы содержали апоморфин. Рвотное средство. В апреле она сама принесла Жене эти ампулы. Ей надоело слушать нетрезвые просьбы о яде.

— Катя такая молодец! Она помогла мне потом ход событий восстановить. Кто-то, видимо, пришёл за Женей. Она не открыла. Они начали ломать дверь. Она вколола себе апоморфин. Только одна загадка остаётся: откуда следы борьбы в ванной комнате. Я думал-думал. Одно объяснение более-менее подходит: кто за ней пришёл, они не понимают разницы между внутривенной инъекцией и приёмом яда через рот. Они увидели, что её рвёт, и, может быть, решили промыть ей желудок силой…

— У этой девушки был яд? — переспросила мама с большим запозданием. — Зачем?

— А? — сбился Боря. — Да-да, ну, то есть нет, конечно! Рвотное средство, не представляющее опасности для жизни, как я уже сказал. Мы с Катей уверены, что с Женей – что с этой девушкой всё в порядке – то есть что она жива, по крайней мере. Если, конечно, её…

Он запнулся.

— Если её что, Боря? — спросила Зинина мама.

— И что на это Кирилл? — в два раза громче спросила Катя.

— Он меня перебил. — Боря плаксиво поморщился от Катиного крика. — Что не хочет больше ничего слышать сказал. Не хочет больше знать никаких подробностей. Послал меня на три буквы, ушёл обратно в бизнес-центр. Ну, и тут до меня дошло, конечно же, что я облегчил душу не по адресу. У меня даже головокружение началось. В Невку прыгнуть захотелось…

— И надо было прыгать! — рявкнула Катя. — Вниз головой твоей дубовой! Надо же так растрепать всё! И кому! Боже мой, кому! Этот Кирилл – ты ж первый раз его в жизни видел! Первый раз в жизни!

Она швырнула на пол сумочку, которую всё это время мяла в руках, медленно осела на подставку для обуви и закрыла глаза.

— Ребята. — Мама встала с трельяжа, осенённая догадкой. — Это всё как-то с Зиной связано?.. Или нет?

Катя три раза кивнула, не открывая глаз.

— Напрямую, Татьяна Игоревна… Боря. — Она открыла глаза, чтобы посмотреть на Борю. Её взгляд больше не испепелял. — До меня научрук твой дозвонился. Левыкин твой.

Боря озадаченно поправил очки.

— Я с ним утром разговаривал… — пробормотал он.

— Ага. А потом, когда ты с кафедры ушёл уже, с ним декан разговаривал. А декана поставили в известность. Соответствующие инстанции. Мол, несмотря на все наши паспорта отобранные и беседы профилактические, произошла утечка научной информации. Сверхсекретной. За рубеж. Мол, есть все основания предполагать, что утекло через сотрудников Академии. Есть конкретные подозреваемые. Выдан ордер на арест. Сегодня, значит, арестуют, а завтра по всем корпусам расклеят оповещения воспитательного значения. С именами. Имена декан Левыкину не сказал, но Левыкин-то твой не слепой… Он, говорит, в марте ещё понял, к чему, как он выразился, «сыр бор весь». Говорит, когда ему первый раз пересказали мартовский циркуляр про морги, он ни секунды не сомневался, чем там вызван интерес в Москве к «протеканию процессов декомпозиции». Говорит, поначалу даже хотел переговорить с нами. Хотел предложить вместе подготовить данные известные. Отправить в Москву. А потом пошли разговоры о допросах в Мечникова. Потом паспорта у всех поотбирали. Левыкину не по себе стало. Решил не высовываться. Решил: если придут и прямо спросят – он скажет. А не придут и не спросят – не скажет… Вот я теперь и не понимаю, чего это он вдруг? Чего он бросился нас предупреждать? Говорил со мной чуть ли не шёпотом, голос дрожит… Я переспрашивала без конца, а он всё бубнит и бубнит еле слышно… Чего он, спрашивается, о нас печётся, когда у самого так коленки трясутся?

— Левыкин, в целом, всегда мне казался довольно порядочным человеком, — сказал Боря. И тут же покраснел от того, насколько фальшиво это прозвучало.

— …Вас хотят арестовать? — подала голос мама. — Это вы? Передали секретные материалы за границу?.. Про Зину?.. Почему? Вы не знали, что их наши ищут?

Катя покачала головой и сказала, что знали – потому и передали.

— Я не понимаю. — Мама вытерла лоб ладонью. — Почему вы не могли просто связаться с этими – кто там этим в Москве занимается… И сказать им… Зачем за границу надо было?

Катя нехотя начала объяснять. Она говорила медленно, не глядя на Зинину маму и удивляясь тому, как трудно подыскивать слова, и постепенно понимая, что загвоздка не в словах, а в самих объяснениях. Ей хотелось нащупать в своей неприязни к секретным циркулярам, ФСБ и всей неподъёмной, чавкающей туше российской власти какое-нибудь принципиальное дно, какую-нибудь краеугольную веру – вроде той, которая непременно лезла из её покойного отца после двух-трёх рюмок армянского коньяка. Веру в прозрачность государственной власти. В употребление служб безопасности по назначению. В абсолютную открытость процесса научного познания (об этом подвыпивший отец твердил чаще всего).

Катя с таким напором копошилась в мотивах своего поведения, что у неё засосало под ложечкой. Но там, в этих мотивах, не было никакой особой веры. Были только блекнущие воспоминания об отце, брезгливость по отношению к начальству, ошмётки большеглазого научного любопытства и девушка по имени Женя Румянцева, свалившаяся ей на голову в феврале. Всё в конце концов сводилось к девушке по имени Женя Румянцева.

Если Катя была суррогатной дочерью, о которой всегда мечтала Зинина мама, то Женя Румянцева оказалась суррогатной Лучшей Подругой, которой всегда не хватало Кате. Идеал Лучшей Подруги сложился в Катиной голове лет в тринадцать: начитанная, имеющая взгляды на всё на свете и одно пагубное пристрастие (чтобы можно было спасать и беречь), попеременно смешливая и многозначительная, склонная неудобно влюбляться в немолодых мужчин сомнительного морального облика, балующаяся искусством и связанная с чем-нибудь то ли престижным, то ли таинственным, а лучше и престижным, и таинственным одновременно. Престижность того, во что вляпалась Женя, оставляла желать лучшего, но всем остальным критериям московская гостья отвечала как влитая. Иными словами, в феврале с Катей случилось примерно то же самое, что с Олегом в мае: она влюбилась.

Влюбилась Катя без особого сексуального подтекста, но сильно. Когда Женя перекочевала к Олегу, чтобы морально готовить его к контрабанде бессмертия, Катя несколько дней не могла стряхнуть с себя чувство, что из её квартиры вывезли мебель и выдрали сантехнику. А когда перепуганный Боря, потрясая расквашенным мобильником, рассказал, что Женя исчезла, Катя преодолела расстояние до ближайшего стула и прижала руки к животу. Так она пыталась остановить обвал внутренних органов. Не скатиться в неожиданную воронку под ногами.

— …и, к сожалению, те люди… люди, которые заинтересованы… которые хотят монопольно… обладать монополией на эту информацию… это открытие… то есть, получается, держать его в секрете от всего человечества… они… чтобы использовать его в политических, что называется, целях… Короче говоря, — перебила Катя сама себя, — так получилось. Так получилось, Татьяна Игоревна. Не воротишь… сделанного…

— Да уж. Не воротишь. — Зинина мама кивнула. — Так. Мойте руки. Оба. Я вас покормлю. Толик, — она сняла прямоугольную трубку и набрала номер, — отвезёт вас на дачу. Сегодня же. Дальше придумаем. Что-нибудь.

Папа, выдернутый из празднования рождения второй внучки Шуры Бугаёва, был на месте через двадцать три минуты. Ему никто ничего не стал объяснять; его просто заставили сунуть голову под холодную воду, выпить кружку густого чёрного кофе и сжевать несколько листьев мяты. Затем мама выставила его на улицу – ходить кругами на свежем воздухе. На улице было светло и тепло, чахлый тополь изо всех сил зеленел, до июня оставалось пять дней, но, пока мама распихивала по сумкам консервы, крупы и постельное бельё для Кати с Борей, ей вспоминалась февральская ночь десять лет назад. Ночь, на исходе которой они добрались до дачи и в первый раз нашли дёргающееся тело Зины.

В ту мерзкую ночь дорога заняла пять часов. На этот раз папа уложился в два сорок пять. Как и тогда, он зашёл в дом первым. Осторожно осмотрел обе комнатки, залез на чердак и, удостоверившись, что нигде не лежат спящие бомжи, помахал остальным с крыльца.

— Тут в посёлке народа уже много в это время года, — сказала Зинина мама, втыкая в розетку маленький холодильник в углу первой комнатки. — Вы со своих телефонов лучше не звоните, наверное… Вы лучше попросите у кого-нибудь…

— Конечно, Татьяна Игоревна, — сказала Катя.

— В общем, вы тут… — неловко начал папа, глядя в дощатый пол. — Вы тут пока перекантуйтесь… Мы, может, что-нибудь придумаем… Или, может, вам самим что придёт в голову, — закончил он с некоторой надеждой.

— Спасибо, Анатолий Иванович, — сказала Катя.

Боря стыдливо зевал на табуретке у овального стола, обитого клеёнкой в цветочек.

— У нас мужик один на работе… — Папа прекрасно знал, что никогда в жизни не попросит этого мужика даже шкаф помочь перевезти, не то что вывозить за границу государственных преступников, но хотел хоть чем-то подпереть иллюзию разрешимости сложившей ситуации. — У него паспорт эстонский есть. Мать жила, ну, как его… в Печорском районе до войны. Эстонцы же там раздают всем печорским… Так он, в общем… Можно его попросить… У него грузовичок… Он летом часто…

— Спасибо, Анатолий Иванович, — сказала Катя. — Спасибо.

Она еле-еле сдерживалась. Как только Зинины родители вышли из дома, как только на улице затарахтел автомобильный двигатель, Катя села рядом с Борей, сложила руки на пахнувшей сыростью цветочной клеёнке и, уткнувшись в них лбом, разрыдалась, как не рыдала с детства.

Боря испуганно гладил её по спине и мямлил, что всё обойдётся.

Почти весь день они проспали в бугристой кровати с облезлыми железными спинками. Оба без конца просыпались, ворочались, пихались, с неприязнью смотрели на полоски солнечного света, пробивающиеся сквозь занавески, и снова спешили заснуть. Бодрствовать было слишком мерзко.

Вечером Боря взялся жарить вермишель с колбасой, а Катя вышла побродить по участку. Внутри символического забора, который едва доставал ей до живота, она насчитала пять яблонь, пять кустов смородины и три куста крыжовника. Густое сплетение малины в одном из углов не поддавалось пересчёту. Между яблонями и кустами угадывались очертания старых грядок. Торчал покосившийся остов теплицы с ошмётками полиэтилена. Иными словами, после смерти бабушки Тони овощеводство в Зининой семье пришло в упадок.

В фанерно-рубероидном туалете, щедро заправленном известью на исходе прошлогоднего сезона, пахло скорее непривычно, чем неприятно. Помочившись и с облегчением обнаружив свежий рулон туалетной бумаги на гвозде (мама сумела подумать обо всём), Катя несколько минут просидела на ворохе жухлых газет сбоку от дырки. Рассматривала круглые следы сучков на угловом бревне. Думала, как хорошо было бы принять душ. Недоумевала, что не оказалась на Зининой даче раньше. Как-никак, изо всех воспоминаний и выкладок получалось, что именно здесь, в радиусе двух-трёх километров от домика, в котором Боря угрюмо стоял над шипящей сковородкой, Зина должна была заразиться. В августе девяносто первого.

***

Воспоминания Зининых родителей и Вани об августе девяносто первого Катя знала наизусть. Яркой вспышкой в их памяти, естественно, был период с 19-го по 22-ое, но за пределами вспышки всё тонуло во мраке, и факты приходилось искать только в этом конусе света, как под фонарём из бородатой аллегории.

Утром девятнадцатого августа, прямо перед началом «Лебединого озера» по центральному телевидению, Зина с мамой ушли за грибами. Возвращаясь, встретили недалеко от дома дядю Митю Ефимова, который сказал «Горбачу кранты» и провёл ладонью поперёк шеи. Днём заходил доцент Метёлкин из соседнего дома, изменившийся в лице и неожиданно молчаливый. Бабушка Тоня отпаивала его малиновым чаем с водкой и повторяла: «Не жили как люди, нечего и дёргаться». Метёлкин жадно хлебал чай, изредка роняя слово «крушение» с разными определениями: «надежд», «чаяний», «свободы, «перестройки» и «ещё одной оттепели».

Вечером ходили в гости к Сазановичам. Звонили отцу. Пока взрослые гоняли чаи и аполитично сбивались на сплетни и огороды, Зина сидела на табуретке у серебристого радиоприёмника Сазановичей, который, шипя и потрескивая, выдавливал из себя «Русскую службу Би-би-си». В какой-то момент Зина сказала: «Мама, я так боюсь, что они арестуют Ельцина». Доцент Метёлкин заплакал, услышав эти слова. Его долго успокаивали. Десятилетний Ваня, презиравший восьмилетнего сына Сазановичей и абсолютно равнодушный к Ельцину и ГКЧП, от скуки залез на шкаф и разбил вазу с ажурным горлышком, завёрнутым в спираль.

Двадцатого и двадцать первого августа снова ходили в лес – за черникой и ещё раз за грибами. Снова приходил Метёлкин. Сазанович-старший уехал в Ленинград, чтобы «сделать всё, что в его силах». У дяди Мити Ефимова сорвался бодливый бык, и на полдня это событие напрочь заслонило все политические неурядицы. Быка ловили всем посёлком; поймали в огороде пожилой учительницы из Луги, которая два часа просидела на чердаке своего домика в ожидании спасения.

Утром двадцать второго никуда не ходили и собирались выспаться, но в седьмом часу прибежал Метёлкин – объявить, что Горбачёв вернулся в Москву, а ГКЧПистов уже берут под арест. Он так колотил в окно, что стекло дало трещину. За этим событием просвет в памяти обрывался. Кажется, ещё ходили в лес. Кажется, была большая драка на дискотеке в поселковом клубе, с черепно-мозговыми травмами, выбитым глазом и милицией из района. Ещё мама утверждала, что это в том августе Ваня болел конъюктивитом, но сам Ваня был уверен, что конъюктивит случился годом позже.

Никаких зацепок ни у кого в памяти так и не нашлось.

***

Катя вышла из туалета и направилась к домику.

— Добрый вечер! — раздалось со стороны дороги.

Похолодев, Катя обернулась на голос. Сутулый седой мужчина с одутловатым лицом, на котором сидели очки в роговой оправе, махал ей рукой.

— Я ваш сосед, — пояснил мужчина. — Вадим Ильич Метёлкин.

— Добрый вечер, — сказала Катя.

— Всё думал: машина шумела ночью, а Тани с Толиком не видно нигде. А это, стало быть…

— Мы родственники, — сказала Катя, не придумав ничего лучше. — Дальние. Татьяны Игоревны. Меня Катя зовут.

— Очень приятно, Катя!

— Мне тоже.

Метёлкин приподнял палку, на которую опирался, сделал прощальный жест и похромал прочь.

После вермишели с колбасой Катя и Боря почитали и снова легли спать. Так прошёл первый день. За первым днём прошёл второй. Потом третий. Где-то после четвёртого Катя сбилась со счёта и больше не могла с ходу назвать ни число, ни день недели. Начинка у любого дня была одна: поглощение макаронов/риса/гречки, покупка хлеба в поселковом магазине, праздное хождение по лесу, в котором ещё ничего не успело вырасти, ядовитые разговоры всё о том же и чтение книг, наскоро выхваченных из книжного шкафа в квартире Зининых родителей. Сильнее всего и Катю, и Борю развлекла «Теория и практика вуду» с размашисто подчёркнутыми абзацами про некоторые особенности поведения зомби. Рядом с пассажами о тетродотоксине стояли жирные карандашные знаки вопроса.

Через некоторое количество одинаковых дней к ним наведался автор подчёркиваний и вопросительных знаков, то есть Зинин папа. Он приехал в два часа ночи, с едой, новыми книгами и обездоленным видом заговорщика, который сомневается в правоте своего дела.

— Всё вроде спокойно пока, — сказал он. — Никто к нам не приходил, никто нас никуда не вызывал. Хреново они за вами следили. Наверно… Я так думаю, переждём до конца лета. Потом вывезем вас за границу. Ну, на Украину хотя бы.

— Спасибо, Анатолий Иванович, — сказала Катя.

В девятом часу утра, коротко вздремнув на веранде, папа уехал обратно.

А через час после его отъезда пришёл бывший доцент Метёлкин и пригласил Катю и Борю зайти к нему вечером, чтобы отметить день рождения его покойной супруги.

Скрытая стадия. Пруд

Жена Метёлкина умерла в январе 85-го от молниеносной формы гепатита B.

— Саша была необыкновенным человеком, — сказал Метёлкин, неловко нарезая вафельный торт. — Мы, разумеется, склонны преувеличивать достоинства усопших близких. Но! Прошу вас поверить моей профессиональной привычке к объективному изложению фактов. Это была женщина редчайшей доброты, редчайшей целостности характера. Сашина принципиальность стоила ей работы. Вы, наверное, слишком молоды, чтобы помнить, какое подлое было время. Саша перешла дорогу одному мерзавцу. Не удержалась и сказала однажды на научном совете то, чего никак не следовало говорить…

— На научных советах и сейчас много чего не следует говорить, — встрял Боря.

— Вы, пожалуй, правы, — охотно закивал Метёлкин. — Я, к счастью, вышел в прошлом году на пенсию. Вырвался из этого круга. Вы не откроете, Борис? Верите ли, в студенческие годы я на спор откупоривал шампанское за три с половиной секунды. Это производило неизгладимое впечатление на наших девушек.

— Могу себе представить, — сказала Катя.

— Ах, Саша… — Метёлкин пригладил большим пальцем густую седую чёлку. — Почти двадцать лет прошло, а я всё никак не могу смириться. Такая нелепая, такая жестокая, ненужная смерть… Когда Саша потеряла работу, мы оказались в немного стеснённых финансовых обстоятельствах. Разумеется, Саша не могла сидеть сложа руки. Частные уроки давала школьникам. Даже устроилась было техническим инвентаризатором, представьте себе, но и там у неё с начальством не сложились отношения. Знакомая подсказала ей сдавать кровь – тогда могли заплатить до шести рублей за сто миллиграммов. Саша тут же ухватилась за эту возможность. Отправилась на Московский проспект, где станция переливания крови. Там она и заразилась. Персонал разводил руками, разумеется. Все убеждали меня, что это нехарактерно, что едва ли не первый случай в истории славной советской медицины…

— Я их понимаю, — нахмурилась Катя. — На донорском пункте заразиться? Я не удивлюсь, конечно, если кто-то там что-то недостерилизовал. Но гепатитников же не допускают к забору даже.

— Может быть, как раз, когда анализ брали на антитела, — предположил Боря, с опаской выкручивая пластмассовую пробку из бутылки шампанского.

— Думаешь? Ну, может быть… — Катя посмотрела на Метёлкина с неожиданным интересом. — Вы сказали, Вадим Ильич, что фульминантная форма была? У вашей жены? А вы не могли бы…

Она чуть не сказала «…поподробней описать симптомы, если помните», но вовремя осадила себя.

— А вы медики? — выпрямился Метёлкин.

Раздался громкий хлопок. Половина кипящей бутылки вылилась на ветхий деревянный стол. Боря принялся извиняться, но Метёлкин замахал руками, вытер пролитое шампанское подозрительной тряпкой и объявил, что без большого пшика и праздник не праздник.

— Сегодня Саше исполнилось бы пятьдесят пять! — Он торжественно разлил другую половину бутылки по щербатым чашкам и воздел свою чашку к небу. — С днём рождения, Саша!

— С днём рождения, — без воодушевления подхватили Катя с Борей.

Метёлкин залпом опорожнил чашку и запихнул в рот кубик вафельного торта.

— Вы знаете, я долго пытался поверить в загробную жизнь, — виновато зачавкал он. — У нас, с тех пор как дуют новые ветра, многие бросились в объятия христианства. И я, честно скажу, рад бы. Рад бы! Но не удаётся мне. Даром что говорят: гуманитариям принять веру значительно проще. Я просто не нахожу достаточных оснований. — Он покрутил головой, словно ища доказательств загробной жизни в зарослях крапивы и одичавшей смородины, среди которых находился стол. — И потому, вы знаете, хотел бы спросить вас. Пользуясь случаем. Вы, как медики, как смотрите на вероятность загробной жизни? Есть ли основания полагать, что сознание переживает физическую смерть? Есть ли хоть какие-то указания на то, что эта неискоренимая вера в бессмертие, на которой стоят человеческие религии, – можно ли сказать, что она не беспочвенна?

Боря посмотрел на Катю. Катя жевала торт и глядела в свою чашку.

— Эээ… — начал Боря. — Ну… Если подойти к этому вопросу чисто физиологически…

— Вадим Ильич, — перебила его Катя, не отрывая взгляда от чашки. — Загробной жизни нет. А бессмертие есть. Воскрешение из мёртвых, по крайней мере. Говорю вам, как медик.

— Вот как? — Обрюзглые черты лица Метёлкина стали немного отчётливей.

Катя отхлебнула шампанского.

— Вы помните, наверное, Зину? Дочь Смирновых, которая пропала несколько лет назад?

— Катя! — умоляюще взвизгнул Боря.

— Зину? — нахмурился Метёлкин. — Ну разумеется помню. Бедная девочка. Такая умница была маленькая. Всегда, бывало, придёт в гости, когда приедешь из города, задаст кучу вопросов про всё на свете. Потом, в подростковом возрасте, словно подменили её. Словно душу из неё вынули, выражаясь дуалистически. Очень хорошо помню эту трансформацию… А что, нашлась она?

— Нашлась. — Катя вздрогнула от пинка по лодыжке, который под столом отвесил ей Боря, и в ответ открыто пихнула его локтем. — Перестань, Боря. Вадим Ильич, я про вас много слышала от Зининых родителей. Я знаю, вы давно сюда ездите летом. Может быть, вы нам поможете. Понимаете, Зина Смирнова болела… болеет очень редкой болезнью. Наука с этой болезнью до Зины вообще не сталкивалась. Никогда. Мир, Вадим Ильич, стоит на пороге очень серьёзного открытия. Потому что деградация интеллекта – это только один из основных симптомов. Второй симптом – бессмертие. В самом буквальном смысле. Зина умирала, совершенно буквально. И воскресала. Более десяти раз. Мы с Борисом занимаемся изучением этого феномена. Нам известно, что этой болезнью Зина, скорее всего, заразилась именно здесь. На даче. В августе девяносто первого года. Вадим Ильич, попытайтесь, пожалуйста, вспомнить. Что-нибудь странное происходило в посёлке в это время? Что-нибудь необычное? Из ряда вон?

— Так-так-так, так-так-так… — От волнения Метёлкин привстал со скамейки и тут же плюхнулся обратно. Его руки дрожали так сильно, что ему пришлось убрать их со стола и сцепить в замок на груди. — Август девяносто первого… Янаев, Пуго, Крючков, Форос, Ельцин на танке, суверенитет Украины… Витя Сазанович подрался с коммунистами на Дворцовой площади… Сильный туман был утром двадцать второго в посёлке, я всю ночь радио слушал… У Ефимовых бык сорвался… У Ефимовых… Дядя Митя ещё жив был… — Метёлкин уронил голову на грудь, продержал её там несколько мгновений и вернул в исходное положение. — А ведь было… Было одно событие. Дня за два-три до путча. Здесь в посёлке есть семейство Ефимовых. Сейчас остался только младший сын с женой, ему лет тридцать, я думаю, но в начале девяностых ещё был жив и старший сын, Миша Ефимов, и дядя Митя, отец их. И мать их ещё здесь жила. Позже она к сестре переехала, в Лодейное Поле, хотя за эту подробность я не поручусь, да и вряд ли существенно это… Как я уже сказал, числа шестнадцатого или семнадцатого… В нашей половине посёлка отключился свет, где-то около одиннадцати. Во всяком случае, я хорошо помню, как вышел во двор, а там уже стояла густая августовская тьма, ничего не было видно. Только у соседей мелькали спички да свечки в окнах. Дядя Митя Ефимов – вы справедливо спросите, причём здесь он, – его дом был рядом с подстанцией. Вы знаете, наверное, такие гудящие будочки, которые сбрасывают напряжение до двухсот двадцати вольт, потому что в линиях электропередач – это очень интересная система – ток, чтобы минимизировать утечку энергии, на самом деле идёт под огромным…

— Да, мы знаем, — слишком громко сказала Катя.

— Конечно, конечно… И, собственно, здесь в посёлке две такие подстанции. На каждой есть, грубо говоря, рубильник, при помощи которого можно обесточить полпосёлка, если, скажем, серьёзные ремонтные работы надо провести. И здесь так заведено, что дом, который ближе всего к подстанции, присматривает за ней, в некотором смысле. В этом доме хранится ключ от подстанции, и если, скажем, выбивает предохранитель, или какие-то другие непредвиденные обстоятельства…

— То есть дядя Митя пошёл на подстанцию посмотреть, в чём дело, — снова перебила Катя.

— Совершенно верно. — Метёлкин был слишком взволнован, чтобы обижаться. — Дядя Митя взял фонарик, вышел из дома и направился к подстанции. Был он, как обычно по вечерам, под шафе, и поэтому никто его впоследствии не стал слушать. Подоспели к тому же известные события, народу стало не до того, да и самому дяде Мите стало не до своих видений… А видел он – я не знаю, обратили ли вы внимание, что на северной окраине посёлка есть несколько прудов. Их после войны выкопали для разведения карасей. Подстанция находится слева от самого крупного пруда, если стоять к посёлку спиной. Дядя Митя открыл подстанцию и обнаружил, что предохранитель-таки вышибло, причём довольно радикальным образом. Палёной проводкой пахло очень сильно. Дядя Митя удивился – ночь была очень тихая – и рассудил весьма здраво, что при таком раскладе копаться в трансформаторах лучше утром, на трезвую голову. Он запер будку, собрался идти домой и в этот самый момент заметил зелёные огни в пруду…

— Маленькие? — взорвался Боря. — Продолговатые? Они извивались?

— Именно так! Именно! — всплеснул руками Метёлкин. — Дядя Митя, если память мне не изменяет, употребил слово «шевелились». «Как будто», говорит, «утопленники на дне сидят и курят в темноте – только огоньки папирос видать»! Рассказывал, что хмель с него как рукой сняло и что перепугался он до полусмерти, поэтому смотрел на эти зелёные подводные папиросы недолго. Примчался домой, стал бить тревогу: дескать, караул, энлэо в пруду. Вы тоже помните, я полагаю, как в то время ни одна уважающая себя газета не выходила без сообщения об очередном НЛО…

— С ума сойти. — Катя встала из-за стола и взволнованно прошлась вправо-влево. — Всё так аккуратно сходится… Просто… как в кино. Этот пруд – из него берут – брали тогда воду? Дети купались в нём?

— Воду из него обычно не берут. — Метёлкин покачал головой. — Разве только для полива, в особенно засушливые годы. Миша Ефимов, когда ещё жив был, ставил туда один раз насос. Но в девяносто первом с дождём всё было в порядке, это я хорошо помню…

— А с Мишей что с этим случилось? Вы говорите: «когда жив был»…

— С Мишей? Всё та же подстанция случилась. Отключился свет во время ночной грозы – в девяносто девятом это было. Миша полез копаться в проводах поддатый. Долго его колотило. Даже обугливаться начал. А что про детей вы спрашиваете… Купаться в прудах всем детям строго-настрого запрещено. Вода там всё-таки цветёт, пиявки водятся, да и на дне шут знает что валяется. Но, знаете, я вполне допускаю, что Зина могла туда тайком залезть, когда услышала про утопленников с зелёными папиросами. Очень пытливая была девочка, очень. До этой, как вы говорите, неизвестной науке болезни.

Катя ещё несколько раз прошлась туда-сюда вдоль стола.

— Вадим Ильич, вы не обидитесь на нас, если мы сбегаем посмотрим на этот пруд рядом с подстанцией? Я понимаю, он никуда не денется, да и ничего такого в нём больше нет, наверное, но нам просто чтобы… Чтобы успокоиться. Мы только посмотрим и вернёмся к вам. Мы можем даже забежать в магазин и взять ещё шампанского, если там есть.

Лицо Метёлкина осветила отеческая улыбка, тёплая, как июньское солнце, медленно сползавшее в мешанину деревьев, крыш и столбов за его спиной.

— Катя, я вас прекрасно понимаю. Бегите! Бегите скорей! Мир, как вы говорите, стоит на пороге открытия. Ребята, меня самого переполняют… Меня… Что может быть более волнующе, чем стоять в шаге от неизвестного… Ну же! — Он встал и замахал руками. — Я не то что не обижусь – я настаиваю!

— Мы сразу же вернёмся, Вадим Ильич.

Катя допила шампанское и стремительно пересекла пространство между избушкой Метёлкина и домиком Зининых родителей. Боря поскакал вслед за ней. Катя зашла внутрь домика, чтобы достать сто рублей из неприкосновенного запаса. Боря свернул в туалет.

Когда он вышел, Катя стояла у калитки, лицом к дому, и загадочно улыбалась.

— Пойдём? — Боря встал рядом с ней.

Она кивнула, но не двинулась с места. Потом спросила, не кажется ли ему, что всё это происходит не с ними. Боря в очередной раз признался, что только так ему и кажется. Обычно Катя реагировала на это признание печальным хмыканьем, но теперь она расхохоталась – так сокрушительно, что ей пришлось повернуться и схватиться за калитку.

— Борька… ха ха ха… давай… ха ха… положим жизни на алтарь науки… как ты на это смотришь… пруд… пруд, мать моя женщина… пруд!!! ха ха ха… дядя Митя изменившимся лицом бежит пруда… нарочно такого не придумаешь… давай, Борька… всё равно сидим тут, как свинки в лаборатории… давай пойдём и утопимся в волшебном пруду… ха ха… если всплывём через трое суток… живые и здоровые… нам же всё простят! А, Борька? Не думаешь? Ха ха ха! А я думаю: простят! Воскресающих не судят! Посадят нас в секретный санаторий! И будем жить на всём готовеньком! Будут нас умерщвлять раз в квартал! Во имя науки! Ха ха! На благо Родины! А что мозги скукожатся – так на фиг нам они с тобой? А, Борька? На фиг они нам, в самом деле?

— Катя… — Боря положил руку на её предплечье.

— Ха ха ха… Один геморрой от этих мозгов… Пойдём, Борька… Утопимся в пруду…

— Катя!

— В прууу-дууу! — прокричала Катя ему в лицо.

— Катя! — Боря затряс её обеими руками. — Катя, смотри…

Еще два спазма смеха спустя, вытерев ладонью слёзы, Катя посмотрела туда, куда упирался его взгляд.

Она увидела милицейский УАЗик и два чёрных внедорожника. Все три машины только что свернули с главной улицы посёлка и теперь медленно, вразнобой переваливались с боку на бок, преодолевая сотню метров, которая оставалась до дачи Зининых родителей.

Скрытая стадия. Российская Федерация

Лейтенант Дорошенко, молодой и не подтянутый, тем временем сидел в любимом кресле Зининого папы и сосредоточенно помешивал чай с ароматом бергамота. По движениям его нижней челюсти, всё более частым, было ясно, что подготовительная пауза вот-вот кончится, и он наконец скажет что-нибудь неожиданное и грозное.

Так оно и произошло.

— Что вам известно о деятельности Георгия Грибового?

Зинины родители переглянулись.

— Кто это такой? — поморщилась мама.

— Вы не знаете? А вот, может быть, ваш муж – давайте спросим у него – может быть, он знает? — Глаза Дорошенко упёрлись в папу.

Папа развёл руками. Затем непроизвольно скрестил их на груди, чтобы поддержать себя.

— Ни малейшего понятия.

— Вы уверены? — Дорошенко изогнулся в кресле, словно его куда-то ткнули иголкой.

— Уверены, — сказала мама.

— Вот как. — Дорошенко покивал, задумчиво и как будто слегка обиженно. — А вы знали, что Екатерина и Борис сотрудничают с сектой Георгия Грибового?

Мама смущённо кашлянула и посмотрела на него, как часто смотрела на Зину после её деградации.

— Мы же сказали вам. Мы не знаем, кто это такой. — Она непроизвольно повысила голос.

Дорошенко вздохнул. Положил ложечку на край блюдца.

— Георгий Грибовой основал и по настоящий момент возглавляет милитаризованную тоталитарную секту, которая – у нас есть надёжные сведения – на деньги, полученные путём мошенничества, а также от ряда иностранных спецслужб и так называемых фондов, планирует и частично уже осуществляет деятельность, направленную на подрыв научного потенциала, социальной стабильности и государственного строя Российской Федерации, — отчеканил он заученное определение. — Борис и Екатерина Бардышевы, подопечные ваши, у себя дома укрывали активного члена. Этой самой секты. Женщина, которую они укрывали, находится в федеральном розыске с декабря прошлого года. Кроме того… — Дорошенко приостановил речь, чтобы громко втянуть в себя полчашки чая. — Кроме того, по заданию Бардышева и его жены, ещё один активный пособник Грибового вывез из России научные материалы, которые имеют стратегическое значение. Для обороноспособности страны. Нашей с вами страны. В Швеции этот товарищ попросил политического убежища. Чтобы скрыться от российских правоохранительных органов. Вот какую компанию вы, как говорится, пригрели у себя на даче, Анатолий Иванович и Татьяна Игоревна.

Мама закрыла глаза. Ей казалось, что с каждой фразой, извергавшейся изо рта Дорошенко, её головокружение набирает несколько дополнительных оборотов. Чтобы переплавить хотя бы малую долю отчаяния в ненависть, она представила, как встаёт с дивана, отбирает у Дорошенко чашку и выплёскивает остатки чая в его рыхловатое, не по возрасту серое лицо.

— К счастью, есть у нас и более внимательные граждане… — сообщил Дорошенко с интонацией, предполагавшей развитие темы, но называть более внимательных граждан не стал. — Бардышев и его жена будут задержаны сегодня вечером. Им будут предъявлены соответствующие обвинения. Задержание женщины, которую они прятали, – вопрос нескольких дней. Потом найдём и самого Грибового… — Он сделал очередную паузу. — И вы ничего не знали? Никак не догадывались об этой стороне жизни Бориса и Екатерины?

Папа беспомощно потряс головой. Посмотрел на маму. Та продолжала сидеть с закрытыми глазами, открыто надкусив губу и вжавшись в спинку дивана.

— Нет. Мы ничего не знали, — сказал папа.

Дорошенко сокрушённо причмокнул.

— Почему вы им помогали? Почему вы пустили их на свою дачу? Как они объяснили вам причину своего бегства из города?

— Они сказали, что хотят отдохнуть, — сказала мама почти шёпотом. — Что они в отпуске…

— И вам это не показалось подозрительным?

— Нет. Почему это должно…

— То есть вы совсем ничего не знали об их научных интересах?

— Ничего.

— И вы не знали, что они пользуются вами, чтобы получить информацию о вашей дочери?

— …Нет.

— И вам никогда-никогда не приходило в голову, что информация о вашей дочери может представлять интерес для государства?

— Мы… Никто… — Секунды две или три мама собиралась рассказать Дорошенко, как до появления Кати с Борей никому не было решительно никакого дела до их дочери, но вовремя поняла, что ей не хватит самообладания говорить без слёз и крика. — Нет.

— Вы без зазрения совести продали – я повторяю: продали вашу дочь Егору Веденееву, одному из лидеров тоталитарной секты Георгия Грибового, — обличительно загремел Дорошенко, выпрямляясь в кресле. — В течение нескольких лет вы имели тесные контакты с активными функционерами секты. Вы позволили им скрываться на вашей даче от органов охраны правопорядка. Вы сознательно хранили в тайне от общественности информацию о вашей дочери. Вы безответственно… Что?

— Ну так арестуйте нас, — повторно всхлипнула мама. — Арестуйте и дело с концом… Что вы… Что вам надо? Что вы от нас хотите? Мы не знаем никакого Грибового. Мы не члены… не входим ни в какие секретные общества. Что вы… Что вы шпыняете нас нашей дочерью? Вам бы пожить с такой дочерью! Вам бы пережить, что мы из-за неё пережили! Вам… Вы хоть понимаете… Чем вы нас пытаетесь пристыдить? Катя для нас как родная… Ближе родной… Какое нам дело до её научных интересов? У вас-то самих, — мама перестала даже пытаться контролировать себя, — какие у вашей конторы бандитской научные интересы? Что вы рыщете тут? Что за шито-крыто такое? Что вы тут городите нам про секретность, про обороноспособность? А? Что, я спрашиваю? Что вы будете, армию самоубийц из нашей Зины выращивать?

— Татьяна Игоревна!!! — пришёл в себя Дорошенко.

— Таня… — простонал папа – бледный, как бумага для принтера.

— Ладно, Вов, хорош, — сказали с порога комнаты.

Появление напарника Дорошенко, до того тактично скучавшего на кухне и всеми забытого, молниеносно разрядило обстановку. Папа снова начал дышать. Мама обмякла, облокотилась на ручку дивана и повернула голову к окну. Дорошенко медленно, словно преодолевая серьёзные сомнения, поднялся с кресла.

— Мы вас сегодня больше не будем тревожить, — обратился напарник к Зининому папе. — Но. Вообще, конечно. Дело серьёзное.

— Ну само собой, само собой, — подскочил папа.

Напарник одобрительно поджал губы, пропустил Дорошенко в прихожую и подождал, пока тот выйдет из квартиры.

— Эээ… Вы не уезжайте никуда, — обыденно сказал он напоследок. — Мы к вам зайдём ещё.

— Само собой! Само собой! — Папа с пониманием затряс плечами. — А когда зайдёте?

— А когда время придёт.

— А, ну само собой, само собой…

Время пришло почти месяц спустя, второго июля. В тот самый день, когда средства массовой российской информации сообщили, что член милитаризованной тоталитарной секты Георгия Грибового в упор застрелил митрополита Кутицкого и Коломенского Феофана.

ЧАСТЬ 4. ОБОСТРЕНИЕ

%d такие блоггеры, как: