Часть 2. Инкубационный период

Иллюстрация Натальи Ямщиковой

.

Машенька

 

Никита любил поговорить о своей оперативности, но в поисках Машеньки оперативность не проявила себя: Зина рассказала об инциденте в Таманской Швейцарии ещё в декабре, Братья слетали в посёлок Ильич сразу после Нового Года, точный старый адрес в Чехове был известен к православному Рождеству, а то, что Машенькина мама развелась с Машенькиным папой, нашла другого папу и переехала в дом, находившийся в семистах метрах от прежнего, почему-то выяснилось только под конец апреля.

— Я тебе объясню, почему, – бесстрастно сказал Жук, выслушав Никиту. – Я тебе охотно объясню, почему. Я не видел здесь никого из твоей кодлы, включая тебя, с двадцать третьего февраля, когда ты приехал сюда в офицерской фуражке и в жопу пьяный. Чтобы поздравить меня с праздником. Я в своё время тоже носил кирзовые сапоги на сборах, и я высоко оценил твоё внимание. Но с двадцать третьего февраля и до настоящего момента я звонил тебе пятьдесят девять раз, всё отмечено в аутлуке, дозвонился из них двенадцать, не был сброшен восемь – и каждый из этих восьми раз выслушивал невыносимо гнилые отмазы, как вы их называете. При этом ты должен лично приезжать и лично общаться со мной раз в неделю. Три месяца я терпел и не звонил Егору Дмитричу. Три месяца. Так что без обид, договорились?

— Договорились, – буркнул Никита. – В общем, короче, как я сказал. Контакт наладили. Третьего её привезём. Вместе с мамой.

— То есть как это «с мамой»? – опешил Жук.

— А куда нам маму девать? – возмутился Никита. – Она над ней чахнет как курица над яйцом, бля. «Бедная моя Машенька, солнышко моё несчастное…»

— Курица с яйцом носится, – автоматически поправил его Жук. – Чахнет Кащей над златом. С мамой сделайте что-нибудь. Что-нибудь безболезненное, я имею в виду. Безобидное. Объясните, что закрытая кремлёвская клиника. Заинтересовалась уникальным случаем. Конфеты купите. Или торт бисквитный. Понимаешь? Или Егор Дмитрич должен объяснить?

З-го мая была пятница, законодательно вставленная в длинные выходные. Машеньку привезли к полудню. Нервную маму оставили в Чехове, с конфетами «Юбилей» и бисквитным тортом. Помимо кондитерских изделий и корня «кремль-», успокоить её помог Машенькин отчим. Он долго тряс руки Братьям и сказал, чтобы там, в закрытой кремлёвской клинике, не торопились. Чтобы изучили всё как следует. Пусть Машенька послужит медицине. Мы готовы пойти на жертвы. На лице отчима при этом отражалась сбывающаяся мечта. Ему неоднократно снились сны, в которых Машенька покидала его двухкомнатную квартиру и навеки переезжала в интернат для умственно отсталых детей в отдалённом субъекте Российской Федерации.

Жук перенял Машеньку у Братьев на крыльце клиники и за руку провёл в свой кабинет. Выражение на лице девочки превзошло его ожидания. Вместо заледеневшего испуга-удивления он увидел полное отсутствие эмоций. Когда Машенька крутила глазами – чтобы смотреть в разные стороны – казалось, что она, по старой привычке, выполняет ритуал, давно утративший для неё смысл. В остальном её облик соответствовал полу и паспортному возрасту. Только ботинки, джинсы и кофточка смотрелись подозрительно гармонично для пятнадцати лет. Судя по всему, Машенька не принимала никакого участия в выборе своего гардероба.

В кабинете Жук усадил её на кушетку. Машенька принялась медленно тереть ладонью своё правое колено.

— Ты ушиблась? – спросил Жук.

Он согнулся над столом, поводил мышкой по прошлогоднему номеру Brain Research, запуская программу для аудиозаписи, и сел на табурет рядом с кушеткой. На его лице нарисовалось участие.

— Нет, – ответила Машенька.

— А почему ты трёшь коленку?

— Не знаю.

— Замечательно, – сказал Жук, увлечённо сцепляя пальцы. – Расскажи мне о себе.

Машенька равнодушно повернула глаза в его сторону и принялась тереть другую коленку.

— Меня зовут Мария, – ответила она. – Моя фамилия Тимохина.

— Сколько тебе лет?

— Мне пятнадцать лет.

— Ты учишься в школе?

— Номер два.

— В каком классе?

— В восьмом бэ.

— Ты уже второй раз в восьмом классе?

— Да… Дима Липецкий сейчас в девятом а. Он красивый, мне нравился в прошлом году. В восьмом а.

— Почему тебя оставили на второй год?

Машенька медленно покачала головой.

— Потому что ты плохо учишься?

— … Не знаю.

— У тебя есть любимые предметы в школе?

— Не знаю… У меня есть кот Борис. Рыжий. Очень большой, – на пару мгновений она перестала тереть коленки и показала размеры кота. – Самый большой кот во дворе… У него большие усы.

На слове «усы» в её голосе проскользнула первая неясная эмоция.

— Хороший кот, — признал Жук. – А для чего люди ходят в школу?

— На уроки.

— А для чего уроки? Для чего люди получают образование?

— … Это в университете, — Машенька заметно напряглась перед ответом.

— Что в университете?

— Там получают образование.

– Верно. А для чего его получают, ты не знаешь?

— Не знаю, – с готовностью отозвалась Машенька.

— Ага, – Жук хрустнул пальцами. – Маша, а вот скажи мне: как можно узнать, что человек врёт?

— Надо спросить, – ответила Машенька, не задумываясь.

— У кого спросить?

— … Не знаю.

— Хорошо, – просиял Жук. – Тогда, Маша, такой вопрос, с твоего позволения. Чем отличаются юноши от девушек?

— Они разные.

— Точно. А в чём разница?

— Они не носят юбки.

— Мальчики?

— Юноши. Только Катыкин, на Новый год. На огонёк… У них есть член.

— Есть, – согласился Жук. – А ведут юноши и девушки себя одинаково?

— Когда, – спросила Машенька без вопросительной интонации.

От потирания колен она перешла к потиранию кушетки.

— Когда? – Жука удивил сам факт вопроса с её стороны. – На уроках, например.

— Не знаю.

— На переменах?

— … Не знаю.

— На дискотеке?

— Я не хожу.

— Ага, – Жук понимающе кивнул, встал с табуретки и нашёл среди бумаг на столе список вопросов. Вопросы занимали полторы страницы формата А4.

— Я хочу есть, – сказала Машенька.

— Скоро будет обед, – пообещал Жук.

Он нажал кнопку на большом офисном телефоне, стоявшем на тумбочке. Послышалась далёкая радиомузыка, шаги и «да, Роман Романович».

— Вика, накрой, пожалуйста, в столовой. Через двадцать минут мы с девочкой придём обедать.

— Обедать? – гулко удивился голос Вики. – Есть? Перед анализами?

— Да. В данном случае не имеет значения. Накрой на троих. Эти ведь уехали уже?

— Да. Первое, второе и салат?

— И мороженое, – сказал Жук. Он оглянулся на Машеньку. – Маша, ты ведь любишь мороженое?

— С чем, — произнесла Машенька.

— С изюмом, – раздалось из телефона.

— Борис не ест мороженое. Я давала ему. На блюдечке.

— В общем, мороженое, – Жук отжал кнопку.

На его лицо легла внезапная тяжёлая мысль.

Ела Машенька молча и аккуратно. Доев мороженое, поднялась со стула и спросила, где можно помыть посуду. Вика хотела сказать, что не надо, она помоет сама, но Жук остановил её. Он показал Машеньке кухню и раковину. Все десять минут, пока она приносила со стола и мыла тарелки, чашки и столовые приборы, он непроницаемо следил за её действиями.

После обеда Машеньку привели в смотровую. Вика постелила на кушетку чистую простыню и полезла за инструментами для взятия мазков, но Жук остановил её и на этот раз. Вместо мазков и прочих формальностей он попросил Машеньку растянуться на кушетке и вколол ей слоновью дозу снотворного.

— Сходи пока проведай Зину, – сказал Жук Вике. – Я всё сам сделаю.

Вика пожала плечами и вышла.

Жук запер за ней дверь. Минуты три он задумчиво стоял посреди комнаты, морща лоб и почёсывая мочку уха. Мочки, а также раковины обоих ушей Жука давно стоило побрить.

Машенька умиротворённо сопела на кушетке. Её ноги были слегка согнуты и повёрнуты влево.

Постепенно Жук вышел из раздумья. Он достал набор сверкающих инструментов и сосудов, методично вымыл их над широкой овальной раковиной и разместил на столике рядом с кушеткой. Затем аккуратно раздел Машеньку. На полу под кушеткой выросла куча скомканной одежды, увенчанная трусиками с изображением черепашки в очках.

Жук тщательно осмотрел и ощупал тело девочки, четыре раза перевернув его в процессе. Тело было веснушчатым и подростковым, с ещё слабо выраженной грудью и острыми лопатками. На правом бедре сидело бледное родимое пятно величиной с пятирублёвую монету; низ живота был перечёркнут тонким выпуклым шрамом. Жук нашёл в компьютере отсканированную копию медицинской карты из чеховской поликлиники, в энный раз пробежал её глазами, но не увидел ничего, что могло бы объяснить присутствие шрама.

— Ну бог с тобой, – Жук нетерпеливо отмахнулся от компьютера.

Он достал из стола «Кэнон», поменял объектив, прикрепил вспышку и сделал тридцать два снимка разных частей тела Машеньки, для чего её пришлось ещё пару раз перевернуть. После этого наконец пришла очередь разложенных на столике инструментов. Жук надел перчатки, ввёл в левую руку Машеньки анестетик, взял пробу крови из вены и выцедил её в длинную пробирку, уже занятую до половины бесцветной жидкостью. Кровь красиво заклубилась. Жук полюбовался ею и вытянул вторую пробу, которую поместил в пустую пробирку поменьше. Бросив все три использованных шприца в ведро под раковиной, он взял скальпель и аккуратно срезал слой ткани толщиной около миллиметра с подушечки большого пальца Машеньки. Срезанный лоскут он стряхнул со скальпеля в маленькое прозрачное блюдце, также заполненное жидкостью.

Оставалось только перевязать обрезанный палец. Жук сделал это, снял перчатки, накрыл Машеньку покрывалом, откатил в сторону столик с инструментами и образцами, настучал полстраницы текста на компьютере и вышел, выключив за собой свет.

Ему ужасно хотелось курить.

На крыльце он столкнулся с коренастой женщиной в чёрных резиновых сапогах и забрызганном грязью белом халате.

— Роман Романыч! – воскликнула она.

— Дарья Васильевна, – произнёс Жук, с опаской осматривая непорочную белизну собственного халата. – Что стряслось?

— Я это, ничего такого, к Вике за деньгами на корм… Вам хотела только сказать, что Чушка заболела, кажется. Надо бы это, в общем, ветеринару её показать.

— Это которая из них Чушка? – Жук нахмурился и достал из американского почтового ящика слева от крыльца сигареты и зажигалку.

— Которая молоденькая самая, с мордочкой чёрной. В феврале её только купили. Не хочет ничего есть и всё першит горлышком. Два дня уже.

— Она в отдельном загоне у нас?

— В отдельном, в отдельном! Само же собой!

— Хорошо… Скажите сейчас Вике, пусть она отвезёт Чушку… К вам. Ветеринара к себе вызовете. Вам там дома у себя есть где её поставить?

— Нууу, в сараюхе я могу, на огороде, с курами вместе…

Жук кивнул, закуривая.

— Вы за ней посмотрите пока у себя, — сказал он. – Сюда можете не приезжать до десятого. Вот корм как раз привезут, и после этого отдыхайте. За свиньями пока поухаживает Зина.

— Ой да разве ж можно ж ей одной, Зине этой! – возмущённо замотала седеющей головой Дарья Васильевна. – Да чего мне отдыхать, да…

— Вам, небось, и картошку сажать, – настойчиво заметил Жук. – Отдохните. Мы Зине поможем, если понадобится. И это самое… Деньги за май те же будут. Отдохните, Дарья Васильевна.

Он выкурил две сигареты подряд, смакуя каждую затяжку и жмурясь на майском солнце. Ближе к концу второй сигареты Вика, Зина и Дарья Васильевна пронесли через двор клиники и погрузили в микроавтобус голосистого поросёнка с чёрной мордочкой. Все три женщины уехали вместе с поросёнком. Жук посмотрел на часы и прошёл в столовую. Он включил телевизор, сделал себе кофе и пятьдесят минут просидел в большом кожаном кресле, наслаждаясь покоем и чувством предвкушения.

Когда с улицы донёсся шум вернувшегося микроавтобуса, Жук выключил телевизор и направился в смотровую.

Положение тела Машеньки немного изменилось. Покрывало съехало набок, обнажив ногу и руку с обрезанным пальцем. Жук поправил покрывало. Включил микроскоп и проверил провод, соединявший его с компьютером. Соответствующая программа запустилась автоматически. Жук пощёлкал мышкой, приводя всё в рабочее состояние. Затем приготовил два предметных стекла. На первое он поместил каплю подкрашенной кровью жидкости из высокой пробирки. На второе лёг лоскут, выловленный из маленького блюдца.

Второе стёклышко почти не понадобилось. Через пару минут возни с рыхлыми чёрно-белыми изображениями разных участков капли Жук разглядел на экране искомое: скопление тёмных пятен на поверхности съёжившегося эритроцита. Пятна имели характерную веретенообразную форму.

Жук с трудом удержался от триумфального вопля. Для верности он заставил себя взглянуть на кусочек большого пальца. На первом же чётком снимке границы клеток были буквально очерчены вытянутыми ромбиками, а кое-где ромбики уже начали сливаться друг с другом и бледнеть.

Жук взлетел со стула и подскочил к офисному телефону на тумбочке.

— Вика! Вика! – позвал он, изо всех сил вжав кнопку. – Надевай халат и скорей сюда.

Вика прибежала спустя полторы минуты. Жук кивнул на экран компьютера и сказал «оно». Вика сказала «с ума сойти». Вместе они перенесли Машеньку в соседнюю комнату за серой металлической дверью. Там уложили на операционный стол. Пристегнули ремнями руки и ноги. Машенька начинала медленно приходить в себя: время от времени она слабо стонала и пыталась шевелиться. Вика наскоро остригла её длинные волосы на полотенце и выбежала обратно в смотровую, чтобы куда-нибудь их выбросить, а заодно включить камеры наблюдения под потолком операционной. Жук тем временем настроил энцефалограф и закрепил Машенькину голову.

Когда всё было готово, Машенька открыла глаза.

— Мне больно, – прошептала она.

— Лампу немножко отверни от её лица, – сказал Жук.

Вика повернула лампу.

— … Может, сначала усыпить её снова?

— Да ладно, чего уже, – Жук положил левую руку на лоб Машеньке. – Давай сюда наш кинжал.

Вика протянула ему длинный инструмент с керамической рукояткой, похожий на аристократическую версию шила. Жук взял его свободной рукой, примерился и по самую рукоятку вогнал под левую грудь Машеньки.

 

ДАЛЬШЕ