Часть 2. Инкубационный период

Иллюстрация Натальи Ямщиковой

Машенька

Никита любил поговорить о своей оперативности, но в поисках Машеньки оперативность себя не проявила: Зина рассказала об инциденте в Таманской Швейцарии ещё в декабре, Братья слетали в посёлок Ильич сразу после Нового Года, точный старый адрес в Чехове был известен к православному Рождеству, а то, что Машенькина мама развелась с Машенькиным папой, нашла другого папу и переехала в дом, находящийся в семистах метрах от прежнего, почему-то выяснилось только под конец апреля.

— Я тебе объясню, почему, — бесстрастно сказал Жук, выслушав Никиту. — Я тебе охотно объясню, почему. Я не видел здесь никого из твоей кодлы, включая тебя, с двадцать третьего февраля, когда ты приехал сюда в офицерской фуражке и в жопу пьяный. Чтобы поздравить меня с праздником. Я в своё время тоже носил кирзовые сапоги на сборах, и я высоко оценил твоё внимание. Но с двадцать третьего февраля и до настоящего момента я звонил тебе пятьдесят девять раз, всё отмечено в аутлуке, дозвонился из них двенадцать, не был сброшен восемь – и каждый из этих восьми раз выслушивал невыносимо гнилые отмазы, как вы их называете. При этом ты должен лично приезжать и лично общаться со мной раз в неделю. Три месяца я терпел и не звонил Егору Дмитричу. Три месяца. Так что без обид, договорились?

— Договорились, — буркнул Никита. — В общем, короче, как я сказал. Контакт наладили. Третьего её привезём. Вместе с мамой.

— То есть как это «с мамой»? — опешил Жук.

— А куда нам маму девать? — возмутился Никита. — Она над ней чахнет как курица над яйцом, бля. «Бедная моя Машенька, солнышко моё несчастное…»

— Курица с яйцом носится, — автоматически поправил его Жук. — Чахнет Кащей над златом. С мамой сделайте что-нибудь. Что-нибудь безболезненное, я имею в виду. Безобидное. Объясните, что закрытая кремлёвская клиника. Заинтересовалась уникальным случаем. Конфеты купите. Или торт бисквитный. Понимаешь? Или Егор Дмитрич должен объяснить?

Третьего мая была пятница, законодательно вставленная в длинные выходные. Машеньку привезли к полудню. Нервную маму оставили в Чехове, с конфетами «Юбилей» и бисквитным тортом. Помимо кондитерских изделий и корня «кремль-», успокоить её помог Машенькин отчим. Он долго тряс руки Братьям и сказал, чтобы там, в закрытой кремлёвской клинике, не торопились. Чтобы изучили всё как следует. Пусть Машенька послужит медицине. Мы готовы пойти на жертвы. На лице отчима при этом отражалась сбывающаяся мечта. Ему неоднократно снились сны, в которых Машенька покидала его двухкомнатную квартиру и навеки переезжала в интернат для умственно отсталых детей в отдалённом субъекте Российской Федерации.

Жук принял у Братьев Машеньку на крыльце клиники и за руку провёл в свой кабинет. Выражение на лице девочки превзошло его ожидания. Вместо заледеневшего испуга-удивления он увидел полное отсутствие эмоций. Когда Машенька крутила глазами – чтобы смотреть в разные стороны – казалось, что она, по старой привычке, выполняет ритуал, давно утративший для неё смысл. В остальном её облик соответствовал полу и паспортному возрасту. Только ботинки, джинсы и кофточка смотрелись подозрительно гармонично для пятнадцати лет. Судя по всему, Машенька не принимала никакого участия в выборе своего гардероба.

В кабинете Жук усадил её на кушетку. Машенька принялась медленно тереть ладонью своё правое колено.

— Ты ушиблась? — спросил Жук.

Он согнулся над столом, поводил мышкой по прошлогоднему номеру Brain Research, запуская программу для аудиозаписи, и сел на табурет рядом с кушеткой. На его лице нарисовалось участие.

— Нет, — ответила Машенька.

— А почему ты трёшь коленку?

— Не знаю.

— Замечательно, — сказал Жук, увлечённо сцепляя пальцы. — Расскажи мне о себе.

Машенька равнодушно повернула глаза в его сторону и принялась тереть другую коленку.

— Меня зовут Мария, — ответила она. – Моя фамилия Тимохина.

— Сколько тебе лет?

— Мне пятнадцать лет.

— Ты учишься в школе?

— Номер два.

— В каком классе?

— В восьмом бэ.

— Ты уже второй раз в восьмом классе?

— Да… Дима Липецкий сейчас в девятом «А». Он красивый, мне нравился в прошлом году. В восьмом а.

— Почему тебя оставили на второй год?

Машенька медленно покачала головой.

— Потому что ты плохо учишься?

— …Не знаю.

— У тебя есть любимые предметы в школе?

— Не знаю… У меня есть кот Борис. Рыжий. Очень большой. — На пару мгновений она перестала тереть коленки и показала размеры кота. — Самый большой кот во дворе… У него большие усы.

На слове «усы» в её голосе проскользнула первая неясная эмоция.

— Хороший кот, — признал Жук. — А для чего люди ходят в школу?

— На уроки.

— А для чего уроки? Для чего люди получают образование?

— …Это в университете. — Машенька заметно напряглась перед ответом.

— Что в университете?

— Там получают образование.

— Верно. А для чего его получают, ты не знаешь?

— Не знаю, — с готовностью отозвалась Машенька.

— Ага. — Жук хрустнул пальцами. — Маша, а вот скажи мне: как можно узнать, что человек врёт?

— Надо спросить, — ответила Машенька, не задумываясь.

— У кого спросить?

— …Не знаю.

— Хорошо, — просиял Жук. — Тогда, Маша, такой вопрос, с твоего позволения. Чем отличаются юноши от девушек?

— Они разные.

— Точно. А в чём разница?

— Они не носят юбки.

— Мальчики?

— Юноши. Только Катыкин, на Новый год. На огонёк… У них есть член.

— Есть, — согласился Жук. — А ведут юноши и девушки себя одинаково?

— Когда, — спросила Машенька без вопросительной интонации.

От потирания колен она перешла к потиранию кушетки.

— Когда? — Жука удивил сам факт вопроса с её стороны. — На уроках, например.

— Не знаю.

— На переменах?

— …Не знаю.

— На дискотеке?

— Я не хожу.

— Ага. — Жук понимающе кивнул, встал с табуретки и нашёл среди бумаг на столе список вопросов. Вопросы занимали полторы страницы формата А4.

— Я хочу есть, — сказала Машенька.

— Скоро будет обед, — пообещал Жук.

Он нажал кнопку на большом офисном телефоне, стоящем на тумбочке. Послышалась далёкая радиомузыка, шаги и «Да, Роман Романович».

— Вика, накрой, пожалуйста, в столовой. Через двадцать минут мы с девочкой придём обедать.

— Обедать? — гулко удивился голос Вики. — Есть? Перед анализами?

— Да. В данном случае не имеет значения. Накрой на троих. Эти ведь уехали уже?

— Да. Первое, второе и салат?

— И мороженое, — сказал Жук. Он оглянулся на Машеньку. — Маша, ты ведь любишь мороженое?

— С чем, — произнесла Машенька.

— С изюмом, — раздалось из телефона.

— Борис не ест мороженое. Я давала ему. На блюдечке.

— В общем, мороженое. — Жук отжал кнопку.

На его лицо легла внезапная тяжёлая мысль.

Ела Машенька молча и аккуратно. Доев мороженое, поднялась со стула и спросила, где можно помыть посуду. Вика хотела сказать, что не надо, она помоет сама, но Жук остановил её. Он показал Машеньке кухню и раковину. Все десять минут, пока она приносила со стола и мыла тарелки, чашки и столовые приборы, он непроницаемо следил за её действиями.

После обеда Машеньку привели в смотровую. Вика постелила на кушетку чистую простыню и полезла за инструментами для взятия мазков, но Жук остановил её и на этот раз. Вместо мазков и прочих формальностей он попросил Машеньку растянуться на кушетке и вколол ей слоновью дозу снотворного.

— Сходи пока проведай Зину, — сказал Жук Вике. — Я всё сам сделаю.

Вика пожала плечами и нехотя вышла.

Жук запер за ней дверь. Минуты три он задумчиво стоял посреди комнаты, морща лоб и почёсывая мочку уха. Мочки, а также раковины обоих ушей Жука давно стоило побрить.

Машенька умиротворённо сопела на кушетке. Её ноги были слегка согнуты и повёрнуты влево.

Постепенно Жук вышел из раздумья. Он достал набор сверкающих инструментов и сосудов, методично вымыл их над широкой овальной раковиной и разместил на столике рядом с кушеткой. Затем аккуратно раздел Машеньку. На полу под кушеткой выросла куча скомканной одежды, увенчанная трусиками с изображением черепашки в очках.

Жук тщательно осмотрел и ощупал тело девочки, четыре раза перевернув его в процессе. Тело было веснушчатым и подростковым, с ещё слабо выраженной грудью и острыми лопатками. На правом бедре сидело бледное родимое пятно величиной с пятирублёвую монету; низ живота был перечёркнут тонким выпуклым шрамом. Жук нашёл в компьютере отсканированную копию медицинской карты из чеховской поликлиники, в энный раз пробежал её глазами, но не увидел ничего, что могло бы объяснить присутствие шрама.

— Ну и бог с тобой. – Жук нетерпеливо отмахнулся от компьютера.

Он достал из стола «Кэнон», поменял объектив, прикрепил вспышку и сделал тридцать два снимка разных частей тела Машеньки, для чего её пришлось ещё пару раз перевернуть. После этого наконец пришла очередь разложенных на столике инструментов. Жук надел перчатки, ввёл в левую руку Машеньки анестетик, взял пробу крови из вены и выцедил её в длинную пробирку, уже занятую до половины бесцветной жидкостью. Кровь красиво заклубилась. Жук полюбовался ею и вытянул вторую пробу, которую поместил в пустую пробирку поменьше. Бросив все три использованных шприца в ведро под раковиной, он взял скальпель и аккуратно срезал слой ткани толщиной около миллиметра с подушечки большого пальца Машеньки. Срезанный лоскут он стряхнул со скальпеля в маленькое прозрачное блюдце, также заполненное жидкостью.

Оставалось только перевязать обрезанный палец. Жук сделал это, снял перчатки, накрыл Машеньку покрывалом, откатил в сторону столик с инструментами и образцами, настучал полстраницы текста на компьютере и вышел, выключив за собой свет.

Ему ужасно хотелось курить.

На крыльце он столкнулся с коренастой женщиной в чёрных резиновых сапогах и забрызганном грязью белом халате.

— Роман Романыч! — воскликнула она.

— Дарья Васильевна, — произнёс Жук, с опаской осматривая непорочную белизну собственного халата. — Что стряслось?

— Я это, ничего такого, к Вике за деньгами на корм… Вам хотела только сказать, что Чушка заболела, кажется. Надо бы это, в общем, ветеринару её показать.

— Это которая из них Чушка? — Жук нахмурился и достал из американского почтового ящика слева от крыльца сигареты и зажигалку.

— Которая молоденькая самая, с мордочкой чёрной. В феврале её только купили. Не хочет ничего есть и всё першит горлышком. Два дня уже.

— Она в отдельном загоне у нас?

— В отдельном, в отдельном! Само же собой!

— Хорошо… Скажите сейчас Вике, пусть она отвезёт Чушку… К вам. Ветеринара к себе вызовете. Вам там дома у себя есть где её поставить?

— Нууу, в сараюхе я могу, на огороде, с курами вместе…

Жук кивнул, закуривая.

— Вы за ней посмотрите пока у себя, — сказал он. — Сюда можете не приезжать до десятого. Вот корм как раз привезут, и после этого отдыхайте. За свиньями пока поухаживает Зина.

— Ой да разве ж можно ж ей одной, Зине этой! — возмущённо замотала седеющей головой Дарья Васильевна. — Да чего мне отдыхать, да…

— Вам, небось, и картошку сажать, — настойчиво заметил Жук. — Отдохните. Мы Зине поможем, если понадобится. И это самое… Деньги за май те же будут. Отдохните, Дарья Васильевна.

Он выкурил две сигареты подряд, смакуя каждую затяжку и жмурясь на майском солнце. Ближе к концу второй сигареты Вика, Зина и Дарья Васильевна пронесли через двор клиники и погрузили в микроавтобус голосистого поросёнка с чёрной мордочкой. Все три женщины уехали вместе с поросёнком. Жук посмотрел на часы и прошёл в столовую. Он включил телевизор, сделал себе кофе и пятьдесят минут просидел в большом кожаном кресле, наслаждаясь покоем и чувством предвкушения.

Когда с улицы донёсся шум вернувшегося микроавтобуса, Жук выключил телевизор и направился в смотровую.

Положение тела Машеньки немного изменилось. Покрывало съехало набок, обнажив ногу и руку с обрезанным пальцем. Жук поправил покрывало. Включил микроскоп и проверил провод, который соединял микроскоп с компьютером. Соответствующая программа запустилась автоматически. Жук пощёлкал мышкой, приводя всё в рабочее состояние. Затем приготовил два предметных стекла. На первое он поместил каплю подкрашенной кровью жидкости из высокой пробирки. На второе лёг лоскут, выловленный из маленького блюдца.

Второе стёклышко почти не понадобилось. Через пару минут возни с рыхлыми чёрно-белыми изображениями разных участков капли Жук разглядел на экране искомое: скопление тёмных пятен на поверхности съёжившегося эритроцита. Пятна имели характерную веретенообразную форму.

Жук с трудом удержался от триумфального вопля. Для верности он заставил себя взглянуть на кусочек большого пальца Машеньки. На первом же чётком снимке границы клеток были буквально очерчены вытянутыми ромбиками, а кое-где ромбики уже начали сливаться друг с другом и бледнеть.

Жук взлетел со стула и подскочил к офисному телефону на тумбочке.

— Вика! Вика! — позвал он, изо всех сил вжав кнопку. — Надевай халат и скорей сюда.

Вика прибежала спустя полторы минуты. Жук кивнул на экран компьютера и сказал: «Оно». Вика сказала: «С ума сойти». Вместе они перенесли Машеньку в соседнюю комнату за серой металлической дверью. Там уложили на операционный стол. Пристегнули ремнями руки и ноги. Машенька начинала медленно приходить в себя; время от времени она слабо стонала и пыталась шевелиться. Вика наскоро остригла её длинные волосы на полотенце и выбежала обратно в смотровую, чтобы куда-нибудь их выбросить, а заодно включить камеры наблюдения под потолком операционной. Жук тем временем настроил энцефалограф и закрепил Машенькину голову.

Когда всё было готово, Машенька открыла глаза.

— Мне больно, — прошептала она.

— Лампу немножко отверни от её лица, — сказал Жук.

Вика повернула лампу.

— …Может, сначала усыпить её снова?

— Да ладно, чего уже. — Жук положил левую руку на лоб Машеньке. — Давай уже сюда наш кинжал.

Вика протянула ему длинный инструмент с керамической рукояткой, похожий на аристократическую версию шила. Жук взял его свободной рукой, примерился и по самую рукоятку вогнал под левую грудь Машеньки.

Инкубационный период. Никита и высшие сущности

Никита, подобно Амели Пулен с Монмартра, имел в жизни свои маленькие радости. Ему нравилось смотреть, как прорастает луковица, поставленная в баночку с водой. Ему нравилось заезжать домой в середине дня и там, на кухне, слушая Лав-Радио, делать себе два бутерброда из батона с изюмом и дешёвой варёной колбасы, которые запивались сладким чаем из большой (0,6 л.) кружки. Он любил набирать комбинацию из нулей и звёздочек на мобильнике и слушать, как смонтированный женский голос говорит: «На вашем счёте осталось тридцать долларов семьдесят четыре цента». Зимой он получал огромное удовольствие по утрам, очищая стёкла машины от инея и попыхивая зажатой в зубах сигаретой.

Наиболее изощрённой и нечастой радостью Никиты было услышать в жаркий день от кого-нибудь малознакомого: «Ну и жарища – Ташкент просто!» Если такое случалось, Никита снисходительно замечал, что хилая московская жара даже рядом не лежала с температурным беспределом, который каждое лето творится в Ташкенте.

Никите нравилось быть специалистом по Ташкенту. В 85-ом году его папу отправили туда прямо из ГДР, вместе с семьёй и понижением оклада. Звание, впрочем, понижать не стали. Почти до самого конца Советского Союза Никита жил в одном из более приличных домов на улице Хорезмской и ходил в полтинник, то есть школу №50. Она была одной из наиболее русских в Узбекской ССР. «С низким процентом узкоглазия», — удовлетворённо острил папа. «Чучмеклос!» — демонстрировал папа знание немецкой морфологии. Папа происходил из нордической Вологодской области.

В школе Никита, тем не менее, дружил с Вовчиком – лишь наполовину нордическим сыном русского инженера и узбекской учительницы. С Вовчиком Никита ходил на самбо, пил свою первую водку, курил первый план, ненавидел классную руководительницу Софью Исааковну, говорил о девочках. Один раз ездил с ним на Каспийское море. После того, как семья Никиты переехала в Рязань, они с Вовчиком даже переписывались несколько лет.

В Рязани Никита прошёл через военное училище. За училищем последовала короткая, но памятная десантно-командная карьера. В ходе этой карьеры он потерял связь с Вовчиком.

Связь неожиданно восстановилась в тот момент, когда Вика с Машенькой и гостинцами скрылись в подъезде многоквартирного дома в г. Чехов. Никита как раз опустил стекло, закурил и взял в руку телефон, чтобы получить порцию невинного удовольствия.

Удовольствие не состоялось. Телефон зазвонил сам. Номер был московским и незнакомым.

— Алё, — рявкнул Никита.

— Алло, алло! — воскликнул Вовчик. — Кит, это я, Володя! Вовчик! Из Ташкента! Из полтинника! Я в Москве!

— Вовчик!!! Мать твою за ногу! ЗдорОво! — Никита просиял и тут же снова погас. — Ты где мой номер взял?

— У жены твоей, где же ещё? Я твоим родителям в Рязань сначала позвонил, ну, то есть маме твоей. Я – прими соболезнования – в смысле, насчёт отца…

— Да ладно. Давнее дело.

— Твоя мама мне домашний ваш дала телефон, я позвонил. Как её зовут, жену-то твою? Не спросил как-то…

— Ира её зовут.

— Ира! Красивое имя, женское! В смысле, женственное! С прекрасной энергетикой! Доооолго её упрашивал, чтоб она мне номер твоего мобильного дала. Минут десять. Всё: «Я ему передаааам, он вам перезвониииит». Всю нашу с тобой молодость ей пересказал! Чтобы в доверие войти. Таинственный ты стал! Серьёзный!

— Время такое, — сухо сказал Никита.

— Дааа, время, это да… Встретиться-то можно с тобой, Кит? Я ведь в Москве…

— Чего ты делаешь? В Москве?

— Яааа… По общественно значимой деятельности… Тут, понимаешь, такой есть человек, он из Ташкента тоже, у него такая потрясающая миссия… Да я те всё расскажу при встрече! Ты закачаешься!

— Ну-ну, — выдохнул дым Никита. — Уже боюсь. Послезавтра ты будешь ещё? В Москве?

— Конечно! Пока тут есть деятельность, буду! В обозримом будущем буду!

— Ты даёшь. Деятель! — поморщился Никита. — Хорошо. Послезавтра тогда. Ты приткнулся где?

— У друзей! Единомышленников!

В конце концов Никита без энтузиазма сказал Вовчику, что подберёт его у метро. На этом разговор закончился.

До возвращения Вики Никиту грызли сомнения. Он даже так и не проверил, сколько долларов и центов у него на его счёте. Что-то в голосе и репликах друга юности совершенно не вязалось с образом из Никитиной памяти. Никита помнил Вовчика нормальным пацаном. Тот нормальный пацан не проявлял склонностей к общественно значимой деятельности и не потрясался миссиями. И вообще, тот Вовчик говорил совсем не так. Если бы в активный словарный запас Никиты входили слова «интонация», «чрезмерный» и «экспрессивный», он бы подумал, что интонации в речи нового Вовчика носили чрезмерно экспрессивный характер.

— Чего-то он как пидор какой-то стал разговаривать, — сказал в тот вечер Никита в разговоре с женой Ирой.

До вечера, однако, ещё надо было дождаться Вики и отвезти её обратно в клинику. Вика Никиту раздражала. Когда она наконец вышла из Машенькиного дома и уселась в машину прямо справа от него, он перестал ломать голову над переменами в голосе Вовчика.

— Пристегнуться не забудьте, — недружелюбно сказал он, заводя машину. — Ну, как всё прошло?

Вика послушно пристегнулась.

— Неплохо, — сказала она. — Мама была очень рада. Благодарила. Вопросов задавала много. Я сказала ей про операцию. Что сделали операцию, что возможно улучшение… Что не будем выпускать из виду… Она всё спрашивала, неужели не надо денег платить. И почему не надо. Я объяснила ей, что уникальные случаи всегда на госфинансировании… А отчима не было дома. Ничего, если я закурю?

— Пожалуйста, — сказал Никита.

Пока Вика курила, он разрывался между неприязнью к ней и любопытством. На выезде из Чехова любопытство победило.

— А что девочка? Она правда это – воскресла?

— Правда, — не сразу ответила Вика. — Хочется надеяться, что ни с кем, кроме меня, вы это обсуждать не собираетесь.

— Обижаете, — пожалел о своём вопросе Никита. — Я свои инструкции знаю. Не в своё дело нос не сую. Любопытно просто.

— Я понимаю.

Остаток пути до клиники ехали в молчании.

***

Двое суток спустя, в 19:25, Никита вышел из машины в окрестностях станции метро «Пролетарская» и через три минуты ходьбы безошибочно определил друга юности в долговязой фигуре рядом с газетным киоском. Вовчик имел на себе кроссовки, мешковатые джинсы и заправленную в джинсы футболку с надписью LOVE IS ALL IT TAKES. На его плече висела потрёпанная сумка из коричневой кожи. Пепельные отцовские волосы немного поредели, но были по-прежнему тщательно зачёсаны на прямой пробор. Узкие глаза, как и двенадцать лет назад, смотрели сквозь очки в металлической оправе.

В целом, внешний вид Вовчика слегка успокоил Никиту.

— Вовчик! — сказал он, сердечно обнимая и похлопывая друга юности. — Рад тебя видеть. Извини, припозднился. Машина, то да сё…

— Да брось, Кит! — запротестовал Вовчик. — Всё происходит по плану. Я позанимался пока духовной практикой. Очень рад, что мы с тобой встретились!

При упоминании духовной практики Никита сделал шаг назад и невольно огляделся. Вечерние люди нестройной колонной выходили из метро. Девочка старшего школьного возраста извлекала деньги из вышитой бисером сумочки и покупала журнал Cosmopolitan. За ней отрешённо стояли ещё несколько покупателей периодики. Июльское солнце собиралось закатиться. Никто не подслушивал их разговор и не хихикал в кулак.

— Эээээ, — сказал Никита. — Ну, пойдём что-ли посидим где…

— Пойдём! — закивал Вовчик. — Столько лет не виделись! Поговорим!

— Ага, — сказал Никита.

В заведении «Золотой Улугбек», которое Никита выбрал для встречи с другом юности, стоял полумрак, курились кальяны и подавались блюда национальной кухни. Раздавалась соответствующая музыка. Вовчик долго вертел головой, принюхивался и восхищённо цокал языком.

— Потрясающе! — заявил он, получив меню от рыжеволосой девушки в тюбетейке. — Аутентично здесь. Аура хорошая.

— Ага, — подтвердил Никита. — Ты чего будешь? Я угощаю.

— Не знаю даже… Глаза прямо разбегаются… — Вовчик несколько раз пролистал меню туда и обратно. — Нууу, можно мне машхурду на первое? А на второе эту, баранину с лапшой…

— Мне то же самое, — сказал Никита

Официантка сделала несколько росчерков карандашом.

— Что желаете пить? — спросила она.

— А можно мне сока гранатового, два стакана? — мгновенно определился Вовчик. — И один чтобы сразу? Знаешь, Кит, я ведь теперь ни капли спиртного в рот не беру. Вообще.

— Ни хрена себе, — сказал Никита исподлобья. — Мне тоже сок, девушка.

— И ты не пьёшь? — захлопал глазами Вовчик.

— Я за рулём.

После этой фразы Никита погрузился в ожидание еды. Он ждал молча и глядя в сторону, на оживлённые трапезы за другими столиками. Вовчик нетерпеливо ёрзал на стуле и постукивал разложенными перед ним приборами. Музыка продолжала звучать.

Через десять минут принесли первое. Вовчик с облегчением схватился за ложку, наполнил её, отправил в рот и тут же выплюнул всё обратно.

— Ууууууффф, горячо!!! Сссссс!!!

— Еду обычно горячей подают, Вовчик, — напомнил Никита.

— Да, чего-то я – ссссс – стормозил… — Вовчик замахал рукой перед раскрытым ртом.

Почувствовав, что лёд растоплен, он спросил Никиту о роде его нынешней деятельности. Никита сначала ответил уклончиво. Потом подумал и сказал, что работает личным шофёром большого человека. Глаза Вовчика загорелись. Он подмигнул Никите и предположил, что имя большого человека, конечно же, секрет. Никита охотно подтвердил это. Его снова посетила надежда, что крыша у друга юности всё-таки съехала не до конца. Он разговорился и вкратце описал Вовчику основные вехи своей военной карьеры. Вовчик слушал с видимым интересом. Смеялся в нужных местах. Однако когда принесли второе и Никита прервался, Вовчик задумчиво закусил губу, посмотрел Никите в глаза и спросил, гармонична ли его жизнь.

Никита прожевал то, что находилось во рту, и заявил, что его жизнь в полном порядке.

— Это хорошо, это хорошо… — заморгал Вовчик. — А твой большой человек, он чем занимается?

— Бабки зашибает, — сказал Никита.

— Большие, наверно, да? Влиятельный человек?

Никита решил сменить тему разговора.

— Влиятельный, — отрезал он. — Лучше ты мне расскажи, как сам? Чем занимался? Закончил ты тогда эту – прикладную математику свою? Или что ты там учил?

— …Это важно – достучаться до влиятельных людей, — не обратил внимания Вовчик. — Мы с соратниками вчера как раз говорили об этом. Георгий сам говорил об этом. На последней встрече. Ты ведь о нём ещё не знаешь, Кит?

— О ком?

— О Георгии Грибовом! — Вовчик окончательно положил на стол вилку и нож и наклонился к Никите. — Он тоже из Ташкента. На моём факультете учился. Даже специальность та же у него. — Вовчик гордо улыбнулся. — Механика… Он уже тогда был гением. Самый выдающийся мозг нашего времени, можешь мне поверить! Ещё с восемьдесят седьмого года он координатор на Земле, от высших сущностей. Вначале он на узбекское правительство работал. Обеспечивал безопасность правительственных самолётов. По технологии ментального блокирования. Ну, экстрасенсорика, короче. Потом он понял, что миссию откладывать больше нельзя. Потому что человечество стоит на краю гибели, а духовный потенциал не реализуется никак… Короче, Георгий хочет уберечь людей от их негативного воздействия на себя. И на другие объекты внешнего мира. Он работу написал: «О спасении и гармоничном развитии». Это главная книга после Библии, можешь мне поверить!

Никита меланхолично ел свою лапшу с бараниной.

— Кит, это всё абсолютно серьёзно, абсолютно! — продолжал Вовчик. — Георгий уже несколько лет в Москве. Он с правительством сотрудничает, на самом высшем уровне. Он читал лекции в МЧС, по мониторингу катаклизмов. Да чего там говорить! Член пяти научных академий! Министерство культуры уже фильм снимает про его миссию. Скоро все о нём узнают… Я вот тоже сначала был пещерный человек, без надежды и веры. Но повезло – попал на семинар Георгия, когда в Екатеринбурге жил. Хотел заплатить за билет, но там бесплатно пускали. Я с непривычки не всё сразу понял, конечно – манера говорить у Георгия такая, надо привыкнуть, да. Но уяснил самое основное. Шарики у меня активно крутились… — Вовчик продемонстрировал пальцем кручение шариков в своей голове. — Я, домой когда пришёл, сразу попробовал его метод динамики взаимодействия души, духа и сознания. Результаты обалденные! Обалденные, Кит! Со второго раза уже появилось ощущение жара во всей верхней части тела. В голове прояснилось. Внутренним глазом увидел свет Создателя, серебристо-салатовый такой… Чувствовалось покалывание в затылке. Чувствовалось, как сердечная чакра открывается. Если сразу много людей в разных концах мира работают по этой методике, опасность глобальной катастрофы уменьшается в разы! В разы! — Вовчик сделал глоток гранатового сока и облизал губы. — Здесь Георгий в «Космосе» проводит регулярные семинары. Там собирается весь цвет интеллигенции со всего мира, можешь мне поверить!

— Типа тебя? — не выдержал Никита.

— Да что там я.— Вовчик махнул рукой. — Я просто рядовой участник великого движения… Там, кроме меня, такие люди! Столько! Поток уже не остановить. Скоро массово у человечества начнётся осознание своего высшего я. Все сакральные знания, которые на уровне души у нас хранятся, начнут распаковываться. Технологии Георгия уже сейчас позволяют каждому управлять событийностью. Высшие сущности приходят на помощь. Нужно только выучить простой числовой ряд, 9175854171, я тебе потом на бумажке напишу. Но самое главное – в это трудно поверить, но есть неопровержимые свидетельства, всё задокументировано! – самое главное, эти технологии позволяют воскрешать из мёртвых! Когда Георгий станет президентом России, смерть на всей территории страны станет полным анархизмом!

— Из мёртвых? — замер Никита. — Воскрешать?

— Да! — почти лёг на стол Вовчик. — Как Христос. Только массово.

Он был так удовлетворён произведённым эффектом, что заметил свою лапшу с бараниной и принялся есть. Никита, напротив, сложил приборы в тарелку и пару минут озабоченно морщил лоб. Несколько раз он посмотрел на часы.

— Слушай, Вовчик, — решился он наконец. — Я тут тоже знаю одно место, где людей воскрешают.

— Правда?!? — взорвался Вовчик. — По технологиям Георгия Грибового?!?

— Да не ори ты так, бля… Да, по технологиям. Могу тебя свозить туда. Если хочешь.

— О чём разговор! Хочу, конечно! Когда?

— Прямо сейчас.

Вовчик замялся.

— Блин. Я обещал единомышленникам, что сегодня вечером с их таксой погуляю… И половики вытрясу… Неудобно перед людьми… Они меня приютили здесь…

— Тебе что, такса важней или воскрешение из мёртвых? — Никита сделал каменное лицо. — Я тебе без базара говорю: там воскрешают. У меня специальный допуск есть на объект. Но даже с ним не всегда можно попасть. Только два раза в месяц можно. В особые дни. Ну? Поедешь?

После некоторой внутренней борьбы Вовчик согласился.

— Я те гарантирую, ты не пожалеешь, — одобрительно кивнул Никита. — Щас, я выйду, позвоню им туда. Чтобы пропустили нас. Ты расплатись пока.

Он оставил Вовчику несколько купюр и вышел на улицу.

Жук ответил после третьего гудка. В его голосе звенело раздражение. Никита напрягся и вежливо извинился за беспокойство.

— Роман Романыч, вы тут недавно, помните, рассказывали, что эти… Что заражённые тупеют резко… Что надо будет искать случаи… Да нет, я так, краем уха только, обижаете, честное слово… Так я чего звоню. Встретился тут с дружком старым, двенадцать лет не виделись. Начали с ним говорить, а его как подменили просто. Отупел по полной программе. Невооружённым глазом видно… Вы сейчас там или в Москве?.. Я подумал, может, привезти его стоит… Вы его посмотрите… Мне не трудно, могу прямо сейчас… Да? Ну, тогда… Да, отлично, тогда везу… Где-то полпервого буду тогда, ждите. До свиданья.

После разговора с Жуком Никита проверил остаток на счёте. Потом позвонил жене Ире. Выслушав неизбежное и выругавшись, он убрал телефон, заглянул в ресторан и громко позвал Вовчика на выход.

Инкубационный период. Егор Дмитриевич

В молодости Егор Дмитриевич увлекался альпинизмом. Свою первую девушку он покорил ранней бородой и хриплым исполнением песен из кинофильма «Вертикаль». Год спустя ему покорилась и первая серьёзная вершина. Молодой Егор Дмитриевич забрался на Казбек.

В команде, кроме него, была та самая покорённая девушка (Лида), друг детства Стёпка и специалист Антон. Ещё трое человек удовлетворённо остались на высоте 2400 метров, среди цветов и минеральных источников.

От минеральных источников и до последних ночёвок шли по графику. Потом график не выдержал. Восемьсот с лишним метров от ночёвок до вершины преодолели только с третьей попытки. Без Стёпки. Он дико раскашлялся накануне и едва держался на ногах. Когда они уходили на восхождение утром третьего дня, Стёпка провожал их взглядом из палатки, дожёвывая утреннюю порцию колбасы. Во взгляде читались зависть и облегчение.

Утро было солнечное, с лёгким ветром. Быстро вернулся энтузиазм, подмоченный двухдневной непогодой. Более опытный Антон шёл впереди; Лида в середине; молодой Егор Дмитриевич, позабывший про головную боль и мокрые рейтузы, замыкал. К одиннадцати без особых затруднений вышли на седловину, а в начале третьего, после финального рывка по перилам, стояли на вершине.

Антон достал фотоаппарат. Егор Дмитриевич и Лида поцеловались под щёлканье затвора и несколько минут очарованно топтались и крутились на площадке. Вокруг, под щедрым майским солнцем, расстилалось всё, ради чего стоило трястись в поезде Ленинград – Кисловодск, тащить в гору 30-килограммовый рюкзак и три ночи подряд ночевать в непросыхающей одежде на куцей неровной площадке.

Уже в начале спуска стало ясно, что ветер снова усиливается. Со стороны Грузии с неожиданной скоростью подошёл новый фронт облаков. Под конец сложного отрезка, когда склон только-только стал выполаживаться, видимость резко ухудшилась. Поднявшаяся снежная крупа забивала очки. Боясь потерять направление спуска, Антон заторопился вниз. Буквально через несколько шагов он сорвался в трещину и повис на верёвке; Лиде и Егору Дмитриевичу едва удалось не свалиться вслед за ним. Через час нечеловеческих усилий они вытащили Антона обратно на склон.

Чтобы продолжить спуск, почти наугад взяли вправо и успешно сползли ещё на несколько десятков метров. Тут в трещину едва не угодила Лида. Солнце давно исчезло. Ветер становился всё плотней. Сбившись в клубок и покричав друг на друга, они решили попытаться найти укрытие и подождать, пока ветер хотя бы немного стихнет.

Вскоре удалось нашарить подходящую выемку в склоне и дружно втиснуться в неё – как оказалось, на весь вечер и всю ночь. Заснуть сумела только Люда. Антон и Егор Дмитриевич сжимали её спинами, ели снег и время от времени аккуратно мочились в него. Антон шёпотом материл синоптиков. Егор Дмитриевич замечал в ответ, что долгосрочные прогнозы нередко расходятся с действительностью и что не ему, Егору, было жаль денег на рацию.

В полдень следующего дня, издевательски ясного и спокойного, они спустились к своей палатке. Стёпки рядом с палаткой не было. Они принялись звать его. В конце концов все охрипли от крика, но Стёпка не отвечал. Он лежал на выступе тридцатью метрами ниже, с проломанной головой и поджатыми руками и ногами. Его штаны были расстёгнуты и приспущены.

Спускаться вместе с трупом оказалось ещё трудней, чем они думали. Хорошо, на полпути к метеостанции они наткнулись на группу здоровенных парней из Пятигорска. «Негоже тащить вниз того, кто погиб в горах», — сказали парни, неодобрительно качая скуластыми головами. «Надо было оставить на высоте». Двое пятигорцев, тем не менее, вызвались помочь.

Лида всхлипывала, почти не переставая. Антон серьёзным голосом разговаривал с пятигорцами. Молодой Егор Дмитриевич молчал. Он был в шоке.

Шок оттаял при встрече с теми, кто ждал их возвращения на высоте 2400 м. – среди цветов и источников, с живописным видом на снежную вершину Казбека.

К вершине, в придачу ко всему, прицепилось белое облачко.

— Как будто печку там кто-то топит, — сказал один из пятигорцев, щурясь из-под ладони.

Молодой Егор Дмитриевич не увидел сходства с печкой. Он перевёл взгляд обратно на тело Стёпки, завёрнутое в палатку. Теперь, когда шок исчез, он почувствовал тошнотворную, удушливую неизбежность собственной смерти. Ему казалось, что раньше он был здоров и потенциально бессмертен. Теперь же кто-то тихой сапой впрыснул ему в кровь яд. Теперь кто-то медленно, но верно работал над тем, чтобы свести его в могилу. От этого чувства, смешанного с голодом и усталостью, у Егора Дмитриевича дрожали ноги.

***

— В общем, азарт пошёл на убыль, — подытожил Егор Дмитриевич. — Что, в общем-то, нехарактерно. Исключение из правил, можно смело сказать. Есть у меня знакомый, с тех же времён… На втором его восхождении пять человек из группы свалились в пропасть. По оплошности, по невероятно глупой оплошности. Он остался, и ещё один парень. Спустились с горем пополам… Так этот мой знакомый – он до сих пор в горы ходит. На Пике Коммунизма был. В Гималаях был. В сентябре куда-то опять ездил. Вы, Роман Романыч, сами никогда горами не увлекались, нет?

Жук помотал головой. Его пальцы нетерпеливо постукивали по тонкой папке, лежавшей у него на коленях. Глаза смотрели на террариум с маленькой черепахой. Черепаха медленно вертела головой в мерцающем фиолетовом свете, среди дизайнерских полок с книгами. Полки простирались за пределы взгляда Жука. Они были сделаны из металла и усажены маленькими лампами. Кое-где между книгами стояли кактусы. Каждый кактус подсвечивался своей собственной лампой. Жук чувствовал себя крайне неуютно среди всего этого.

Егор Дмитриевич, между тем, усмехнулся.

— Мне бы теперь в самый раз сказать: «А знаете, Роман Романыч, я ведь не зря сел вам на уши с этой историей».

— …Да я уж понял, что не зря. В третий раз рассказываете.

— Не может быть, — угас Егор Дмитриевич. — А я думал, вам я ещё не…

— Во время осмотра на Газгольдерной – первый раз. Когда привезли и застрелили Зину – второй. Но это ничего. История хорошая. Поучительная.

— Феноменальная у вас память, — поморщился Егор Дмитриевич.

Жук промолчал.

Экран домашнего кинотеатра показывал заставку с рыбками и водорослями.

— Хорошо, — сказал Егор Дмитриевич. — Давайте начнём.

Жук кивнул и протянул ему папку.

— Тут, в принципе, всё написано. Несколько снимков я тоже положил. Вы посмотрите потом без спешки. На досуге… — Жук стукнул пальцем по пробелу. На экране появилась выцветшая фотография девочки младшего школьного возраста с октябрятским значком на груди. — В любом случае, суть дела я сейчас изложу. В общих чертах. На сегодняшний день. Сначала эмоциональную часть, потом всю фактическую.

— Ооо, есть эмоциональная часть? — Егор Дмитриевич захлопнул папку и положил её на кофейный столик.

— Есть. Лично у меня. Откровение за откровение, если хотите. Неизбежность смерти и прочее – это меня, конечно, давно не пробирает. Род деятельности не тот. Меня… Меня, Егор Дмитриевич, стала терзать неадекватность. Я не говорю сейчас о технической неадекватности, о ней я потом скажу. И даже не о профессиональной неадекватности. Которая дело поправимое, теоретически… Я говорю именно про себя как конкретную персону. Я, если выражаться громко, чувствую свою личную несоразмерность тому, чем я здесь, благодаря вам, занимаюсь. Эээ, благодаря вам и случаю. Что всё это, скажем так, незаконно – это меня мало волнует. Об этом мы уже говорили неоднократно… По-настоящему меня беспокоит, что не тот масштаб личности у меня.

— Опять вы прибедняетесь, — осклабился Егор Дмитриевич.

— …Не только у меня не тот масштаб. У вас тоже не тот. Не хочу вас обидеть. Мы с вами втихую копаемся… У нас в руках… К нам в руки попало нечто, которое ставит на уши столько всего – столько, что я уже со счёта сбился. Перестал вести учёт. Сейчас увидите. Вот в чём мы с вами копаемся. При спорадическом участии Никиты и прочих братьев. У меня есть предложение в этой связи. Но я его в конце изложу. В конце наглядней будет.

— Эмоций больше нет?

Жук помассировал пальцами веки и проигнорировал вопрос Егора Дмитриевича.

— Зина. С её историей вы знакомы. Семьдесят восьмого года рождения. В июле ей исполнится двадцать пять. С девяносто четвёртого по две тысячи второй год Зина двенадцать раз переживала физическую смерть. Вы были свидетелем восьмой. За первые пять смертей стопроцентно ручаться не могу, но, скорее всего, все они действительно имели место. Что касается остальных, то в шести случаях факт смерти был зафиксирован лично мной, и в одном – квалифицированным медицинским работником. В тех шести случаях, которые констатировал я, факт смерти не вызывает абсолютно никаких сомнений. Зина действительно умирает. Что это значит. Отсутствует дыхание и сердцебиение. Полное электрическое молчание коры головного мозга, в том числе при продолжительной стимуляции звуковыми, слуховыми и болевыми раздражителями. Полное отсутствие мозгового кровообращения. Начинается аутолиз. Грубо говоря, тело начинает само себя переваривать. Начинается интенсивное размножение бактерий, находящихся в теле. Кожа последовательно приобретает голубоватый, затем зеленоватый оттенок. Разрушаются кровеносные сосуды. В течение первых тридцати часов с момента выпадения функций мозга отличия от любого другого мёртвого тела пренебрежительно малы…

Жук закрыл выцветшую фотографию и прогнал по экрану несколько снимков мёртвой Зины на операционном столе.

— Пять часов после смерти. Десять часов. Двадцать. Тридцать. Картина резко меняется в начале тридцать первого часа. Как будто кто-то дёргает рубильник и выключает процесс разложения. Ферменты, занятые в аутолизе, стремительно распадаются. Буквально за несколько минут, за пять с половиной, гибнут абсолютно все бактерии, находящиеся внутри тела и на его поверхности. Абсолютно все, повторяю. Тело становится мёртвым в такой степени, в какой не мертвы даже булыжники в вашем японском саду. Любые новые микроорганизмы, попадающие на поверхность тела, погибают в течение нескольких секунд. Кожа утрачивает трупный оттенок и начинает бледнеть. На тридцать втором часу начинается… Посмотрите на эти фотографии. Сорок часов с момента смерти. Лицо одутловатое. Кожа крайне бледная. Но, в общем, тело кажется абсолютно нормальным. Это обманчивое впечатление. Посмотрите, рентгеновский снимок, на той же стадии. Скелет пока на месте. В общих чертах. Но нет никаких внутренних органов. Нет даже мозга. Почти весь объём тела наполнен однородной – даже не тканью, она не состоит из клеток, клетки снова появляются непосредственно перед началом конвульсий – это просто такая упругая протеиновая каша, масса воды, минеральных соединений и крайне аномальных белков, напоминающих прионные по структуре. За неимением лучшего сравнения…

— Напоминающих что? — переспросил Егор Дмитриевич, не отрываясь от экрана.

— Прионные белки. Эти белки, если в нормальном состоянии, они находятся в клетках головного… Но это долгая история, Егор Дмитрич. Прочитайте там в папке, если вам интересно.

Егор Дмитриевич послушно кивнул.

Жук открыл следующий снимок.

— Это начинается… Эта масса начинает формироваться на тридцать втором часу. Вся мёртвая ткань, все погибшие бактерии, все продукты разложения, скопившиеся к этому моменту, – всё это расщепляется, растворяется, превращается в эти аномальные белки. В другие компоненты… Через десять часов этот процесс почти завершён. На этом снимке сорок второй час. Здесь у кожи совершенно ненормальный цвет, кожи нет как таковой, только своего рода имитация кожи, это особенно заметно на пигментированных участках тела, они приобретают такой неестественный, глянцево-розовый оттенок. Вот здесь хорошо видно. И здесь. Тело, тем не менее, по-прежнему сохраняет форму. Кажется неподвижным. Однако взгляните на эту запись. Эти кадры делались с минутным интервалом на протяжении шести часов.

— Ууф, — поморщился Егор Дмитриевич.

По лицу мёртвой Зины, снятому крупным планом и неуклонно бледневшему, бегала лёгкая рябь. Опущенные веки дрожали и время от времени слегка проседали. Губы расползались и снова стягивались; между ними мелькала отталкивающе коричневая зубная эмаль. Кончик носа шевелился. Под конец он стал медленно оплывать, как горящая свечка.

— Да. — Жук дождался завершения пятнадцатисекундной записи и включил другую. — Это нормальная съёмка. Сорок шестой час. Конвульсии. Пока ещё относительно слабые. Конвульсии начинаются примерно через сорок четыре часа после смерти.

— Да, конвульсии эти… — Егор Дмитриевич пошевелился в кресле. — Расскажите мне наконец, из-за чего она трясётся. Это так… зрелищно. Меня заинтриговало с самого начала.

— За сорок минут до начала конвульсий внешний слой белковой… Внешний слой этого протеинообразного материала начинает изменяться. Это важный момент, Егор Дмитрич. Можно сказать, момент начала её воскрешения. В этом абсолютно мёртвом теле – даже не теле, а предмете, который тело напоминает только внешне… Начинают формироваться живые клетки. Живая ткань. Мышечная. Квазимышечная, вернее будет сказать. Она на первых порах похожа скорее на ножку улитки, чем на мышцу человека. Хотя это сравнение я, откровенно говоря, тоже притянул за уши. Первые несколько часов новая ткань настолько чувствительна, что реагирует на атмосферное электричество. На излучение бытовых электроприборов. На мобильные телефоны. На всё подряд реагирует… За мышечной появляются другие ткани. Все остальные, вперемешку. Постепенно из них формируются внутренние органы. Это шестьдесят второй час. Тело почти неузнаваемое. Угадываются, как видите, только общие контуры, довольно гротескные. Тряска на пике. Очень сильная. Примерно с пятидесятого по семьдесят седьмой час в теле, помимо формирующихся органов, присутствует… Я её называю «питательная ткань», но это абсолютно с потолка название, я не представляю, какую функцию она выполняет. Вот несколько схем, их Вика подготовила… То, о чём я говорю, показано сиреневым цветом. Оно появляется в районе, соответствующем брюшной полости. Распространяется по всему туловищу. Концентрируется вокруг формирующихся органов. На определённом этапе буквально обволакивает всё. Самое интересное – почти полностью заполняет черепную коробку, вплоть до…

— Оно живое, это сиреневое?

— …Не знаю, — сказал Жук после длинной паузы. — Нам не удаётся ничего сделать с этой тканью. Мы даже не можем её извлечь из тела как следует. Пожалуй, я вам сейчас сразу покажу, где тут… Так. Ещё одна схема, тоже Викина. Это… Это можно назвать рабочим пространством Зининого воскрешения. Зоной действия механизма, который осуществляет воскрешение. Рабочее пространство повторяет контуры тела, в общих чертах. Среднее расстояние от поверхности тела – двадцать три миллиметра, хотя эта величина несколько раз меняется. Участки, которые соответствуют голове и конечностям, двигаются вместе с ними, с совсем небольшим запозданием.

Егор Дмитриевич внимательно изучил изображение, напоминавшее трёхмерную проекцию раздутого манекена, и потерянно покачал головой.

— Я не совсем понимаю.

— Эээ… Как бы это вам… Вы про такую вещь как аура слышали?

— Ооо, а как же! Даже про эту – про пинглу и сушунду. И про кундалини ещё. Жена увлекалась. Тайнами востока.

— С ума сойти, — искренне поразился Жук. — Кунда… Это у вас память феноменальная, не у меня… Представьте, в общем, что этот механизм – или агент, который Зину воскрешает, – представьте, что у него есть аура. У него есть своё представление о форме Зининого тела. Он действует в пределах этого представления. В пределах ауры. Убивает бактерии. Воссоздаёт живые клетки. Удерживает тело от расползания в разные стороны. И поддерживает это сиреневое нечто, «питательную ткань». Информация, энергия, Зина вообще – всё внутри ауры. Электромагнитное излучение, которое несколько раз наблюдается во время конвульсий, – его интенсивность резко падает на границе ауры. Собственно, мы благодаря излучению вышли на идею рабочего пространства у агента. Аура перемещается, да – но вместе с телом. Со всем телом. Если мы вынимаем из мёртвого тела кусочки, никаких чудес с ними больше не происходит. Сиреневая субстанция вне ауры вообще деградирует мгновенно. Разлагается на воду, пару аминокислот и бестолковый набор сахаров.

— …Понятно.

— Хорошо. Что происходит дальше. Последними, примерно между семидесятым и восемьдесят вторым часом, восстанавливаются кровеносные сосуды и нервная система. Кора больших полушарий – в самую последнюю очередь, уже после того, как начинает биться сердце. — Жук закрыл очередной ролик и открыл следующий, где тряска была менее интенсивной, а тело – более узнаваемым.

— А оно когда начинает биться?

— Семьдесят восемь часов четыре минуты.

— Я смотрю, чётко график расписан…

— Ювелирно. Через восемьдесят два часа двенадцать минут энцефалограф начинает регистрировать активность в восстановленном мозге. Активность значительная. По рисунку ЭЭГ сопоставима с парадоксальным сном. Периферийная нервная система при этом ещё долго продолжает вести себя как бы независимо от мозга, в ней творится полный сигнальный бардак… Нормальный метаболизм во всём теле восстанавливается через восемьдесят пять с половиной часов. На восемьдесят седьмом часу начинается носовое гудение. Запись я не приготовил, но примерно так. — Жук сжал губы и замогильно погудел через нос.

Егор Дмитриевич поёжился.

— Жутковато это в оригинале, должно быть…

— Жутковато. У Вики случилась истерика. Ни тряска, ни деформации – это её в первый раз не проняло нисколько. Только гудение… Продолжается оно тридцать семь с лишним минут. На одной ноте, без заметных пауз. Дыхание в это время очень своеобразное, разумеется, но его я изображать не рискну. Почему она гудит – это мне тоже неизвестно. Последние подёргивания окончательно затихают почти через девяносто часов. Сразу же за этим резко падает активность мозга, почти до уровня глубокой комы. В таком квазикоматозном состоянии Зина остаётся ещё более двух суток.

На снимках, сменявших друг друга в режиме слайдшоу, Зина лежала на розовой простыне и выглядела безмятежно спящей.

— А телесные повреждения? На ней ведь всё заживает, насколько я помню? Затягивается?

— Затягивается, — подтвердил Жук. — Тело воскресает в том же состоянии, в каком оно находилось примерно за семьдесят часов до момента смерти. Телесные повреждения, полученные в этот период, в течение этих семидесяти часов до смерти и тридцати часов после, – агент их не учитывает. То есть они не восстанавливаются. Мы, должен сказать, не пробовали… Мы не отрезали Зине руки и ноги. Поэтому не могу ручаться, что они отрастут. Но пулевые ранения и любые колюще-режущие – это проходит абсолютно бесследно.

— Рехнуться можно, — не выдержал Егор Дмитриевич.

— Можно. Дальше. Зина приходит в сознание ровно через сто сорок четыре часа и тридцать четыре минуты после смерти. Ведёт себя так, как будто проснулась после обыкновенного ночного сна. Предсмертная амнезия – от четырёх до двадцати восьми дней… Вот такая общая картина. Дальше…

Жук отхлебнул остывшего кофе из чашки Егора Дмитриевича и открыл фотографию Машеньки. Машенька стояла во дворе клиники, равнодушно глядя мимо объектива.

— Дальше. Девочка Маша. Из города Чехова, восемьдесят седьмого года рождения. Судя по всему, в девяносто пятом году она получила агент от Зины. Зина пыталась делать Машеньке искусственное дыхание и, по её словам, поранила ей губы. Мне не совсем ясно, как это привело к передаче агента – вы увидите, почему. Так или иначе, это безусловно произошло. Мы наблюдали Машу два с половиной месяца. Её воскрешение повторяет Зинину схему, один в один, с точностью до минуты. Здесь больше говорить не о чем. Девочку мы вернули в семью. Без осложнений.

— Помню, помню… Отчитывался Никита. Я вполуха, правда… Занят был.

— Не сомневаюсь. — Жук снова потянулся к остывшему кофе Егора Дмитриевича.

— Хотите свежего? — упредил его Егор Дмитриевич. — Я могу сварить.

— Что?.. — Жук с недоумением посмотрел на свою протянутую руку и отдёрнул её от чашки. — А, нет, спасибо. Это я машинально… Я вам сейчас покажу, про что Никита не отчитывался.

На экране появилось испуганное мужское лицо в очках.

— Марков Владимир, семьдесят второго года рождения, уроженец Ташкента. Школьный друг Никиты. В конце июня прошлого года приехал в Москву. Хотел активно участвовать в распространении учения Георгия Грибового.

— Это кто ещё такой?

— Учитель человечества. Мессия. Фёдор Рыбалкин с псевдонаучным уклоном. Если это вам говорит что-нибудь.

Егор Дмитриевич покачал головой.

— Я не могу сказать, шарлатан он или психически больной, — продолжил Жук. — Скорее всего, и то, и другое. Как бы то ни было, крайне активный тип. Имеет офис, регулярные семинары проводит, книги издаёт. Утверждает, что разработал технологии ментального предотвращения всех катастроф и болезней. Мёртвых, само собой, тоже воскрешает.

— Надо же. Какое совпадение.

— Вторым пришествием Христа себя ещё не объявил. Но и это не за горами, я уверен. В общем, бог с ним… Каким образом Владимир Марков оказался у нас. Ответ на этот вопрос непосредственно упирается в самую плохую новость, которая у меня для вас есть… — Минуту или две Жук открывал-закрывал папки с многочисленными jpg-файлами. В конце концов на экран вернулась поблекшая фотография девочки с октябрятским значком. — Узнаёте эту девочку? Это Зина. Восемь лет.

— …Нет, ну как хотите ругайте совок, а у него был стиль. — Егор Дмитриевич расплылся в невольной улыбке. — Передничек, звёздочка… У моего младшего оболтуса, впрочем, тоже форму ввели недавно. Ничего такая, аккуратная…

— Да, — равнодушно сказал Жук. — Плохая новость, Егор Дмитрич, в том, что до четырнадцати лет Зина была отличницей и вундеркиндом. И Маша тоже – не вундеркиндом была, но, насколько я понимаю, вполне толковой девчонкой, со светлой головой. Её нынешние интеллектуальные способности иначе как мягкой формой дебилизма не назовёшь. У Зины ситуация несколько лучше. Ничего клинического. Она, выражаясь бытовым языком, просто дура. Инфантильный склад характера. Очень слабое аналитическое мышление, особенно что касается анализа поведения других людей. Полное отсутствие критического мышления. Склонность к фиксации на любых идеях, которые ей внушаются. Или просто попадаются под руку… Таких людей на свете, конечно, хватает и без каких-либо загадочных причин. Просто в силу генетической лотереи, в силу особенностей внутриутробного развития, осбенностей питания и воспитания. Но здесь другая история. И Зина в четырнадцать, и Маша в восемь лет – обе были умнее, чем сейчас. Я уверен: тут имеется прямая связь с появлением агента и его деятельностью в организме. Подозрения у меня были с самого начала, а после Маши сомнений почти не осталось. Никита, видимо, подслушал, как я обсуждал этот вопрос с Викой или Женей. Не знаю. Так или иначе, он притащил этого приятеля своего, Маркова Владимира, ссылаясь на его интеллектуальную деградацию. Не думаю, что таковая имела место – там уже исходные данные были не особенно выдающиеся. Агента в нём, естественно, не оказалось. Но и отпустить мы его не могли. Никита сразу растрезвонил ему всё на свете, а он – вы можете себе представить, что за человек. Фанатик, новообращённый, в голове полная галиматья, гуру этот его под боком тут, в Москве… В общем, я сказал ему, что предстоит пострадать за истинную веру и за Учителя. Мы устроили его в подвале бани, там было много пустого места…

— Ааа, подвал… Я, когда всё строили ещё, приехал как-то посмотреть… Чуть не приказал его закопать обратно. Кричал им: на черта такой подвал в бане? А он, выходит, пригодился.

— Пригодился… До появления Маркова Владимира у нас были три собаки, десять свиней и шимпанзе из Белоруссии. Не знаю, где в Белоруссии шимпанзе разводят, его лично Никита привёз, надо отдать ему должное. Чтó мы со всей этой живностью пытались сделать… — Покашливая в левый кулак, Жук убрал с экрана фотографию Вовчика и открыл разноцветную схему с большим количеством стрелочек и пояснений. — Смотрите внимательно, Егор Дмитрич. Это воплощение главного героя. То, что я называю «агент». Какая-то его часть, по крайней мере. Вероятно, важная.

В течение минуты оба вглядывались в экран. Егор Дмитриевич беззвучно шевелил губами – читал пояснения у стрелочек. Жук продолжал кашлять.

— Так это что – вирус? Как вы и думали? — спросил Егор Дмитриевич, закончив чтение.

— Нет. — Жук синхронно покачал головой и кулаком, в который кашлял. — Нет. Во-первых. Даже самые крупные вирусы очень маленькие – всего в тысячу раз крупнее атомов, в тысячу с небольшим. Агент по размеру сопоставим с нейронами – это невообразимо гигантский размер для вируса. Единственное, что его объединяет с вирусами, – способность кристаллизоваться, но даже здесь… Впрочем, бессмысленно перечислять сходства и отличия. Это не вирус. Это не бактерия. Не живая клетка вообще, в любом известном мне смысле. На первый взгляд, да, у агента есть внешняя мембрана, как будто есть ядро, между ними нечто вроде жиденькой цитоплазмы с кучей свободных рибосом, которые неизвестно откуда берутся… Есть внутренние элементы, как будто напоминающие органеллы. Но возьмите это ядро. Там нет хроматина, нет вообще никакого намёка на ДНК, нет никакого ядрышка, никакого видимого взаимодействия с цитоплазмой, это тупой клубок из тридцати разных белков примерно, в несколько слоёв – икосаэдр по форме – как будто увеличенный макет, например, полиовируса… Помните, старик Хоттабыч наколдовал телефон из мрамора? Ядро агента можно сравнить с мраморным телефоном – это издевательство, вставленное в другое издевательство – эти органеллы, вы видите на рисунке, пять разных типов – эти структурно похожи на хлоропласты – то, что в растениях осуществляет фотосинтез, – но здесь катализатором служат электромагнитные волны другого диапазона, а на выходе никакой глюкозы, никакого кислорода, чистый пшик – тепло и свет… Эти ни на что не похожи, мешки с ионизированной водой… Эти два можно с некоторой натяжкой обозвать лизосомами и митохондриями – первые расщепляют и переваривают всё подряд – всё, что попадает внутрь через поры в мембране, независимо от степени дегенерации – вторые действительно вырабатывают АТФ, но молекулы получаются крайне неустойчивые, большинство сразу же теряет третий фосфат – разваливается вхолостую… Последний тип – их всегда одиннадцать, в каждой клетке – в принципе, это одиннадцать недоделанных ядер, в каждом есть генетический материал – в каждом ядре разный материал – по объёму информации эквивалентный геному дождевого червя – и, насколько мы можем судить пока, ДНК просто лежит мёртвым грузом – волокна не конденсируются, ничего никогда не делится, вообще ничего осмысленного не происходит, рибосомы в цитоплазме получают команды неизвестно откуда… Всё это хозяйство вращается вокруг центрального элемента, совершенно свободно, никакого реального цитоскелета там нет, всего несколько волокон – вращается быстро и чуть ли не по фиксированным орбитам… Я повторяю, это чистой воды издевательство – по-хорошему, эти псевдоклетки должны просто лежать и бездарно разлагаться – а они активны! – причём ещё как – это самое главное здесь… — Жук нервно облизал губы. — Понимаете, агент невозможно найти ни в теле Зины, ни в теле Маши – когда они живые, его там просто нет, в их телах – в этом виде нет. Он проявляется в пробах тканей или крови, через час с небольшим – если образцы находятся в водопроводной воде, например…

— В водопроводной воде? — ожил Егор Дмитриевич. — Почему именно в водопроводной?

— Потому что в ней хлорка. Агент как будто реагирует на хлор. На воду и хлор. На любые хлоросодержащие соединения.

— …И на морскую воду, значит?

Жук вопросительно посмотрел на Егора Дмитриевича.

— Ну, там же соль, в морской воде, Роман Романыч. Натрий хлор. Я к тому, что – она же один раз в море утопилась, если мне память не изменяет. Вы её топить не пробовали?

— Нет… — Жук выглядел так, как будто полчаса искал по всему дому очки, а потом обнаружил их у себя в кармане. — Надо будет расспросить Зину ещё раз подробно… Хотя там было озеро… Вода пресная… Надо будет расспросить…

— Вот и я вам пригодился. — Егор Дмитриевич откинулся в кресле, явно довольный собой. — Свежий глаз заметит враз, как говорится.

— Ага, ага… Заметит… — пробормотал Жук. — Я всё блуждаю сегодня почему-то… Агент проявляется в пробах крови и тканей, как я сказал. Появляется из крови и тканей, словно он там уже сидел в каком-то виде, который мы не можем опознать. Потом он снова пропадает – через пять часов самое позднее – он снова растворяется в пробе, как будто понимает, что его обманывают – это мои предрассудки, конечно, я слишком долго им занимаюсь, трудно избежать определённой персонификации – он бесследно сливается с тканью, которая затем разлагается, как положено – и всё, никаких следов. Но эти частицы – пока их можно наблюдать – они всё время активны – они образуют своего рода колонии, конгломераты из нескольких десятков отдельных частиц – и в этой стадии нам удалось их пересадить. Сначала свиньям. Шестерым из десяти. Точный инкубационный период в новом носителе я сказать не могу – возможно, заражение происходит почти мгновенно, когда оно вообще происходит – совершенно точно, что не больше двух недель. Свиньи проявляют те же симптомы, то есть воскресают через несколько суток после гибели – только график воскрешения немного отличается. Шимпанзе заразить не удалось…

— Свиньи тоже глупеют?

— Нет, поведение свиней никак не изменилось, восприимчивость к тренировке осталась прежней… Самое главное: мы успешно пересадили агент Маркову Владимиру. Он воскрес два раза, в полном соответствии с графиком Зины и Маши. Однако Марков, как и свиньи, не показал значительного ухудшения интеллектуальных способностей. С одной стороны, его преданность Грибовому значительно усилилась, но трудно сказать, чем именно это было вызвано – возможно, чисто психологический эффект лишения свободы – и, собственно, мои наставления про муки за Учителя. Так или иначе, поведение Маркова после заражения было, в целом, таким же…

— Вы всё в прошедшем времени о нём. Он что, сбежал? Или-таки умер с концами?

— Это отдельная история. К вопросу о Никите… Да, Марков мёртв. С концами. Неделю назад Никита решил его навестить. Подозреваю, что в подпитии. Привёз его какой-то Лёша… Я был в Москве. Вика сейчас в отпуске, завтра возвращается. Только Женя была на месте, и охранник ещё. Никита спустился к Маркову в подвал. Разговор, по его словам, завязался традиционный. О Грибовом и смысле жизни. В ходе разговора о смысле жизни Никита вышел из себя. Несколько раз выстрелил Маркову в голову. Потом вытащил тело из подвала, выволок за территорию, облил бензином и сжёг. Женя пыталась его остановить. Он угрожал ей пистолетом. Орал. И так далее.

Жук подчёркнуто замолчал, глядя на экран.

Егор Дмитриевич мрачно пошевелился в кресле. Его лицо брезгливо исказилось.

— Спасибо, Роман Романович, — сказал он. — Приношу свои личные извинения за этот бардак. Сожалею, что уделял вам так мало внимания всё это время. Климат сейчас… Вы слышали, наверное, кого в субботу арестовали в Новосибирске? Я вам скажу: люди в масках не только личные самолёты штурмуют. Прокуратура не только на нефть реагирует… Менее масштабные интересы у них тоже есть… Впрочем, это не ваши проблемы. Прошу прощения ещё раз. Вы, я так понимаю, хотите других? В смысле, людей?

— Хочу, — подтвердил Жук, не задумываясь. — Замену Братьям и Никите, как минимум. Кроме того, мне нужны ещё три ассистента. С биологическим образованием и хорошим английским. Я также считаю, что всю работу следует перенести подальше от Москвы. Чем быстрее это произойдёт, тем лучше. Я готов оставить работу на Газгольдерной. Примерная смета на новое оборудование и биологический материал у вас в папке. Стоимость переезда можете прикинуть сами. Учитывая проблемы, о которых вы говорите… Вам решать, что из этого сейчас возможно, и насколько вы заинтересованы в продолжении моей работы. Егор Дмитриевич, я… Я бы посоветовал выкроить время и подумать над этим. То, что у нас сейчас есть, – это любительский балаган. Это не исследовательский центр. Особенно не для проблемы такого уровня. Я не справляюсь. Мы не справляемся. Решите для себя, справляетесь ли вы. Если нет – если мы всё сворачиваем, то у меня есть каналы – я знаю, куда и кому можно передать результаты – как вывести проблему на международный уровень – попробовать вывести…

— Хорошо, я подумаю, — перебил Егор Дмитриевич. — Я подумаю. Полистаю… — Задумчиво кивая, он приоткрыл и снова захлопнул папку на кофейном столике. — Я вам позвоню завтра. Обсудим дальнейшие действия… Значит, этот загадочный агент бессмертия, как вы его называете… Им, если в двух словах, всё-таки можно заразиться. При этом есть риск стать идиотом. Я правильно понял?

Жук неуверенно повёл головой.

— Возможно, — сказал он. — С другой стороны, нельзя исключить, что этот побочный эффект имеет место только в раннем возрасте… Когда формирование коры больших полушарий не завершено… Историю Маркова можно интерпретировать в этом свете. Но, опять же, не совсем ясно, какая интеллектуальная деградация может иметь место у… Нет, в идеале, конечно, необходимы испытания – пересадить агент нескольким взрослым пациентам с достаточным уровнем интеллекта – при соответствующей контрольной группе – тогда можно быть более-менее уверенным – но так мы окончательно скатимся за грань всякой этики…

— Да неужели? А мы что, ещё не скатились? — Егор Дмитриевич резко поднялся. — Ладно, шучу. Шучу. Ещё раз спасибо. Остальное завтра. — Он протянул руку для прощального рукопожатия. Жук, застигнутый врасплох, поспешно захлопнул ноутбук, выдернул из него провода, засунул его под мышку и неуклюже вскочил навстречу протянутой руке.

— До свиданья, — сказал он виноватым голосом.

— Сергей внизу. Он вас отвезёт, — сказал Егор Дмитриевич, отворачиваясь от Жука.

Минуту спустя он услышал, как захлопнулась входная дверь.

Стало очень тихо. Было слышно, как черепаха ползёт из одного угла террариума в другой. Егор Дмитриевич посмотрел на свои руки. Мизинцы обеих рук дрожали. Безымянные пальцы подёргивались за компанию. Вены на запястьях казались особенно чёрными и неприятными.

Егор Дмитриевич прошёл в гостиную. Он не стал включать свет. В баре была тёмно-зелёная подсветка, которая всегда радовала его глаз. Он выбрал самую маленькую бутылку коньяка – сувенирный «Фоль Бланш» семилетней выдержки. Потом сел в ближайшее кресло и сделал несколько быстрых глотков прямо из горлышка.

Он торопился опьянеть прежде, чем станет совсем страшно.

Реальность была слишком однозначной и навязчивой.

Слишком настоящей.

Инкубационный период. Женя

Женя находила реальность совсем другой.

С её точки зрения, ближе всего к настоящей реальности располагались некоторые минувшие дни в марте и апреле, когда смотреть на всё приходилось сквозь узенькие щёлки между веками, ноги неминуемо промокали, голова кружилась от сырой свежести, а на штукатурке домов, подлежавших расселению и сносу, медленно просыхали тёмные разводы. Дом, в котором выросла Женя, расселили и снесли через семнадцать лет после соответствующего решения, за два месяца до её выпускного бала. Прямо в конце последнего апреля, максимально приближенного к реальности.

Дальнейшие марты и апрели начали удаляться от оригинала, число настоящих дней неуклонно сокращалось, плотность весны падала, но всё это происходило не слишком быстро, и кроме того, ей оставались другие просветы и проблески, и даже находились новые. Летом, например, можно было всю ночь просидеть в гостях, чтобы рано утром, добираясь до дома в предвкушении сна, смотреть, как наполняются улицы и станции метро. Осенью, когда дул дождливый ветер и пахло октябрьскими листьями, реальность казалась более зыбкой, но при этом сильно прибавляла в пронзительности, и Жене хотелось думать самые глубокие мысли на свете, сбежать из Москвы в романтическую провинцию и написать ещё одну такую повесть, где прекрасная героиня сдержанно умирает в конце, и герой едет в машине по дождливому городу, мужественно кусая губы, и дворники едва справляются с водой, и электрические кляксы за лобовым стеклом пляшут перед глазами, на которых вовсе нет дворников – только бесполезно моргающие веки. А друзья героя, немногословные мужчины с простым чувством юмора и трезвым взглядом на вещи, уже знают, что эту ночь он должен пережить самостоятельно, они сидят в прокуренном баре и лаконично кивают друг другу, понимая, как далёк завтрашний день. И над всем этим висит время и страна, но только не Веймарская республика, а побольше и поближе к настоящему, без прямого упоминания лоснящейся гнилой головы, но с жирными коричневыми метастазами по всему полотну, с уверенными ублюдками в скрипучих креслах и нарастающим единомыслием в газетах, и не только героиня, но кто-то ещё должен был успеть погибнуть до последней страницы, чтобы кто-то совсем другой, читающий всё это из уютного иностранного будущего, мог захлопнуть книгу и молча смотреть на абажур своей настольной лампы, чувствуя неуместные порывы в груди и невыносимую уверенность в завтрашнем дне.

Но такую повесть подмывало написать только в мокрые дни середины октября. В остальное время Жене хотелось отвлечься от времени и страны и писать готическое фэнтэзи.

Жук не любил фэнтэзи. Точнее, он не любил беллетристику в целом. Ещё точнее, он просто не мог её читать.

— Как можно не мочь читать книги, я не понимаю, — среди прочего сказала Женя в то утро. — Что ты мои тексты не можешь читать, это я могу понять. Готическое фэнтэзи – жанр не для всех. Тем более в компьютерных распечатках. Но ведь есть же столько других жанров разных. Есть куча замечательных писателей. Я вчера заходила днём на Профсоюзной в Дом книги, и даже там столько хорошей литературы: и нашей, и переводной, издания все новые, оформление конфетка. Просто расцеловать всё хочется и полмагазина сразу купить. Потом, есть же классика. В твоём возрасте как раз многие открывают для себя классику. Я недавно интервью читала с Эльдаром Рязановым. Он говорит, что открыл для себя Достоевского в третий раз…

Жук разразился кашлем, переходящим в смех.

— Я помоложе всё-таки буду, — сказал он. — Лет на тридцать пять.

— …Всем известно, что искусство помогает в научной работе. Наука – это же тоже творческий процесс, согласись. В ней же важно, чтобы мышление не было закапсулированным, чтобы мысль не катилась по утрамбованной дорожке. Именно здесь искусство приходит на помощь. Искусство помогает смотреть на повседневность свежим взглядом, видеть мир по-новому… Великие учёные это понимали. Дарвин постоянно просил жену, чтобы она для него играла на фортепьяно. Эйнштейн сам на скрипке играл. Ломоносов писал оды…

— А я тебя слушаю. — Жук перевернулся на спину и сложил руки на животе. — Зачем мне ещё искусство, когда ты есть. Литература… Это ты ведь мне рассказывала, как ты в театр не можешь ходить?

— Ну да, я не люблю театр, ну и что, это совсем другое дело. В театре мне просто смешно, мне скучно, потому что там степень условности – там такая – это такая художественная форма нафталиновая, её невозможно воспринимать всерьёз – такая степень условности не вызывает никакого эмоционального отклика, не создаёт…

— А у меня литература, — перебил её Жук. — Никакого эмоционального отклика. Открою книгу и мне кажется: пусто там. Плоско. Истории выдуманные. Персонажи выдуманные. Диалоги ненатуральные. Это, как его – авторское эго за каждым предложением. Много страниц. Всё какое-то случайное. Необязательное. Напрашивается мысль: почему я должен это читать? Зачем мне это. Зачем в третий раз открывать классику. Мне первого хватило.

— «Открою книииигу»! — передразнила его Женя. — Да ты помнишь, когда ты открывал книгу-то в последний раз? Художественную?

— А как же. Могу даже… — Жук зевнул, — дату назвать. Двадцать третьего января. «Войти в закулисье» книга называлась. На обложке было написано, что триллер о подвиге современного разведчика. И первое предложение помню… «Величайшая геополитическая трагедия двадцатого века, каковой, безусловно, стал развал СССР, оставила Сергея без работы и средств к достойному существованию».

— Ну ты тоже нашёл что открывать.

— Так ведь элементарная вежливость… Мне сам писатель её подарил. Юрий Дзержинский. Полковник ФСБ под псевдонимом. «Роману Романовичу от автора, с глубокой признательностью за высокий профессионализм»… Липосакцию мы ему делали на Газгольдерной. Как же тут было не открыть.

— Ладно, понятно всё с тобой. — Женя перелезла через Жука и встала с расстеленного дивана. — Завтракать будешь?

Они позавтракали в тесной кухне c декабрьским рассветом за немытым окном. Съели по два тоста с сыром и выпили по кружке кофе с молоком. После завтрака Жук закурил. Женя вздохнула и приоткрыла незаклеенную часть окна. С улицы в кухню потёк холодный воздух, собачье тявканье и отдалённый гул машин.

— Слушай, Жук Романович. — Женя поплотнее запахнула халат и прислонилась спиной к стареющему холодильнику. — Я ловлю себя часто на том, что думаю о твоём прошлом загадочном. Про которое ты никогда мне не рассказываешь. Я так думаю, у тебя в прошлом есть большая гадкая тайна. У тебя есть гадкая тайна?

Жук выпустил дым и нехотя усмехнулся.

— Конечно… Я граф Калиостро Мценского уезда. Постигаю тайну бессмертия на даче мелкого олигарха. Морю свиней. Мучаю белорусских шимпанзе. Ставлю опыты на последователях Георгия Грибового. Нарушаю российское законодательство. — Жук затянулся. — Рутинно.

— Это не гадкая тайна в прошлом. Это страшный секрет из настоящего. Тем более, я и так всё это знаю. Гадкая тайна должна быть личного характера.

— …Ты и так всё знаешь?

Жук посмотрел на Женю. Насмешливо прищурился. Пальцы его левой руки увлечённо крутили зажигалкой.

Конечно, в тот момент Женя не догадывалась, что начинается первый по-настоящему страшный день её жизни. Она смаковала рыхлое нерабочее утро и говорила бесцельно и невнимательно – ради того, чтобы говорить. Она прищурилась в ответ и наклонила голову, как будто ожидая разъяснений. Но Жук ничего не разъяснил. Он стал дальше смотреть в окно. Его молчание не разочаровало Женю; у неё не было настроения говорить о клинике, ей хотелось поговорить о чём-нибудь незамысловатом и личном. Она спросила Жука, кем работала его первая и последняя жена, на что Жук ответил, трудно сказать, она ходила в свой НИИ гигиены труда и профзаболеваний и, возможно, чего-то там делала, что-то связанное с гигиеной труда, но потом началась рыночная экономика, она стала распространять косметику, и тут мы развелись. Ты не выдержал позора? стала подтрунивать Женя. Не смог жить с дистрибьюторшей косметической продукции? Нет, сказал Жук, источником позора был я, она не могла больше жить с недоделанным профессором и хирургом на полставки. Подала на развод. Я остался под сильным впечатлением. Ушёл с кафедры на полную ставку. Даже деньги стал брать – нормальные деньги, то есть. Не символические. Ступил на эту – как ты там сегодня сказала? – на утрамбованную дорожку. И вуаля: я на Газгольдерной. И режу девочек в лесу. Жук затушил сигарету о блюдце, в котором уже лежали несколько окурков. Женя отклеилась от холодильника, встала за спиной Жука и положила руки ему на плечи. Я у буржуев жир сосу и режу девочек в лесу, произнесла она нараспев. Потом наклонилась и обняла его. Уй ты бедный мой Фауст. Предал клятву Гиппократа, продал душу олигарху. Всё из-за противной жены. Хотя, если так подумать, надо ей сказать спасибо. Мы ведь с тобой встретились тоже благодаря ей. Тоже из-за неё, поправил Жук. Не за что благодарить тут. Встречаться нужно с этими – с нормальными молодыми парнями. Уууу, сказала Женя и поцеловала его в ухо, побритое ею накануне. Как я могу встречаться с нормальными парнями. Они мне не пара. Я же тоже продала душу за тайну бессмертия. После этих слов она выпрямилась, обошла стол и взялась за ручку окна, собираясь его закрыть. Её босые ноги уже начинали неметь от сквозняка.

Закрывая окно, она увидела, как на газоне напротив соседнего подъезда остановился чёрный джип. За ним подъехал ещё один. Из первого джипа выпрыгнули двое в форме, с автоматами в руках; затем открылась передняя дверь и показалась третья фигура, одетая в ярко-коричневую дублёнку. Фигура в дублёнке с сомнением посмотрела на дом Жука и сунулась обратно в машину, выставив в сторону Жени массивный зад, затянутый в чёрные брюки. Не понимаю, это милиция или что это такое, сказала Женя без особого интереса. Где? немедленно спросил Жук – так громко, что она вздрогнула и обернулась. Во дворе, сказала она. Что с тобой? Жук вскочил с табуретки и буквально отпихнул Женю от окна. Ё-моё, протянул он упавшим голосом. Его лицо исказилось и побледнело. Ё-моё. Они сюда идут. В мой подъезд.

Он бросился в прихожую. Иди сюда, скорей, крикнул он из прихожей. Когда Женя подбежала к нему, он сунул ей в руки её пальто, но в следующий миг выхватил его обратно и стал запихивать в верхнее отделение стенного шкафа. Шкаф был почти до отказа забит кое-как свёрнутым тряпьём и чем-то в целлофановых пакетах. Ну не стой, Женька, не стой, не смотри, иди в комнату, собирай свою одежду, засунь её куда-нибудь, скорее, на одном дыхании прошипел Жук, хватаясь за её ботинки, валявшиеся у двери. Женя побежала в спальню, вспомнила, что раздевалась в другой комнате, метнулась туда, подобрала свой бюстгальтер, джинсы, носки, рубашку, свитер, снова бросилась в спальню и лихорадочно распихала всё по ящикам комода. Жук нервно складывал диван. Сверни бельё, скомандовал он, указывая локтем на кучу постельного белья на полу. Женя послушно свернула бельё. Залезай в диван, шепнул Жук. Она не поняла его. Залезай в диван, повторил он, ты как раз должна поместиться. Залезай, я тебе говорю. Он схватил её за руку и подтянул к себе, другой рукой придерживая сегмент дивана, служивший крышкой.

Когда она скрючилась внутри, Жук опустил крышку.

— Женька, меня щас, скорее всего, уведут, — громко зашептал он в районе её головы. — Ты подожди час или сколько сможешь. Вылезешь, сразу же позвони Вике. Скажи: надо разъезжаться. Два слова: «Надо разъезжаться». Потом мобильник выброси вместе с сим-картой, где-нибудь на улице выброси. Купишь себе новый, деньги возьми где всегда у меня, там же ключ запасной, вряд ли обыск сейчас будет. Только сим-карту на свой паспорт не покупай, попроси кого-нибудь, обольсти продавца, скажи, мобильник украли, документы украли, пусть тебе помогут, в общем. Домой к себе не заезжай, ты поняла, вообще там не показывайся, даже близко, едь сразу на Щёлковскую, на автовокзал, там должны быть автобусы до Питера, садись в автобус и едь в Питер, в поезде не едь ни в коем случае, ты поняла, приедешь в Питер, звони по телефону триста двадцать шесть…

В дверь настоятельно позвонили.

— …Триста двадцать шесть двадцать один сорок девять, — еле слышно договорил Жук, слегка приподняв крышку. — Триста двадцать шесть двадцать один сорок девять. Запомнила, Женька? Повтори.

Его глаз жалобно вглядывался во внутренности дивана сквозь приоткрытую щель.

— Триста двадцать шесть двадцать один сорок девять, — прошептала Женя.

— Молодцом. — Щель мягко закрылась.

В дверь позвонили повторно и ещё более настоятельно. Жук прошаркал прочь из комнаты и открыл. Федеральная служба безопасности, сказал простуженный деловой голос. Жук? Роман Романович? Да. В квартиру тяжело ввалились несколько пар ног. Вы один? Один. Ноги затоптались по комнатам. Одна за другой хлопнули двери шкафов, ванной и туалета. Я один, повторил Жук. Я один живу. Ребят, вы не усердствуйте там особо, распорядился деловой голос, как будто убеждённый словами Жука. Шаги постепенно стянулись в прихожую и начали гулко выходить обратно на лестничную площадку. С вами хотят поговорить, сказал деловой голос. Жук промолчал. По вопросу национальной безопасности, невыразительно добавил голос. За пять минут соберётесь? Да, сказал Жук.

Он собирался не больше двух минут. Всё, я готов, сказал он, собравшись. Последние ноги вышли из квартиры. Дверь захлопнулась. Щёлкнул нижний замок. Лязгнул верхний. Загремел удаляющийся топот.

Женя медленно выпрямила одну из скрюченных рук. Прижалась лбом к обитому тканью каркасу дивана. Её подташнивало от страха.

Боль в затёкших ногах и шее постепенно вытеснила страх. В носу свербило от пыли. Чихнув в десятый раз, Женя поняла, что больше не может. Она откинула крышку и выкарабкалась наружу. Встала посреди комнаты. На линолеуме досыхали следы ботинок. Металлический советский будильник оглушительно тикал на своей тумбочке и показывал десять минут первого.

Сходив в туалет, Женя откопала в комоде свои джинсы и достала из них мобильник. Набрала петербургский номер. Сохранила его в телефонной книжке под названием «Спб». Потом вспомнила, что мобильник придётся выкинуть, и раздражённо усмехнулась. Покачала головой. Нашла запись под названием «Виктория Кащеевна» и нажала на кнопку с зелёным символом звонка.

— Привет, Жень, — почти мгновенно отозвалась Вика.

— Привет, — сказала Женя. — Роман Романыч просил тебе передать, что тебе надо – что надо разъезжаться. За ним пришли где-то час назад, сказали, что…

— Всё понятно, — прервала её Вика. — Спасибо.

— Что тебе понятно? — спросила Женя, повысив голос. — Что тебе понятно? Что происходит вообще?

— Я тебя найду в Петербурге, — сказала Вика после паузы. — Хорошо? Ты слышишь меня, Жень?.. Хорошо?.. Женя?..

— Хорошо, — сказала Женя.

Она нажала на кнопку с красным символом. Извлекла из комода остатки своего гардероба, сбросила на пол халат и оделась. Вытащила своё пальто, сумку и ботинки из шкафа в прихожей. Присев на табуретку в кухне, переписала несколько номеров из телефона в потрёпанную записную книжку с надписью «Казань» и стилизованным изображением Казанского кремля на обложке.

Номер под названием «Спб» она записала в последнюю очередь. Несколько раз обвела его. Захлопнула книжку и отключила телефон. Подняла глаза. В грязном блюдце на другом конце стола валялись восемь мятых окурков. Рядом стояла красная кружка с остатками молочного кофе. Кружка отбрасывала тень. Сквозь немытое окно и серую муть в небе просвечивало бледное солнце.

Женя оцепенела.

Через минуту оцепенение как-то прошло. Женя поднялась. Всхлипывая, прошла в большую комнату и нашла в серванте пластмассовую домашнюю аптечку с поблекшим красным крестом. Внутри, под просроченными ампулами морфина в картонных упаковках, лежали ключи, тысяча девятьсот двадцать евро и сорок три тысячи рублей с мелочью.

Инкубационный период. Вика и национальная безопасность

За тридцать шесть минут до Жени звонил Сергей.

Вика и Зина в этот момент уже сидели на чемоданах. Вика сидела на огромном пластиковом чемодане с книгами и медицинской периодикой. Чемодан под Зиной был поменьше. В нём лежала часть её одежды и кое-какие личные вещи: компакт-диски с популярной музыкой, косметичка, подарочное издание «Властелина колец» в одном увесистом томе, «Сильмариллион», режиссёрская версия «Братства кольца» на двух пиратских DVD, фотографический портрет Зининых родителей в траурной рамке, биография Дж. Р. Р. Толкина и фен. Во внутренний карман чемодана, застёгнутый на молнию, были упакованы шариковые ручки и сокровенная общая тетрадь, в которой Зина писала продолжение истории Средиземья, включая воссоединение и вечное блаженство Фродо и Сэма на Западе, в сени белой горы Таникветиль.

Идея от греха подальше подсадить Зину на Толкина родилась в начале 2003 года и принадлежала Жене. Это была единственная Женина идея, которую Вика не встретила в штыки. Более того, поддержала.

Важно отметить, что Вика не ревновала Жука. Она вообще не испытывала к нему ни малейшего сексуального влечения. Иными словами, Женю она не одобряла в принципе.

Когда позвонил Сергей, Вика курила третью сигарету подряд. Первые две она выкурила на обледеневшем крыльце клиники, кутаясь в пуховик и постукивая сапогом о сапог. Кончилось это тем, что охваченная материнским инстинктом Дарья Васильевна затащила её внутрь. Всё равно переезд, всё вверх дном, Роман Романыча нет, чего зря мёрзнуть, заботливо прокудахтала она. Тогда Вика села курить на чемодан. Зина уселась напротив и стала смотреть на неё, словно ожидая нагоняя. Вместо нагоняя Вика предложила ей сигарету. Зина отказалась. Она курила после одиннадцатой смерти, но бросила после двенадцатой. У Жука не нашлось никаких гипотез на этот счёт.

С большого чемодана проглядывалась кухня. В кухне хозяйничала Дарья Васильевна. Она мельтешила в дверном проёме и время от времени бросала сердобольные реплики, адресованные Чушке, куски бывшего тела которой шипели на сковородке.

Сергей, грузовики и грузчики ожидались к часу.

— Самое позднее – к половине второго, — пообещал Сергей. — Будьте в полной боевой готовности.

Но эти слова Сергей произнёс в девять утра.

— Отбой, — сказал он теперь с омерзением в голосе. — Полный отбой. Чего им, козлам, только не спится по воскресеньям… Разъезжаемся. Адвокат мне звонил. Обоих взяли. Я попробую часам к четырём подъехать за вами. Она ведь не на ходу, ваша там? Тойота в гараже?

— …Нет, — сказала Вика.

— Что?

— Нет!

— Ну, я так и думал. Ждите, короче.

Вика положила телефон на чемодан рядом с собой и старательно затянулась.

— Как они там, едут? — крикнула из кухни Дарья Васильевна.

— Нет, — крикнула Вика в ответ. — Переносится переезд. Серёжа один подъедет. В конце дня.

Дарья Васильевна показалась в дверном проёме.

— Жизнь – одна большая накладка, — объявила она, философски вытирая руки о фартук. — Ну, хоть Чушеньку нашу съедим спокойно.

Зина жалобно пошевелилась на своём чемодане. Её глаза начали наполняться слезами.

Вика затушила о чемодан недокуренную сигарету и тут же машинально достала из пачки новую.

— Не плачь, Зина, — сказала она. — Её жизнь была прожита не зря.

Поглощение Чушки с картофельно-овощным гарниром началось несколько минут спустя. Свинина получилась изумительной. Зина два раза попросила добавки. Дарья Васильевна была очень довольна собой и вдохновлённо причитала, как жаль ей со всеми расставаться.

На Вику тем временем снизошла интересная идея, которую стоило обдумать. Может быть, даже осуществить. Однако если бы вместо этой идеи на Вику как нельзя кстати нахлынули воспоминания, то среди них непременно был бы мартовский полдень четырёхлетней давности. Тогда она впервые оказалась в окрестностях деревни Матвейково и впервые переступила порог клиники, на тот момент ещё мало отличавшейся от не вполне доделанной дачи с пристройками.

***

До этого, впрочем, было собеседование – в пустом белом офисе на Зоологической улице. Жук сидел на стуле в углу комнаты, рядом с офисным столом, на котором не было абсолютно ничего. Он предложил ей сесть на второй стул, зелёный и вращающийся, с ошмётками упаковочного материала на спинке. Жук механически извинился за скудность обстановки. Попросил её не обращать на это внимания, место работы находится за городом, в совершенно другом месте. За городом? насторожилась Вика. Но в объявлении стояла Москва… Москва – на удивление растяжимое понятие, сказал Жук.

Он задал ей несколько бессистемных вопросов о прежних местах работы. Потом спросил, религиозна ли она. Нет, сказала Вика. Хорошо, кивнул Жук. Ваше резюме и рекомендации я внимательно прочитал. Все справки о вас навели. Теперь что я могу вам сказать. Работа исследовательского характера, частная клиника, очень камерная, очень уединённая. В процессе становления, но финансирование хорошее. Работа несложная, но кропотливая. Ваша основная специализация, микробиология, наверняка пригодится, но нужно быть готовой к работе в смежных областях. Может быть, очень смежных. Я… Мы занимаемся изучением чрезвычайно редкого заболевания. Ничего более конкретного до подписания договора сказать не могу. Могу только пообещать, что работа крайне интересная. Крайне интересная. Вероятно, перспективная. До поры до времени строго конфиденциальная. В договор входит подписка о неразглашении и прочее, у меня тут есть копия в портфеле, вы сможете ознакомиться. Официальное название должности: «директор отдела санитарно-гигиенической безопасности», официальное место работы: ООО «Ступинский завод стеклопластиков», он действительно существует, это всё пойдёт в трудовую книжку. Официальный оклад, который будет выплачиваться на ваш счёт за вычетом подоходного налога, – тринадцать тысяч восемьсот тридцать рублей. Сверх этого вы будете получать ещё две тысячи долларов ежемесячно, с регулярной индексацией. Я предполагаю, что в течение рабочей недели – с понедельника по пятницу – вам часто придётся оставаться на территории клиники. Там будет для вас просторная комната, есть кухня, вокруг лес, свежий воздух. Дарья Васильевна есть. Питание полностью за счёт работодателя. Возить вас будут прямо от вашего дома до места работы. И обратно. Отпуск – пять недель. Минимальный срок договора – два года, с возможностью продления. Вашим непосредственным начальством буду я.

Жук поднял свой портфель, стоявший на полу, достал из него несколько бумаг в голубоватой пластиковой папке и протянул Вике. Посмотрите, здесь формы договора и кое-какая информация обо мне. К сожалению, пока не могу вам ничего дать с собой. Посмотрите сейчас, дома подумайте обо всём. Через два дня я вам позвоню.

Вика пробежала глазами два первых листка в папке, не понимая почти ни слова.

Здесь следует сообщить, что осенью в жизни Вики грянул гром: оборвались семилетние отношения со зрелым мужчиной Андрюшей, владельцем антикварного магазина. Андрюша встретил другую женщину. Уже четыре с лишним месяца Вика снова разглядывала по ночам репродукцию Марка Шагала на стене своей старой комнаты в квартире родителей. Выяснилось, что без Андрюши у неё не было денег на отдельное жильё, хорошую одежду, Францию и даже на гранатовый сок, с которого она привыкла начинать каждое утро. Её научно-исследовательская зарплата перестала казаться смешной и оказалась нищенской.

Нет, сказала Вика. Не надо два дня. Я готова приступить к работе. Когда скажете.

Неделей позже один из Братьев встретил её у подъезда и отвёз в окрестности деревни Матвейково. Шофёр произвёл на Вику тяжёлое впечатление, она даже начала жалеть о том, что согласилась, а облик вытянутой двухэтажной дачи с недоделанными бетонными колоннами вокруг крыльца только подогрел её сомнения. Однако на первом этаже пахло хорошим евроремонтом и немного больницей, имелись безликие комнаты с бледно-зелёными стенами, нераспечатанное оборудование, нерасставленная мебель и Жук, читавший англоязычный журнал напротив девушки с печальным выражением лица. Девушка смирно сидела на кушетке, сложив руки на коленях.

Здравствуйте, Вика, знакомьтесь, это Зина, наша сирота, сказал Жук, откладывая журнал. Она живёт здесь. Пока под присмотром Дарьи Васильевны, в перспективе и под вашим присмотром тоже.

После знакомства он выставил Зину из комнаты, запер дверь и засунул в видеодвойку кассету, на которой перепуганную Зину, стоявшую в нижнем белье посреди залитого светом помещения, убивали тремя оглушительными выстрелами: в грудь, в живот и ещё раз в грудь. Стрелявшего в кадре не было. За сценой убийства следовали дотошные съёмки мёртвых зрачков, далее руки в хирургических перчатках небрежно извлекали из тела пули, тело приобретало трупный оттенок, дрожало, деформировалось, возвращалось в норму и воскресало. Жук сопровождал кадры короткими пояснениями.

Вика в тихом ужасе слушала его и не отрывала глаз от экрана. Её подмывало вскочить и убежать, она думала только о том, что теперь её уберут как лишнего свидетеля, но уже к вечеру того дня страх прошёл. После просмотра кассеты Жук с пониманием вручил ей пятьсот долларов аванса и папку с предварительными заключениями. Вика прочитала все девяносто пять страниц на одном дыхании. Потом появилась Дарья Васильевна. Она накормила Вику обедом и показала ей просторную комнату на втором этаже. В комнате было большое окно, телевизор на угловой полке и ароматная мебель янтарного древесного цвета. Обои можно другие поклеить, заметила Дарья Васильевна. Вы только скажите Роман Романычу. Нет-нет, мне очень нравится, замахала руками Вика.

В начале шестого, после двухчасового разговора, Жук объявил: ну, на сегодня мы как будто всё обсудили. Я возвращаюсь в город. Вы со мной? Или уже останетесь?

Вика предпочла остаться. На протяжении четырёх лет, которые начались в тот день, она старалась уезжать из клиники только в отпуск. Или если этого требовала работа. В её жизни никогда раньше не было столько спокойствия, размеренности и смысла одновременно. Менялись времена года, менялись свиньи, достроились колонны, на смену ассистенту Гоше пришла Оксана, Оксану сменила Женя, Дарья Васильевна осваивала новые рецепты из книги «Кулинарная классика Средиземноморья» – и всё это время Вика видела перед своим внутренним взором только одно: огромную серую кляксу под рабочим названием «Агент».

Края кляксы постепенно бледнели и размывались, клякса медленно теряла огромность, почти с каждой неделей в ней становилось чуть меньше непостижимого, и её полное исчезновение казалось Вике простым делом времени, пускай и долгого времени. Если исключить французские курорты, где она проводила отпуск, и научные публикации в тех областях, которые она отслеживала, мир за пределами клиники не интересовал Вику. Она, конечно, собиралась в него вернуться, купить квартиру, завести бульдога, возобновить личную жизнь – но только после. После полного исчезновения кляксы.

Теперь, когда запредельный мир самым нахальным образом напомнил о себе, внутренний взор Вики подёрнулся мутным отчаянием.

***

Поначалу отчаяние даже мешало Вике как следует обдумать её идею. Пока Зина тщательно пережёвывала свинину, а Дарья Васильевна оплакивала всеобщее расставание, неоформленная мысль бессильно прокручивалась в Викиной голове, не в силах отвлечь её и не обрастая никакими подробностями.

Потом позвонила Женя. Звонок Жени сделал черту под ускользающим раем более жирной и бескомпромиссной. К Вике вернулось самообладание.

— Большое спасибо, Дарья Васильна. — Она отодвинула от себя едва тронутую порцию. — Извините, у меня что-то с аппетитом. Переволновалась. Зина, нам с тобой нужно обсудить кое-что. Я буду в своей комнате. Поднимись ко мне потом, пожалуйста.

Зина поспешно утёрла губы салфеткой и несколько раз кивнула.

— Доешь, не торопись, — сказала Вика.

Перед тем, как выйти, она взяла из аптечки на холодильнике старомодный моток лейкопластыря.

В своей комнате, опустошённой переездом, Вика присела на голую кровать, достала из пачки очередную сигарету и щёлкнула зажигалкой. Она не помнила, когда в последний раз курила так много и тем более в закрытом помещении. Лёгкое головокружение и приятная нетвёрдость в руках настроили Вику на творческий лад. Внезапная идея приняла законченную форму.

Вскоре в комнату робко заглянула Зина.

— Можно?

— Проходи, Зин. — Вика похлопала по кровати рядом с собой. – Присаживайся.

Зина вошла и села на почтительном расстоянии от Вики, внимательно вывернув шею в её сторону.

— Хорошо себя чувствуешь? — спросила Вика, раскуривая ещё одну сигарету.

— Да. Обед был очень вкусный, правда?

— …Не нервничаешь из-за переезда?

— Нет, — замотала головой Зина. — Ну, немножко…

— Молодец. — Вика помолчала. — Я думаю, ты сама давно уже догадываешься о том, что я тебе сейчас скажу… Но пришло время развеять всякие сомнения. Ты должна знать: всё, что написано во «Властелине колец», – правда.

Зина охнула и закрыла рот руками. Её взгляд просветлел.

— Всё? — спросила она из-под ладоней. — Правда всё? И «Сильмариллион» тоже?

— Да. Там тоже всё правда. Толкин ничего не придумал. Он получил откровение и записал его на эльфийском языке. Потом перевёл просто всё на английский.

Зина отняла руки от лица.

— Правда?.. А в послесловии к «Властелину колец»… Там говорится, что книга была написана не по-эльфийски. Там говорится, что она была написана на вестроне.

— …Да, само собой. Но откровение Толкин всё равно получил на эльфийском.

— А на каком эльфийском? На синдарине? Или на квенья?

— На главном эльфийском… — Вика затянулась и раздражённо выдохнула дым в сторону окна. — Зина, это детали. «Властелин колец» и другая твоя книжка – это информативно, но второстепенно. Важно другое. Толкину была открыта тайна бессмертия и всеобщего счастья. Он написал об этом в отдельной, тайной книге. Секретным эльфийским шифром. Невидимыми чернилами. Этой книги было сделано всего несколько копий. Десять копий. Знаешь, что там написано? Там написано, чтó надо сделать, чтобы тёмные силы потеряли власть над миром. Если сделать то, что там написано, нынешняя тёмная эпоха кончится. И начнётся новая светлая эпоха. Все будут жить вечно, как эльфы, и никто не будет болеть. В мир вернутся хоббиты и волшебство.

— Волшебство!.. — Зина снова поднесла руки ко рту. — И что, что надо сделать?

— Это, к сожалению, пока не известно до конца. Шифр невероятно сложный. Но над этим ведётся работа. Мы – ну то есть я, Роман Романович, Женя – мы члены тайного международного братства. Мы заняты расшифровкой книги. Её воплощением в жизнь. Таких секретных центров, как наш, всего десять. Столько же, сколько копий тайной книги. Остальные девять находятся за границей. В Шотландии, во Франции. И в Новой Зеландии, конечно. Главный координатор нашей группы – засекреченный эльф. По имени Георгий Грибовой. Запомни: Георгий Грибовой. Он обладает многими сокровенными знаниями. Мы работаем изо всех сил. Разгадка, я думаю, уже близка. Но тёмные силы тоже не дремлют.

— Ой, — вздрогнула Зина.

— Я знаю, как это страшно. — Вика положила ей руку на плечо. — Но ты должна знать всю правду. Везде в мире сейчас у власти стоят бывшие слуги Саурона. Пока замаскированные. Только Новой Зеландией ещё управляют силы света. Именно поэтому там снимают «Властелина Колец». Это сигнал всему остальному человечеству. Режиссёр Питер Джексон в прошлой жизни был Фродо, это его новая миссия… Слугам Саурона не хватает совсем чуть-чуть для полного триумфа. Они делают всё, чтобы не допустить расшифровки книги. Они пытаются уничтожить все её копии. До сих пор нам удавалось водить их за нос, но сегодня утром они схватили Романа Романовича…

— Нет! — окончательно побледнела Зина.

— К сожалению, Зина, это правда. Не исключено, что они уже едут сюда, за нами. Мы постараемся бежать, скоро подъедет Сергей. Может быть, всё обойдётся. Но мы должны быть готовы к худшему. — Вика испытующе посмотрела в глаза Зине. — Должны?

— Да. Конечно!

— Я объясню тебе, что делать, если нас схватят слуги Саурона… Во-первых, Зина, если нас будут брать вместе, я дам тебе знак. Я скажу: «Это они». Если так получится, что ты будешь одна, то помни: если они из ФСБ – это точно слуги Саурона.

— Ага, я понимаю, — закивала Зина. — Только я не помню… Что такое ФСБ?

— Это Федеральная служба безопасности, Зина. Они ездят в чёрных машинах и хватают всех, кто противится тьме. Они сами скажут, откуда они. Может, удостоверение даже покажут. В общем, ты легко поймёшь… Теперь вставай, пойдём со мной. — Вика поднялась с кровати и затушила сигарету о подоконник. — Мы тебя подготовим.

Они вышли из комнаты и по чёрной лестнице спустились в подземный этаж, не менее опустошённый и унылый. Щёлкая выключателями, Вика провела Зину через десяток сквозных помещений с распахнутыми настежь дверями. У последней двери, низкой и запертой, Вика остановилась и достала из кармана свой электронный мастер-ключ.

— Мы с тобой прямо под свинарником сейчас стоим, — сказала Вика, открывая дверь. — Это особенная комната. Для безвыходных ситуаций.

Она нащупала на стене выключатель и нажала на него. Под низким потолком вспыхнула круглая матовая лампа. Комната была маленькой, не больше шести квадратных метров, и треть этого пространства занимал стальной шкаф со множеством дверок разных размеров. Вика сказала Зине закрыть дверь комнаты, наклонилась и нетерпеливо приложила ключ сразу к трём отделениям в нижнем левом углу шкафа. Дверки плавно распахнулись. В двух отделениях стояли запечатанные картонные коробки с надписями на иврите; из третьего, самого нижнего, Вика достала маленький оранжевый брусок с металлическими контактами.

— Это наша последняя защита. — Она выпрямилась и повернулась к Зине. — Слуги Саурона владеют чёрной магией. При помощи неё они могут выведать у нас всё. Они могут выведать даже такую информацию, о которой мы сами не догадываемся. Поэтому мы не можем даться им в руки живыми. Ты согласна, Зина?

— Да, — прошептала Зина, не отрывая глаз от оранжевого бруска.

— Иначе победа тьмы неизбежна. Сними-ка джемпер… И футболку тоже сними… Да не стой с ними, брось просто на пол пока…

Когда Зина осталась в бюстгальтере, Вика вручила ей брусок и приказала горизонтально прижать его к верхней части живота.

— Да не так, не всей рукой, за кончики возьмись, я сейчас буду закреплять… — Вика вытащила из кармана лейкопластырь. — Не бойся. Пока детонатор не вставлен, ничего не может взорваться.

С лейкопластырем пришлось повозиться ногтями и зубами (Вика забыла взять ножницы), но в конце концов брусок был надёжно прилеплен к Зине.

— Не мешает, нет?

— Нет!

Вика снова нагнулась к нижнему отделению шкафа. Выпрямилась с кусочком чёрной пластмассы в руке. Кусочек поблескивал контактами. Когда Вика аккуратно прижала его к торцевой части бруска, не заклеенной лейкопластырем, раздался лёгкий щелчок.

— Не бойся, не бойся, ничего страшного сейчас не случится. — Вика подобрала с пола брошенную одежду. — Оденься.

Пока Зина трясущимися руками натягивала и расправляла футболку и джемпер, Вика в третий раз склонилась к нижнему отделению шкафа.

— Смотри внимательно. — Она поднесла к лицу Зины ещё один кусочек пластика – круглый и приплюснутый, с маленьким плоским тумблером на каждой стороне. — Чтобы устройство взорвалось, нужно сдвинуть обе эти штучки одновременно, сдвинуть в разные стороны, в противоположные стороны, и держать их в таком положении десять секунд. Десять секунд держать и не отпускать. Десять секунд. Запомнила?

— Десять секунд, — повторила Зина.

— Молодец. На, покажи мне, как ты их сдвинешь.

Зина взяла кусочек пластика двумя руками, зажмурилась и сдвинула тумблеры.

— Так, теперь отпусти. Видишь, они отскакивают назад? Там пружинки. Поэтому нужно их держать… Теперь попробуй сделать это одной рукой. И не жмурься, не жмурься. Оно не взорвётся сразу. Десять секунд – это долго. Это двадцать один, двадцать два, двадцать три – и так до тридцати… Опусти руку, расслабься. Попробуй сдвинуть штучки… Отпусти… Ещё раз… Отпусти… Ещё раз… Отпусти… Теперь попробуй в кармане. Засунь руку в карман и попробуй сдвинуть… Получается?.. Попробуй ещё раз. Точно получается?.. Молодец. Молодец, Зина. Оставь его там… Теперь… Если нас схватит ФСБ, то есть слуги Саурона, теперь ты им не дашься живой. Ты погибнешь смертью героя. А по другую сторону смерти тебя будут ждать эльфы и Гэндальф.

Зина робко улыбнулась.

— А Леголаса я тоже увижу?

— Ты увидишь всех, кого захочешь. Такое право даётся каждому, если он умирает смертью героя. А здесь за тебя отомстят. Георгий Грибовой, он отомстит за тебя. Когда сдвинешь штучки, крикни слугам Саурона…

— Я знаю! — неожиданно перебила её Зина. — Я воскликну: «О, Элберет! Гилтониэль!»

— …Да, это тоже можно. Но этого мало. Не забудь ещё крикнуть: «Георгий Грибовой отомстит за меня!» Несколько раз. Запомнила?

— Георгий Грибовой отомстит за меня! — с чувством крикнула Зина. — О, Элберет! Гилтониэль! Георгий Грибовой отомстит за меня!

— Не забудь при этом штучки держать, — нахмурилась Вика. — Сдвинутыми.

— Нет, нет! — с отчаянной страстью замотала головой Зина. — Я не забуду, Вика! Я погибну сама и унесу в могилу несколько слуг Саурона.

Вика немного растерялась. До той минуты она как-то не задумывалась, что взрыв может убить не только Зину.

— Ну, ты особенно их не старайся… — с сомнением сказала она. — Может быть, лучше…

— Я так – я умру – я буду – я буду счастлива погибнуть смертью героя!

— Хорошо… — Вика закашлялась. — …Молодец. Иди наверх, к Дарье Васильевне. Попей чаю. Я щас прицеплю себе тоже взрыватель и поднимусь.

Зина расплакалась и крепко обняла Вику, восклицая: «Мы встретимся в Амане!» Вика терпеливо погладила её по голове. После объятий Зина распахнула дверь и побежала к выходу из подвала.

Вика машинально попыталась закурить. Тут же одёрнула себя. Простояв минуту в нерешительности, она достала из шкафа четыре оставшихся бруска и присоединила к ним детонаторы. Один брусок она сунула обратно в шкаф; три других взяла с собой, чтобы разложить их в помещениях на первом и втором этаже.

***

Без двадцати пять во двор клиники втянулись три чёрных джипа с музыкой. На заднем сиденье одного из них приехал Сергей. Он был в наручниках. Под его носом чернели усы из запёкшейся крови.

Во всех окнах первого этажа клиники горел свет.

Часть защитников национальной безопасности вышла из джипов и поёжилась от мороза. Трое серьёзным шагом направились к крыльцу. Двое стали обходить здание по заметённой снегом дорожке. Другие защитники продолжили сидеть в тепле машин, построенных в сияющую фарами шеренгу между свинарником и воротами. Тот, кто остался вместе с Сергеем, выключил свет в салоне и сделал потише звуковую дорожку к кинофильму «Бумер».

— Твой шеф – он правда тут опыты на свиньях ставил? — добродушно спросил он.

— На свинках, — поправил его Сергей. — На сухопутных свинках.

— Шутник, — усмехнулся защитник безопасности. — И не теряет бодрость духа никогда. А? Не теряешь? — Он повернул голову и посмотрел на Сергея назидательным взглядом.

Сергей устало поморщился.

— Ну молчи, молчи… — зевнул защитник, разворачивая голову обратно. — О! А вот и кто-то.

Сквозь лобовое стекло они увидели, как на крыльцо, к которому уже вплотную подошли защитники в дублёнках, выскочила Зина. На ней не было верхней одежды. Защитники остановились у крыльца и, судя по всему, представились. Один выразительно вознёс над собой и затем убрал обратно в карман руку с удостоверением. Зина отшатнулась и ударилась спиной о дверь. Она что-то кричала.

Защитник Сергея сделал музыку ещё тише и приоткрыл дверь машины. Его коллеги в дублёнках синхронно взошли по ступенькам. Не отступая от двери, Зина прижала руки к бокам. В следующее мгновение спины защитников национальной безопасности скрыли её. Зина продолжала кричать. Она кричала отрывисто и пронзительно. Сергей отчётливо услышал имя Георгия Грибового. Защитники невозмутимо стояли вокруг Зины. Один из них басисто увещевал её. В освещённых окнах клиники не было заметно никакого движения.

— Чего она орёт? – защитник Сергея вылез из машины.

Ответ на свой вопрос он получил значительно позже. А через две секунды его сбило с ног, оглушило, а также присыпало осколками стекла и кирпича. В довершение всего, земля под ним задрожала и разверзлась.

Инкубационный период. Сахаров Андрей Дмитриевич

Писатель Юрий Дзержинский всё это время переживал творческий подъём.

Ему не раз доводилось читать мнения, что сильнее всего литератора вдохновляют неурядицы в личной жизни и вывихи в судьбе Родины, и в середине девяностых, во время работы над своим первым романом, после развода и вынужденного отхода от дел, он охотно соглашался с такими мнениями. Даже теперь, когда он перечитывал «Войти в закулисье», каждая страница дышала болью. Местами наворачивались слёзы. В памяти оживали дни, потерянные на унизительной должности завскладом фармацевтической компании, принадлежавшей оборотистому выскочке из ЦК ВЛКСМ, – дни без женского тепла по вечерам, без цели на горизонте и без просвета в будущем.

Плохо было буквально всё. Природные богатства и целые отрасли промышленности оседали не в тех карманах. Нефть стоила мало. Ельцин клянчил кредиты и пресмыкался перед Западом. Продажные журналисты, одурев от безнаказанности, в прямом эфире смешивали с дерьмом Армию, доблестных предков и даже самое святое. Самое святое, переименованное из КГБ в неуклюжее ФСБ, сокращало штаты. Лучшие сотрудники понуро уходили на фармацевтические склады. Бывший диссидент Петров, выпущенный из психушки в 87-ом, сомнительным путём въехал в квартиру на верхней площадке и демонстративно не здоровался, несмотря на давнее знакомство. Более того, он напивался пьян и прямо во дворе кричал о необходимости повальной люстрации. Призывал к суду над кровавой гэбнёй.

Однако из этой бездны вышла только одна книжка в 216 страниц. Тогда как за последние три года Ю. Дзержинский написал уже четыре романа – и страниц в самом коротком из них было более трёхсот пятидесяти, даже без учёта издательских анонсов и содержания. И это при том, что холодная голова писателя Дзержинского снова была в строю, и горячее сердце занималось творчеством только по вечерам и субботам. А воскресенья Дзержинский целиком отводил своей новой семье и спорту. Теперь ему было совершенно очевидно, что плодотворность тягот и невзгод бесстыже преувеличена.

Гордость за настоящее Родины и уверенность в её будущем вдохновляли намного надёжней. Благодарность придавала творческих сил. На пятой странице самой свежей книги, «После смуты», писатель Дзержинский, не сдержавшись, попросил издателя разместить посвящение: «Тому, кто вернул нам веру в себя». Личность того, кто вернул им веру в себя, прояснялась двумя страницами позже, в начале первой главы. Панин Вячеслав Вячеславович, герой повествования, рождался в Ленинграде, с предчувствием учил немецкий и любил книги про разведчиков – прежде всего «Щит и меч».

Когда Жук сел на стул в кабинете Дзержинского и по-светски спросил его про литературные успехи, Дзержинский удовлетворённо смутился. Затем выдвинул ящик стола и достал «После смуты», изданное в бело-красно-голубой обложке. На лицевой стороне, под названием, был изображён главный герой. Он прищурено смотрел вдаль.

— Симпатично. — Жук повертел книгу в руках. — Кого-то мне он напоминает, этот портрет…

— Вы возьмите себе этот экземпляр, если хотите, Роман Романыч, — зарделся Дзержинский. — Мне будет очень приятно, если вы на досуге…

— Непременно, — сказал Жук. — Досуга у меня навалом. Спасибо.

Он положил книгу на колени, накрыл её ладонями и насмешливо посмотрел в пол слева от себя.

Дзержинский вернулся в режим холодной головы.

— Собственно, об этом я и хотел поговорить, — вступил он после длинной паузы.

— …О моём досуге?

— Нууууу, скорее о вашей занятости, Роман Романыч. О вашей работе.

На этом месте ему отчётливо захотелось встать и пройтись по кабинету, бросая задумчивые взгляды в окно. Однако новый кожаный диван, который ему поставили на прошлой неделе, не позволял осуществить такой манёвр с необходимой долей достоинства. Тогда Дзержинский немного отодвинулся от стола, развернул кресло на сорок градусов и бросил взгляд в окно прямо из него. Затем вернул взгляд на Жука.

— Прежде всего, Роман Романыч, хочу вас заверить: я к вам испытываю только уважение. Безо всяких «но». Что наши ребята вас взяли – вы не принимайте близко к сердцу. Порядок есть порядок, закон есть закон. Ну не могли не взять. Связались вы… Вы были связаны с человеком крайне нечистоплотным, тут уж как есть. Ну не могли вас не взять. Но лично я – я вас не осуждаю. Ни в коем случае. Я вас очень хорошо понимаю. Время у нас в стране было трудное. Всем приходилось вертеться. Медицине нашей, нашей науке, нашему интеллектуальному потенциалу – таким людям, как вы, Роман Романыч, – вам пришлось особенно нелегко. Мы это знаем. Деньги, как говорится, не пахнут. Особенно, когда их нет… Но то время, к счастью, закончилось. — Дзержинский выгнул голову и посмотрел на хмурый портрет на стене. — Страна, слава богу, встаёт на ноги. Государство крепчает. Такого бардака, какой был в девяностые, мы больше не допустим. Сейчас вот ещё дружно переизберём Президента, и с новым мандатом доверия…

Жук осторожно кашлянул в кулак.

— Вы извините, что перебиваю… Я слышал, вы клинику на Газгольдерной закрыли тоже?

— Нууу, закрыли, конечно, не мы… Мы только, на всякий случай, обратили внимание соответствующих инстанций. Оказалось, не зря. — Дзержинский грустно улыбнулся. — Договор аренды там был неправильно оформлен. Требования противопожарной безопасности не соблюдались. Велась двойная бухгалтерия, как водится. Платежи рутинно шли мимо кассового аппарата. Кроме того, была попытка дачи взятки инспектору Федеральной налоговой службы. Непорядок, что тут делать. Отозвали им лицензию, направили дело…

— Странно.

— Чего ж тут странного, Роман Романыч? Порядок есть порядок, закон есть закон.

— Странно, что попытка дачи взятки не удалась. — Жук посмотрел на Дзержинского чистыми глазами. — После стольких лет практики.

— Времена меняются, я же говорю вам, Роман Романыч, — мимолётно помрачнел Дзержинский. — Да и забудьте вы об этой клинике на Газгольдерной, ну в самом деле. Мы же с вами знаем, это слишком мелко для вас! Липосакция, ну я вас умоляю… — Он тряхнул рукой, будто прогоняя невидимую муху. — Мы в курсе вашей исследовательской работы, Роман Романыч. Да-да-да. И мы считаем – наверху считают – и лично я считаю, Роман Романыч: ваша работа должна быть непременно продолжена. И на этот раз не по прихоти, так сказать, нуворишей. Продолжена в национальных интересах! На благо всей нашей страны.

Жук молчал, глядя в пол – на этот раз справа от себя.

— Вы разве сами не хотите продолжить исследования, Роман Романыч?.. Ваше заведение в Ступинском районе, однозначно, восстановлению не подлежит. Там рожки да ножки только. И от подопытной девушки вашей тоже… К сожалению. Но ваша голова – она-то ведь цела! Это же главное, Роман Романович!

— …Какие именно исследования?

— Ну что вы в самом деле, Роман Романыч!.. — Дзержинский разочарованно всплеснул руками.

— Нет-нет, вы меня не так поняли, — торопливо поправился Жук. — Я не так выразился… Я ничего не пытаюсь… Мне – ну, просто хотелось бы услышать, как вы себе это – как на вашем верху это себе представляют – предмет моих исследований…

— Хаа-раа-шо представляют, Роман Романыч. Достаточно хорошо. Нууу, мы не специалисты, конечно. Но всё, что можно понять без кандидатской по биологии, – это мы представляем. А что мы не можем понять – это мы как раз оставляем вам. С удовольствием и доверием. Понимаете?..

— Понимаю.

— Вас такой расклад должен устроить. Думается мне. Должен устроить. Роман Романыч.

Не отрывая взгляд от пола, Жук поставил книжку перпендикулярно коленям и обхватил её верхний край.

— Или вас больше устроит благородный физический труд? В соответствующем учреждении? — про себя Дзержинский отметил, что задал риторический вопрос.

Жук уверенно помотал головой.

— Нет. Не устроит… Я согласен, естественно…

Он посмотрел в лицо Дзержинскому, пытаясь решить, стоит ли спрашивать его о Вике. За полтора месяца адвокаты ни разу не обмолвились о ней. Ни единым словом. Жук мечтал о даре истолкования и терялся в догадках. На всякий случай держал своё любопытство при себе. Поколебавшись, он не заговорил о Вике и теперь. Вместо этого он вернул «После смуты» в горизонтальное положение и попросил листок бумаги и ручку. Дзержинский понимающе кивнул, развернул на сто восемьдесят градусов широкомасштабный ежедневник в пухлой обложке и подтолкнул его к краю стола.

— Вы подсядьте поближе, Роман Романыч, — пригласил он, протягивая увесистую сигарообразную ручку.

— Спасибо.

Жук встал и передвинул стул. Положил «После смуты» слева от ежедневника. Пока он заполнял своим мелким почерком текущий день Дзержинского, тот искоса любовался обложкой книги. Дзержинскому, как обычно, представился прототип своего главного героя, устало садившийся в домашнее кресло после государственного дня. Погладив лабрадора, прототип замечал на журнальном столике бело-красно-голубую книгу и протягивал к ней руку. Это ещё что такое? добродушно спрашивал он, разглядывая смутно знакомое лицо на обложке. Это новый роман, о котором все говорят, отвечала супруга прототипа. Тебе посвящён. Мне посвящён? хмурился прототип. Автор прислал? Нет, что ты, махала рукой супруга. Я вчера летала на открытие новой городской библиотеки в Набережные Челны, ко мне подошёл мальчишечка лет тринадцати. Сказал, это его любимая книжка теперь. И подарил. Я пролистала в самолёте – там никакой лести. Всё предельно честно, предельно искренне. Без прикрас. Почитай, тебе понравится. Ну, раз так, улыбался прототип, открывая книгу. Раз без прикрас…

— Не знаю, разберёте ли вы мой почерк… — Жук развернул ежедневник обратно и пододвинул к Дзержинскому. — Прочитайте, пожалуйста.

— Вслух? — пошутил Дзержинский.

— Как хотите, — не стал понимать шутку Жук.

Дзержинский склонился над ежедневником.

— Ну что же, — сказал он, дочитав список до конца. — Это всё вполне реально, Роман Романыч. Могу вас заверить. Вполне реально.

— …И третий пункт?

— И третий пункт. Инфраструктура же есть. Разошлют циркуляры, организуют. Если надо.

— …И добровольцы?

— И особенно добровольцы. Вы же знаете наших людей. Если Родина скажет…

— Это только то, что необходимо сразу же, сейчас, — уточнил Жук.

— Конечно, — кивнул Дзержинский. — Вы потом сядьте, подумайте хорошенько… Напишите другой список… Более полный. Помните: теперь вам помогает вся страна. Вся страна, Роман Романович! А целой стране – особенно такой, как наша – что может быть не под силу целой стране? Взять хотя бы космическую программу нашу, взять БАМ. Да одна победа над нацизмом чего стоит, в конце концов!..

— Да, — сказал Жук. — Я смогу связаться со своими коллегами? В Петербурге?

Дзержинский непроизвольно сложил руки на столе – ладонь к ладони.

— Вы должны понять. Не мне вам говорить, что у вас в руках очень важная информация. Взрывоопасная, в определённом смысле. Обстановка в мире сейчас очень сложная. Это чудо, что до сих пор…

— Хорошо, я понял, — перебил Жук. — Конечно… Где останки Зины? Девушки?

— В смысле «где»? Захоронены, я полагаю…

— Надо раскопать.

— Раскопать?.. — поморщился Дзержинский. — Конечно… Локализуем, раскопаем…

— Я внесу это в список. В более полный…

Жук почувствовал внезапную перемену баланса в кабинете. Его половина качели бесцеремонно поднялась в пространство между Дзержинским и большими людьми, которые пребывали наверху. Ты в болоте, я на самолёте, подумал Жук, глядя на пухлые пальцы Дзержинского, цеплявшиеся друг за друга на лакированной поверхности стола.

— И Никита Машевский… — сказал Жук задумчиво. — Мне нужен Никита Машевский.

— Машевский?.. Машевского, боюсь, не получится.

— Не получится?

— Нет. Разве только вы успели его обработать своим вирусом, Роман Романыч. Тоже можно раскопать, посмотреть… Укокошили Машевского. Уронили из окна собственной квартиры. Предсмертную записку положили. На стол, между бутербродами… Это и наша вина тоже, чего уж тут. Надо было сразу брать под охрану, как только он вышел на связь… Вот видите, с какими людьми вас попутало, Роман Романыч? Видите? Только проснулась у человека совесть и сознательность, как его тут же… — Дзержинский театрально провёл пальцем невидимую линию поперёк своей шеи.

— Какая жалость, — заметил Жук, оживляясь. — Какая жалость. Ещё мне нужен компьютер. С доступом в интернет. Можете его отслеживать, или что вы там делаете. Главное, чтобы он у меня был.

Дзержинский выпрямился в кресле и смерил Жука неубедительным холодным взглядом.

— Больше вам ничего не нужно? Роман Романыч?

Жук покачал головой.

— Меня сейчас отведут куда-нибудь? — предположил он с уверенной надеждой. — Куда-нибудь, где я смогу принять нормальный душ? Поесть нормальной еды? Полежать на настоящей кровати? Что-нибудь в этом духе?

Дзержинский помолчал. Затем нажал кнопку на очень солидном телефоне в углу стола и произнёс: «Всё, Никольченко, заходи». Никольченко, облачённый в штаны цвета хаки и вязаный свитер со стилизованными лосями, оперативно вырос в дверях кабинета.

— Отведи к Виктору Степанычу, — распорядился Дзержинский. — До встречи, Роман Романыч.

Жук задумчиво поднялся со стула.

— А что было в записке? — спросил он. — В предсмертной? У Никиты Машевского?

— …А вы не в курсе? «В моей смерти прошу винить секту Георгия Грибового». И подпись, — ответил Дзержинский с вызовом.

— Спасибо, — сказал Жук. — Теперь я в курсе. До свиданья, товарищ Дзержинский.

Никольченко поперхнулся ленивым смехом за его спиной.

Дзержинский перевёл брезгливый взгляд с Жука на роман «После смуты», оставшийся на краю стола, и нервно забросил книжку обратно в ящик.

По издевательской выходке судьбы, в паспорте и других документах ему всю жизнь приходилось быть Сахаровым. Андреем Дмитриевичем.

ЧАСТЬ 3. СКРЫТАЯ СТАДИЯ

%d такие блоггеры, как: