Заражение. Старая овчарня

 

В половине первого родители Зины позвонили старосте Юле. После звонка они, по зарождавшейся традиции, сели на кухне и принялись молчать. Чуть позже на кухню вошёл в трусах и майке Ваня. Через месяц ему исполнялось шестнадцать. Ваня прислонился к холодильнику.

За приоткрытыми шторами медленно кружился редкий снег.

— У меня никаких предложений, – наконец нарушил молчание папа. – Пойдёмте-ка все спать.

— Чё, думаете, она опять на дачу поехала вешаться? – спросил Ваня.

Мама хотела посмотреть на него с упрёком, но передумала.

— Толик, расскажи Ваньке всё. Про последние два раза, – обратилась она к папе.

— Какое всё? – выпрямился Ваня. – Про Зинку?

— … Сериал, твою мать, – не услышал их папа. – Кошмар на Третьей Улице Строителей…

Чуть позже, взяв с Вани клятву не трепаться, папа рассказал ему все запредельные подробности трёх предыдущих самоубийств. В том, что произошло четвёртое, он не сомневался. Ваня выслушал папу без больших глаз и лишнего энтузиазма. Он заявил, что давно подозревал что-то в этом духе и что тело Зины, скорее всего, находится под полным или частичным контролем пятого измерения или инопланетного разума.

— Хреновый чё-то разум, – сказал на это папа. – Сессию даже сдать нормально не может.

— А ты думаешь, он будет тебе сразу чертежи бластера рисовать? Или это – корни пятой степени извлекать в уме? – парировал Ваня. – Само собой, что он не показывает никому, что он высший разум. Он маскируется. Чтоб мы ничего не заподозрили. Мы с парнями как раз фильмец такой смотрели на днях…

— А зачем ему вешаться постоянно? – спросила мама.

— Откуда я знаю? Может, ну… Может, это тело так меняет хозяина! Один разум выполняет свою миссию, освобождает тело, на его место приходит другой. А все эти самоубийства – это всё для маскировки тоже.

— Не, Ванька, фигня это всё. Слишком тупо это для инопланетного разума. Из пятого измерения, – покачал головой папа. – Мамина версия про мутацию мне больше… Правдоподобней кажется.

— … Может, это болезнь? – вслух подумала мама. – Зина заразилась где-нибудь…

— Да какая ж это на фиг болезнь! – возмутился Ваня. – От болезней умирают, а эта воскресает наоборот! А эти – светляки в море, про которые, ты говоришь, пацаны говорили? Что это, микробы с лампочками? Вирус СПИДа на батарейках?

— Слышал бы нас кто… – безрадостно заметила мама.

— Неизвестно ещё, видели эти пацаны что-нибудь вообще или придумали всё…

— Да на фига им придумывать? Да у них и фантазии бы не хватило!

— Фантазии на это много не нужно, – буркнул папа. – Можно просто фильмец посмотреть…

Через час все пошли спать при своих мнениях.

 

***

 

Утром папа для порядка съездил в милицию и объявил Зину в розыск. В глубине, а также на поверхности души он надеялся, что её не найдут. В некотором смысле, его надежды оправдались: милиция действительно не нашла Зину. Прежде её обнаружили братки и Хунагов А. М.

Братки были любительского пошиба. Они имели два гвоздодёра на четверых и один пистолет ТТ 1952 года выпуска, купленный у Подольского Д. П., майора милиции в отставке. Боевой машиной им служил форд 81-го года, тщетно выкрашенный в чёрный цвет.

Однако плох тот браток, который не мечтает стать Аль Капоне, даже если это имя ему ничего не говорит. Наши братки стремились действовать, как взрослые. Ровно через трое суток после того, как Зина кое-как испустила дух в обледенелой резиновой петле (позднее, понятное дело, оборвавшейся), они приехали в окрестности стройки, чтобы не по-детски разобраться с Хунаговым А. М., владельцем неказистого ларька «Продукты» у троллейбусной остановки. В этом ларьке папа Зины обычно покупал «Балтику 4», «3» и «2», мама брала шоколад и печенье с кремовой начинкой, а Ваня, оглянувшись по сторонам, приобретал сигареты.

Чтобы не светиться, а также не компрометировать серьёзность своих намерений, братки оставили форд на параллельной улице, засунули гвоздодёры в рукава, пересекли дворы и увидели девятку Хунагова рядом с остановкой. То есть там, где они ожидали её увидеть. Дверь ларька была открыта. Хунагов стоял на пороге, спиной на улицу, и разговаривал с продавцом на языке, который братки по умолчанию считали азербайджанским, хотя на самом деле он был адыгейским и принадлежал к совсем другой языковой семье – восточно-кавказской. На троллейбусной остановке гоготали два подростка с бутылками ледяного пива в руках. Из их ртов поднимался пар. Было минус шесть градусов Цельсия.

Братки обступили спину Хунагова.

— Ну, здравствуй, Азамат.

Сначала события разворачивались по плану. Хунагов показал ладони и выразил готовность обсудить всё по-людски. Братки понимающе закивали и разделились. Двое повели Хунагова на разговор по-людски; двое остались у двери ларька и закурили. Продавец, смуглый юноша с большими глазами, осторожно опустился на обитую клеёнкой табуретку и оцепенел, подчёркнуто отвернувшись от выхода.

Через полторы минуты со стороны долгостроя раздался свист. Братки бросили окурки в снег и втиснулись в ларёк.

— Братья, я ничего не знаю. Я на вас не смотрю, — сказал продавец с дрожащим акцентом.

— Какие мы тебе на хуй братья, — предвосхитили братки Данилу Багрова из кинофильма «Брат», который ещё не вышел.

Они сбросили юношу на пол и били табуреткой и ногами, пока он не затих. Потом завалили непроданным товаром с полок.

Подростков сдуло с остановки на другую сторону проспекта.

Схватив пару бутылок пива, братки покинули ларёк и побежали вдоль забора стройки – обратно к траурному форду. По их телам приятно разливался адреналин. Деловые лица сморщились от острых ощущений.

В этот момент из-за забора щёлкнул выстрел. Братки остановились как вкопанные. Раздался второй выстрел. Потом третий. Как и первые два, он прокатился по окружающим девяти- и шестнадцатиэтажкам гулким эхом.

— Ну Пингвин долбаёб, – высказался один из братков.

— А я ему говорил бля: не бери пушку, – высказался другой.

Пингвин тем временем начинал понимать, что выстрелил во что-то не то.

Вначале они благополучно протащили Хунагова А. М. сквозь дыру в заборе и дотолкали почти до недостроенного здания. Хунагов всё это время пытался говорить по-людски. Он честно перепутал дни, сказал он. Он хотел предупредить. Он готов лично подъехать к Паше в любое время. После условного свиста Хунагову стало ясно, что разговор не склеится. Он сделал глубокий вдох и с разворота дал Пингвину в морду – так, что тот опрокинулся в снег. Второй браток рефлекторно взмахнул гвоздодёром, но Хунагов в своё время бегал стометровку быстрее всех остальных юниоров Адыгейской автономной области. Он перемахнул через груду бетонных балок и скрылся в зияющем подъезде. Пингвин ошалело поднялся на ноги. Его нос отваливался от боли и ронял частые горячие капли. Пингвин вытащил из куртки пистолет, неуклюже перелез через балки и, не обращая внимания на сдавленные протесты соратника, бросился в подъезд.

Тьма объяла его. Он взбежал на первую площадку и прислушался, тяжело дыша и ощупывая воздух свободной от пистолета рукой. Слабое фиолетовое зарево откуда-то сверху подсказывало ему, что площадка продолжается вперёд и вправо. Пингвин нерешительно шагнул вперёд, но тут же услышал справа отчётливый шорох, повернулся, выстрелил и побежал вслед за выстрелом.

Не пробежав и трёх метров, он врезался в стену, но моментально забыл об этом, потому что увидел вход в чуть менее непроглядное помещение, у противоположной стены которого, прямо под оконным проёмом, что-то шевелилось. Пингвин выстрелил ещё два раза – прямо в шевеление. Оно, тем не менее, не прекратилось и даже не изменило своего характера. Не опуская пистолет, Пингвин храбро подошёл ближе.

Он окончательно убедился, что шевелится на полу не Хунагов, когда щёлкнул зажигалкой и увидел белёсое женское лицо с аккуратной дыркой в скуле. Кожа вокруг дырки вздулась, образовав подобие кольца. Кровь при этом ниоткуда не текла, а голова продолжала трястись – вместе с туловищем и босыми ногами.

Пингвин считал себя искушённым ценителем видеофильмов про живых мертвецов. В сложившейся ситуации он заорал, наложил в штаны и сиганул обратно на улицу.

Когда вопли и ругань братков стопроцентно стихли за забором, А. М. Хунагов начал спускаться с последнего достроенного этажа. Он был немного озадачен случившимся. Он уже успел помолиться и мысленно приготовиться к встрече с Всевышним. Но встреча, похоже, откладывалась. На первом этаже Хунагов на всякий случай остановился и замер. Так он услышал шум трясущегося тела Зины.

Значительная часть Зининой одежды уже превратилась в тряпки. Наименее рваным оставался пуховик. Хунагов осторожно застегнул его и взвалил Зину на плечи. Потом вышел на улицу и направился к дыре в заборе. Трясущееся тело норовило соскользнуть и несколько раз едва не повалило его. Ещё протаскивая Зину через дыру, Хунагов увидел продавца, лежавшего на краю заснеженного газона рядом с ларьком, лицом вниз. Продавец слабо шевелил головой и постанывал. Снег вокруг него был испачкан кровью.

Хунагов бегом донёс Зину до девятки, посадил на заднее сиденье и вернулся за продавцом. Он попытался взять юношу на руки, но тот закричал от боли. В конце концов проходившая мимо женщина помогла донести продавца до машины и положить на заднее сиденье. Зина к тому времени уже сползла с сиденья на пол и сложилась там, выбросив вперёд босую ступню.

— … И её что ль тоже? – женщина вгляделась в сумрак внутри девятки. – Ой, а с ногой-то у неё что?! О господи боже ты мой…

Хунагов посмотрел на ногу Зины. Его передёрнуло.

— Не имею понятия. Врачи скажут, – он убрал ногу Зины внутрь и закрыл заднюю дверь. – Спасибо вам большое. Где здесь больница поблизости, вы не знаете?

 

***

 

Под утро Зининым родителям позвонили из милиции и сказали, что найдена девушка в аномальном физическом состоянии со студенческим билетом на имя их дочери. Папа натянул штаны и свитер, опрокинул в себя стакан кефира и поехал в больницу.

— Она? – спросил дежурный врач.

— Она, она, – нетерпеливо сказал папа. – Нашлась… Мне сказали, какое-то аномальное физическое состояние у неё? Чего с ней такое?

— Даааа, есть странности определённые… – врач приподнял одеяло и показал папе ноги Зины. – Ну, что она трясётся без сознания несколько часов – это ещё как бы куда ни шло… Дыхание тоже очень необычное… Но вы особенно на ноги посмотрите.

Папа посмотрел. Между пальцами Зининых ног ещё не было промежутков – только пульсирующие красноватые вмятины. Коленные чашечки тоже пока не совсем встали на место и находились на несколько сантиметров ниже обычного. Папа изобразил на лице изумление.

— У неё ведь не с рождения так? – с надеждой спросил врач.

— Нет, – убил его надежду папа.

— Мы вначале подумали, что врождённая аномалия… Но я потом смотрю, что изменения происходят… Вначале вообще пальцы почти намечены не были, а сейчас, как видите… И колени стали ближе к норме. На лице тоже – видите здесь? – здесь было углубление, закрытое тонкой тканью, как будто соединительной. Ну, вот как сейчас между пальцами ног у неё… И посинение вокруг было. А сейчас – видите, да? – только пятнышко осталось красное. То же самое вот здесь, – врач ткнул пальцем под левую грудь переодетой в больничную пижаму Зины, – и в спине, с другой стороны, чуть пониже правой лопатки. То же самое…

— Интересно, – честно сказал папа. – Очень интересно. Она не вернулась домой. Четыре дня назад. Была в нормальном состоянии, когда уходила. Мы её… искали. Так отчего же? Отчего это с ней такое?

Врач развёл руками.

— Ничего не могу сказать определённого. Будем анализы делать… Мы бы и раньше сделали, да с ней как раз парня привезли… С проломанным черепом и с ребром в лёгких. Он умер полчаса назад. В реанимации.

— Парня привезли? Кто их привёз?

— Мужчина какой-то. Он щас в милиции, наверно…

В то же утро папа встретился с Хунаговым А. М. и услышал от него про выстрелы и про обрывок провода, который тот снял с Зиной шеи.

Анализ крови у Зины удалось взять только к середине дня – до этого кровь отказывалась течь, а когда её всё-таки извлекали при помощи шприца, почти мгновенно превращалась в бурый денатурированный раствор, который поверг весь персонал в лёгкий шок. В четыре часа всё внезапно пришло в норму, кровь перестала выкидывать фокусы и стала совершенно обыкновенной кровью первой группы, без указаний на какие бы то ни было аномалии. Слюна оказалась столь же бессодержательной. Первые дикие кардиограммы постепенно сменились стандартным жизнеутверждающим рисунком. Дыхание стабилизировалось. Коленные чашечки встали на место, пальцы ног разделились, следы загадочных углублений на лице, затылке и теле полностью исчезли. Началось и быстро кончилось жутковатое гудение. Вернулось сознание, с воспоминаниями вплоть до первых чисел января. Через пять дней Зину выписали.

— Значит, говорите, было уже так раньше? – спросил в заключение другой врач.

— Было, – подтвердил папа. – И привозили её в больницу уже. Только позже. Когда всё прошло. Никто не заметил ничего странного.

— Ясно… – врач смотрел мимо папы, на потёртый временем советский плакат на стене. – Ну, вы не пропадайте, приводите её на обследование время от времени, будем её на учёте держать… Мы бы её и сейчас ещё подержали, конечно… Понаблюдали бы… Интересный случай… Но такой сейчас аврал…

— Понимаю, – поднялся со стула папа.

 

***

 

В середине февраля Зина снова стала ходить на занятия, причём в джинсах и без платка на голове. Её христианский запал угас так же бесследно, как угасла после первого самоубийства любовь к Паше из 11б. Зина помнила о своём предсмертном благочестии, но помнила отстранённо – как Ваня своё былое увлечение игровой приставкой Dendy.

Заметив такое охлаждение к вере, бабушка Наташа попыталась поговорить с Зиной по душам, но Зина не понимала сути предъявляемых претензий. В начале разговора она зевала; под конец, поскольку тонá бабушки Наташи становились всё более повышенными, расстроилась до слёз. На этом месте вернулась с работы мама и откровенно выставила бабушку из квартиры. Три месяца после этого они не разговаривали.

Ваня облазил недостроенный дом сверху до низу и даже притащил откуда-то счётчик Гейгера, чтобы замерить уровень радиации на месте самоубийства Зины. Подобно папе, он принялся покупать литературу эзотерического характера. Но в его книгах толковалось о более свежих тайнах мироздания: неопознанных летающих объектах, близких контактах третьего рода, параллельных мирах и Курте Кобейне, который жил в одном из них и диктовал оттуда свои новые загробные песни. Кроме того, Ваня придумал для Зины звучный диагноз, в который та с удовольствием поверила: «эпизодический депрессивный психоз, проявляющийся в кратковременных приступах амнезии». Слово «психоз», правда, Зина опускала. И добавляла слово «глубокий»:

— У меня глубокая эпизодическая депрессия, проявляющаяся в приступах кратковременной амнезии.

— Больше ни в чём? – кисло спросил Денис.

Его крыса умерла от стресса и полученных телесных повреждений через одиннадцать часов после вечеринки.

— Что ты имеешь в виду, Денис? – не поняла Зина.

— Ну, там, в религиозном фанатизме?

— Дэн, оставь Зину в покое, – рутинно сказала староста Юля.

Полтора года эмоциональное состояние Зины оставалось стабильным. Зина занималась, сдавала экзамены на «удовлетворительно», готовила еду, ни в кого не влюблялась, никому не молилась. Родители немного воспряли духом, особенно мама. Однако в августе 1998-го Зинина стабильность обрушилась вслед за государственными облигациямии курсом рубля.

Дефолт не поразил Зину непосредственно. Она не имела собственных сбережений и, более того, находилась на даче, собирая урожай овощей и конспектируя мировую литературу трёхцветной шариковой ручкой. Иногда она читала вслух бабушке Тоне – отчётливо, хотя и без малейшего намёка на выражение. В остальное время бабушка Тоня пила на веранде белорусский лимонад и слушала «Маяк». Ей вспоминался обдуваемый лёгким бризом посёлок Ильич на берегу двух морей.

Родители приезжали по пятницам и уезжали в воскресенье. Ваня наслаждался последним летом детства в летнем лагере, удалённом от посёлка Ильич на двести тридцать километров.

На неделе, которая началась с дефолта, порядок вещей был нарушен. Родители приехали в субботу, после полудня. Мама смотрела вокруг себя красными заплаканными глазами. Её нерасчёсанные волосы падали на мятое, невыспавшееся лицо. Небритый папа был одет в пиджак поверх майки и спортивных штанов.

Мама поздоровалась с бабушкой Тоней и Зиной. Папа не издал ни звука. Он сел на скамейку под яблоней, прислонился спиной к стволу, достал из внутреннего кармана бутылку коньяка и отхлебнул.

— Ну чего, Тань? – шёпотом спросила бабушка Тоня, вцепившись руками в перила крыльца. – Я тут радио всю неделю слушаю. День и ночь. Извелась уже. Как у вас?… Что с Толей?

Мама вдохнула. Выдохнула. Махнула кистью руки.

— Спрашивайте у него, Антонина Устиновна.

Бабушка издалека вгляделась в папу и покачала головой. После мамы она была ведущим специалистом в области папиной психологии. Третьим был Ваня. Если бы он случился поблизости, он бы тоже мгновенно определил, что в ближайшие сутки папу лучше не спрашивать ни о чём.

Зина утратила знания папиной психологии всё в том же восьмом классе. Сначала отхлёбывающий отец с двухдневной щетиной просто напугал её. Она постояла в пяти метрах от него и пошла в дом – принимать участие в безмолвном чаепитии с мамой и бабушкой. Несколько раз она нарушила молчаливое жевание пряников замечаниями об овощах и мировой литературе. Мама односложно мычала в ответ. Затем Зина вернулась к чтению и конспектированию. Через час она прервалась, чтобы сходить в фанерно-рубероидный туалет на краю огорода.

Яблоня с папой находилась по пути к туалету. Возвращаясь, Зина остановилась напротив папы, превозмогла страх и спросила, что случилось.

— А, Зинуля, – сказал папа. – Ты присядь пока, я щас тоже схожу и всё тебе объясню.

Он поставил бутылку на скамейку и пошёл в туалет. Зина нерешительно присела на краешек. Бутылка была наполовину пуста. На крыльце немедленно нарисовалась мама.

— Зина! – крикнула она. – Не беспокой отца. Иди в дом, занимайся.

— А ты не трогай её, Тань, – раздалось из туалета. – Она меня не беспокоит. Мы с ней щас будем говорить. Как отец с дочерью.

Зина посмотрела на маму, пожала плечами и осталась на скамейке. Мама устало щёлкнула языком. Ей не хотелось вступать с папой ни в какие формы коммуникации. В конце концов она зашла обратно в дом.

По возвращении из туалета папа опустился на прежнее место.

— Ну, как литература? – вкрадчиво спросил он, отхлебнув.

— Очень интересно, – ответила Зина. – Я могу тебе что-нибудь посоветовать почитать, если у тебя есть свободное время. В июле я читала зарубежную классику. Это позволяет увидеть корни. Появляется чувство исторической перспективы. Литература итальянского Возрождения удивительно многоплановая. Лично мне из зарубежной литературы близок немецкий романтизм. Но с начала августа у меня по плану идут русские авторы, по большей части. Это, папа, как земля и небо. Сразу чувствуешь, насколько тоньше русская литература. Чувствуешь, насколько ближе она твоей душе. Чем больше я учусь, пап, тем лучше понимаю, что литература – наше главное богатство. Сейчас я…

— Это ты правильно понимаешь, – громко перебил её папа. – Это наше главное богатство. Больше ни хера у нас нет.

Он отхлебнул и для разнообразия поморщился. Доцент Метёлкин, владелец дачного домика через дорогу, громко поздоровался из-за забора и пошёл дальше по своим делам.

— Привет, привет, – запоздало откликнулся папа. – Рисуй доллары, доцент… Что я, тебе, Зинуля, скажу, чудо ты наше бессмертное. Тебя, ясен пень, только вечное интересует. И это прекрасно, Зинуля, прекрасно. Литература… Историческая перспектива… Неее, я не вижу ни хера никакой исторической перспективы. Только вижу исторический кобздец. Может в твоей тонкой литературе написано где-нибудь, почему так? А? Написано? Пушкин писал об этом?

— О чём? – прошептала Зина.

— Почему везде чужих сначала имеют? А у нас своих имеют в первую очередь? От тонкости, что ли? Деликатные они у нас очень, да… Стеснительные… Вот чё бы нормальная страна сделала? Нормальная страна набрала бы кредитов за границей, а потом сказала бы, миль пардон, нету у меня денег. Жопа только голая и ракеты у меня. Не буду ни хера отдавать. И вот чё вы все будете делать… Или напечатала бы. Включила бы станок и напечатала. Леса много. Бумаги хватит. Городов хватит. Но неее, ни хера… Они ж тока что нолики убрали с бумажек. Копейку вернули в оборот. С гордостью. Как же ты тут будешь деньги печатать? Некрасиво же. Опять нули полезут… Неее, ясен пень, лучше всего у своих отобрать. Своих отыметь. Дерьмо не надо из избы, здесь все привычные. Государственные облигации… Государство… Твоя родина – эмэмэм, Зинаида. Понимаешь? Эм—эм—эм. Наша историческая перспектива – пирамидостроение. Написано об этом в литературе? Если не написано, я тебе щас расскажу, ты сама напишешь потом. Может, прославишься. Сначала, Зинаида, всех сгоняют строить пирамиду. Как в Египте, вручную. Пóтом и кровищей. А в конце пирамида эта разлетается на хер и всех пришибает. Кто не спрятался, я не виноват. Потому что на коленке проект рисовали. И так они пирамиду за пирамидой. Пирамиду за пирамидой… Ты вот, Зинаида Бессмертная, ты молодец у нас. Будешь духовно богатая. Ты ещё в бога зря бросила верить. Бог – это вообще железно. Ушла бы в монастырь, там никого ничего не колышет. Мирись с бабой Наташей, пока не поздно… А иначе пришибёт потому что. Как меня. Пять лет, блядь, откладывал. Своё дело хотел. Всё с корешом прикинули. Всё просчитали. Потом пошёл, блядь, в банк. Весной. Старомодно, сказали, деньги под матрасом держать. Отсталость это, дядя. Деньги должны работать. У них в банке. Он динамично развивается… — папина рука, державшая коньяк, затряслась. — Ллллитература, да… Иди-ка ты всё-таки в монастырь, Зинуля. Жизнь – это не литература. Она ни хера не тонкая. В жизни жрать надо. Деньги надо зарабатывать. И в зубах держать, — папа оскалился и, рыча, продемонстрировал, как именно надо держать в зубах деньги. — Неее, однозначно в монастырь, Зинаида. Там учитаться можно книжками… А вообще, — папа развернул голову и смерил сжавшуюся на краешке скамейки Зину взглядом с поволокой. — Вообще, чё тянуть всю эту волынку. Тебе не впервой. Иди, повесься где-нибудь за посёлком. Может, в этот раз получится до конца. Вот тебе, погоди… — папа порылся в своих спортивных штанах и извлёк оттуда маленький складной ножик с шестью лезвиями. — На, держи. Срежешь у доцента бельевую верёвку. Только петлю повнимательней завязывай. Ну, давай. Вперёд… — он легонько подтолкнул Зину локтем.

Зина встала, всхлипывая и сжимая ножик в трясущемся кулаке.

Папа развернул голову обратно, встряхнул бутылку и отхлебнул больше обычного.

— Советую на старой овчарне. Там много балок удобных, — добавил он.

— Хорошо, папа, — Зина поковыляла к калитке.

За калиткой она бросилась бежать. Она срезала бельевую верёвку в незнакомом огороде на краю посёлка и повесилась на старой овчарне. Пятьдесят минут спустя, когда мама прибежала туда вслед за ней, Зина медленно крутилась над опрокинутым ржавым бидоном. Ещё через полминуты верёвка оборвалась.

 

ДАЛЬШЕ

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s