Остаточные явления. Возвращение

 

— Ты ел уже?

— Голубцы разогрел вчерашние.

— … На вот, я взяла тебе.

— А чего только одну?

— А хватит тебе. С утра забыл что? Завтра?

— Забудешь с тобой…

— Да не открывай ты об!… На! Неужель не дотянуться ящик не открыть.

— … Ванька звонил.

— Мне тоже.

— Чего-то он…

— Мне тоже показалось. И бесполезно ведь с ним говорить… Ну что ты будешь делать, ведь чай опять забыла! Стояла ещё у кассы, вспоминала, чего ещё не взяла…

— Куст ещё есть. Красный-то.

— Вот сам его и пей.

В дверь нерешительно позвонили.

— Только не говори мне, что это Бугаёв.

— Да не собирался он…

— Кто ж тогда?

— Откуда ж я знаю? Щас посмотрю…

— Нет уж, дорогой, сиди тут. Сама открою.

На лестничной площадке стояла девушка в плаще – не по сезону лёгком и не по размеру длинном. Из-под плаща выглядывали неуклюжие сапоги из сероватой искусственной кожи. На тонком синем шарфе и коротких волосах дотаивали снежинки.

— Катя! Катенька! О господи. Проходи, проходи!

— Татьяна Игоревна!

Они крепко обнялись.

— Худенькая какая… Сволочи какие, не кормили тебя совсем… Толик! Толька! Кто к нам пришёл! Беги сюда!

— Татьяна Игоревна, вы извините, что я не предупредила, мне мобильник не вернули, я только ключ взять, не хочу вас беспокоить…

— Нет, ну что городишь? Какое беспокоить? Ну-ка раздевайся и марш в ванну мыть руки. Сначала мы тебя откормим, потом будем разговоры разговаривать. Толька, ну где ты там?

— Катерина!

— Анатолий Иваныч! Здравствуйте!

— Здравствуй, здравствуй, хорошая ты наша…

Когда Катя вышла из ванной, Зинина мама уже вовсю хлопотала в тесном пространстве между плитой, холодильником и раковиной. Слабые протесты Кати были встречены заботливым негодованием. Через несколько минут в духовке млела курица, в кастрюле булькал рис, на сковородке обжаривался лук. В салатницу летели нашинкованные овощи, фета и грецкие орехи. Папа балансировал на табуретке, выуживая из шкафчика под потолком неприкосновенную бутылку вина.

Пока Катя расправлялась с едой, Зинины родители смотрели то на неё, то друг на друга, поёживаясь от неловкости и не говоря ни слова. Первый тост пили за «возвращение», и мама, осушив бокал, забормотала было о том, что «всего-то семь месяцев прошло, а как будто семь лет», но Катя только помычала, не отрываясь от салата, а папа сказал «дай ты девчонке поесть спокойно». В общем, на кухне воцарилось молчание.

Оно продолжалось до второго тоста.

— За то, что всё кончилось, — сказала Катя.

— Что всё кончилось! — подхватила мама.

— За хэппи-энд! — папа решил сформулировать тост в более оптимистичном ключе.

Катя отреагировала выхолощенной улыбкой. Несколько мгновений эта улыбка, подрагивая, оставалась на её лице, но затем не выдержала и лопнула. Из Катиного рта вырвался короткий звук, похожий на бульканье. Из глаз потекли слёзы.

— Боря умер, — сказала она, улучив момент между рыданиями

Мама ахнула. Папа окаменел.

— Как? — спросили они в один голос.

— Сам… Самоубийство. В СИЗО. В июле. И я не знала всё это время. Только вчера рассказали, здесь. Следователь рассказал… Когда убили митрополита, стали же везде про Грибового говорить, что это его шайка. А нас же арестовали как его сторонников. Без всякого обвинения. Просто как сторонников Грибового. У Бори сокамерники попались… верующие. Ему не поверили. Что он не сторонник Грибового. Что он ни при чём. Избивали его. Совали головой… — она всхлипнула, не договорив. — Охрана ни разу не вмешалась. Он не вынес этого всего. Перерезал себе шейную артерию ночью. Станком одноразовым. У кого-то там был из уголовников, представляете… Он его не прятал даже…

— Ооой!.. — вздрогнула мама, хватаясь за шею.

— Прости, Катерин, — понуро сказал папа. — Откуда мне было…

— Что вы, Анатолий Иваныч, — Катя энергично замотала головой. — Вы меня извините…

Она стала тереть руками глаза. Мама спохватилась – «что же это я?» – и принесла полотенце, намочив его с одного конца. В ванной она торопливо смахнула собственные слёзы.

Катя прижала к лицу влажный край полотенца.

— Щас, щас я буду в порядке, — сказала она сквозь сморщенные китайские цветы на голубом фоне.

Она просидела так какое-то время. Потом, отняв полотенце от лица, спросила Зининых родителей, как дела у них.

— Да что у нас, — махнула рукой мама. — Ничего…

Папа, напротив, принялся рассказывать про затяжной наплыв журналистов, который начался в середине сентября – сразу после публикации первого подробного описания проекта «Лазарь» в «Ведомостях».

В статье не упоминались их настоящие имена, но у Первого канала, очевидно, были свои источники. Съёмочная группа из пяти человек стояла на пороге их квартиры уже на другой день. За Первым каналом пришла девушка из вновь открытого «Коммерсанта», потом приехало CNN, потом были французы, шведы, немцы, японцы – «кого только не было».

Папа говорил об этом с нарочитым раздражением, словно внимание всей планеты тяжёлым грузом висело у него на шее, однако на самом деле он давно не получал от жизни такого бодрящего удовольствия. Он заносил названия всех газет и телеканалов и даже имена журналистов, которые брали у них интервью, в специальный блокнотик, вместе со своими впечатлениями (блокнотик тщательно прятался в кладовке среди инструментов, но мама, конечно, знала о нём и добродушно посмеивалась про себя).

Многие газеты и журналы, особенно зарубежные, высылали Зининым родителям соответствующие номера; папа бережно подшивал их по ночам. Некоторые телевизионщики оставляли копии записанных бесед на дисках; если же не оставляли, папа сам караулил и записывал по спутнику их появление в эфире. Ваня, брат Зины, разыскивал статьи и заметки в интернете. Он распечатывал их и приносил папе, даже если единственным понятным словом в тексте была их фамилия или никаких понятных слов не было вообще – только одно или сразу все до боли родные лица, окружённые китайскими иероглифами, ивритом или ещё более загадочной письменностью.

Энтузиазм постепенно выдавил из папиного голоса раздражение. Папа начал оживлённо жестикулировать. Хотел было бежать за подшивкой.

Мама пнула его в лодыжку.

Папа умолк. Посмотрел на Катю. От стыда ему захотелось провалиться сквозь линолеум и бетон прямо на головы семейства Струзберг, жившего этажом ниже.

— Я обязательно посмотрю, — сказала Катя. — Попозже…

— К нам же не только журналисты наведываются, — заговорила мама после долгой паузы. — Ассистенты профессора Кондрашова приезжали. Все те же самые вопросы задавали, что и вы тогда с Бо…

— Из ФСБ заходили опять, — вклинился папа. — Очень тактичные были ребята. Новые, наверно. Они нам, Катерин, объяснили, что у страны трудный момент. Просили вежливо – как это они сказали, Тань?

— «Быть сдержанными в разговорах с иностранной прессой», — напомнила мама. — Правительству, сказали, и так нелегко. Толик их выгнал. Даже неудобно было…

— Да ладно! — зарделся папа. — Будут они ещё тут нам…

Катя теребила полотенце.

— Я не понимаю, чего тебя так долго держали, — осторожно сказала мама. — Всех же, кажется, в сентябре выпустили…

— Мы… Нас… — Катя долго искала слова. — Нас ведь и не искали особенно. Будто знали, что мы забились где-нибудь в угол и сидим там, перепуганные до смерти. Это Кирилл этот – ФСБ его пригласило поговорить про Олега. Ну, Олега, который в Швеции остался. Кирилл этот пошёл и с радостью им всё… И про нас, и про вас, и про всё на свете. Лишь бы отстали. Помните Кирилла? Которому Боря всё выложил сдуру? В тот день?

— Помним, — сурово сказал папа. — Помним.

— Ну, они и поехали. И взяли нас. Просто так. Без ордеров, без прокуратуры. Без ничего. Только десятого июля меня в суд привели. Там оказалось, что Грибовой вообще как бы ни при чём. Дали четыре с половиной года за хранение и распространение наркотиков. Сразу отправили в Орловскую область, бумаг никаких не оставили… Просто… потеряли меня. Потом, когда я услышала, что стали в Москве и Питере всех выпускать, даже настоящих грибовитых… Я пыталась объяснить начальнику колонии. Они звонили в Питер, а им говорят: «пусть она там не фантазирует…» Наверно, я бы и дальше сидела, все четыре с половиной. За меня Вика стала хлопотать из Швеции. Вронская Вика. Которая у Жука ассистентом работала под Москвой. Помните, я рассказывала? Жук сам тоже заявление делал. Петицию организовали, сбор подписей, мировое научное сообщество… Не писали разве про это? Про меня? Нет? Не писали?

— Мы как-то не видели… — папа неуверенно покачал головой.

— Ну, я так и думала, что у нас… Там зато много шума было. В Европе, в Японии, много где… Кто-то зачесался здесь. Нашли меня. Выпустили.

— Это не та Вика, которую наши осенью требовали выдать? — вспомнила мама. — Твердили всё, что она умертвила кого-то в ходе аморальных экспериментов…

— Это они по инерции, — заявил папа. — Как потребовали, так и перестали требовать. А то Кондрашова-то тоже сажать пришлось бы, со всеми его ассистентами.

— Она умертвила Зину, — едва слышно сказала Катя. — Окончательно. Я вам разве… Нет, я же вам не говорила…

— Как Зину? — мама приложила ладонь к щеке. — А как же Пшик?

— Нет, намного раньше. Больше года назад, ещё под Москвой. Вика обвязала её взрывчаткой и сказала подорваться, когда ФСБ приедет. Я вам просто не хотела говорить… Простите меня. Простите меня за всё. Пожалуйста… Простите…

Катя сглотнула. В её глазах снова задрожали слёзы. Вместе с ними задрожали осунувшиеся плечи под дешёвым малиновым свитером.

— Катенька! Девочка моя, да что ты! Что ты! — мама сорвалась с табуретки и положила руки на Катины плечи. — Мы Зину давно похоронили! Давным-давно! Это ты нас прости, прости, пожалуйста, это мы сидим тут, развлекаем журналистов столько месяцев, не попытались даже узнать, боялись узнавать, и чего боялись-то? Сама не знаю, чего боялись. Да что бы они нам теперь… Катя, Катенька, ты запомни, — в голосе мамы зазвучали наставительные нотки. — Ты ни в чём не перед кем не виновата. Ни в чём, Катя. Ты единственная – ни в чём, не перед кем. В смысле, ты и Боря – уж вы-то, вы-то ничего плохого никому…

— Спасибо, Татьяна Игоревна…

— Давайте пить чай, — робко предложил папа.

На его грубоватое, щетинистое лицо под седеющим чёрным ёжиком было жалко смотреть.

— Давайте, — сказал Катя, посмотрев на него.

— Только он… У нас только красный…

— Ни-ни-ничего, — зарыдала Катя. — Я люблю красный.

Она прислонилась щекой к маминой руке и проплакала ещё несколько минут. Мама гладила её по голове, целовала в затылок, утешительно бормотала и плакала сама, тихо шмыгая носом. Папа включил чайник и, пока вода не закипела, потерянно метался за маминой спиной, переставляя с места на место то сахарницу, то вафли, то небрежно надорванную пачку с красной заваркой.

Чай пили с остатками вишнёвого варенья, которое мама сварила на даче прошлым летом. Катя накладывала разваренные сладкие ягоды прямо на вафли. Ей казалось, что это самое вкусное варенье в её жизни.

 

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s