Остаточные явления. Попутчики

 

Неприметная пара, сидевшая через проход наискосок, оставила после себя Aftonbladet.

Олег встал, подобрал газету с зелёного кресла и сел обратно, в очередной раз отмечая про себя, что в России он скорее бы съел свои носки, чем потянулся в поезде за оставленной газетой. Он положил газету на пустое сиденье рядом с собой, вытащил из пиджака ручку, достал из чемоданчика словарь, наморщил лоб и принялся разгадывать заголовки на первой полосе.

Сказочные шведские слова – это не переставало поражать его – не только имели смысл, но складывались в полноценные таблоидные предложения. Каждый день он убеждался, что этими словами можно было говорить о политике, футболе, кусачих лосях, ценах на бензин и даже о покинутом папе, который задушил двухлетнюю дочку, чтобы насолить её матери. О двух местных принцессах, цветущих и миловидных до несправедливости, этими словами вообще можно было говорить бесконечно.

Широта применения шведского языка обескураживала Олега. Надписи на могилах десятого века или заунывные баллады о жизни до победы социал-демократии – такое употребление казалось ему единственно уместным. Ещё, наверное, по-шведски хорошо было баюкать маленьких детей. Но всё остальное? Включая делопроизводство?

Напрягшись, Олег вспомнил, как будет «договор» и как будет «устав». Без энтузиазма подумал, что есть ещё и «договор на подряд», и «уставной капитал», и остальные неотвратимые выражения. На их русские эквиваленты у него ушло пять лет. На английские – десять.

Компания, в которую он ездил на собеседование, делала большие клапаны, продавала их за границу и принадлежала британцам. Там от него, как и обещал Ульф, не ожидали беглости в шведском. Вся корпоративная макулатура велась по-английски. Корпоративное мыло писалось по-английски. Наиглавнейший начальник – вполне в стиле Люка Брайда – разбирал язык туземцев, но говорил только по-английски. Собеседование прошло замечательно. Всё было замечательно. Но если оставаться здесь, то выучить «уставной капитал» придётся всё равно. Более наглядного способа доказать своё профессиональное рвение ещё не придумали.

То есть не «если оставаться здесь», а «раз уж я остаюсь здесь».

Олег отложил словарь и карандаш. Откинулся на спинку кресла. Отодвинул занавеску. За окном плыла стерильная версия Ленинградской области, затянутая октябрьским дождём.

— Вы не против, если я тут присяду? – сказали из прохода по-русски.

— Что? – вздрогнул Олег.

Повернув голову, он увидел мужчину лет тридцати пяти, в очках без оправы, с ухоженными тёмно-русыми волосами, отпущенными примерно до уровня подбородка. Ниже подбородка находился воротник белой рубашки в тонкий синий квадратик. Рубашку скрывала кожаная куртка, которая благородно выцвела прямо на стадии своего итальянского производства.

— Можно присесть рядом с вами? – мужчина приветливо показал хорошие зубы.

Олег оглядел вагон. Больше половины мест пустовали – вместе с читателями Aftonbladet в Оребру вышла куча народа.

— Пожалуйста… – он убрал с сиденья газету и словарь. Засунул карандаш обратно в пиджак.

Мужчина сел и протянул ему руку.

— Николай. Можно Коля. Можно на «ты».

Другая его рука прижимала к коленям тоненький портфель с золотистыми застёжками.

Олег нехотя пожал протянутую руку.

— Олег.

— А как же, – подмигнул мужчина.

Олег резко отдёрнул руку. Сглотнул и тут же покраснел.

— Да брось, не переживай, – Коля сделал успокаивающий жест. – Как собеседование прошло?

— Неплохо.

— Возьмут, думаешь?

— Возможно… – Олег почувствовал приближение дурноты. – Слушай, что от меня надо?

Коля цокнул языком. Вскинул брови, как будто от пришедшей в голову идеи.

— Знаешь, а давай-ка вот что. Пойдём в буфет и отметим твоё собеседование, – он снова мигнул. – Я угощаю. На полном серьёзе.

Первым желанием Олега было сказать Коле «иди на хуй», но мысль об алкоголе внезапно показалась не просто привлекательной – спасительной. Что бы ни случилось дальше.

— Ладно, пойдём.

Поднимаясь, Коля победоносно щёлкнул пальцами.

— Правильное решение!.. Что, думаешь, украдут тут? – он увидел, что Олег берёт с собой чемодан.

— Всякое бывает… – буркнул Олег. Но чемодан оставил в кресле.

Сам Коля, между тем, не выпускал из рук свой портфельчик.

Они прошли в вагон-ресторан. Коля весело перекинулся с девушкой за стойкой шведскими словами. Олег не понял их даже приблизительно. На его ухо, Коля говорил, как швед: такими же баюкающими, пушистыми звуками, с такой же прыгающей вверх-вниз мелодией.

Ну Штирлиц просто блядь, подумал Олег с завистью.

Коля поставил на столик два бутерброда в бумажной тарелке и разлил коньяк по стаканам.

— За твоё трудоустройство!

Они выпили. Шторм во внутреннем мире Олега немедленно сбросил несколько баллов.

— Теперь, стало быть, к нашим баранам, – сказал Коля, жуя бутерброд.

Он вытер пальцы о салфетку, щёлкнул золотистыми застёжками и достал из портфельчика бледно-зелёную, по краям желтоватую тетрадку советского производства с портретом Гоголя в верхнем углу обложки. Чуть ниже портрета вилась аккуратная шариковая надпись: «Олегу Новикову».

Судя по разбухшим страницам, тетрадка была исписана до конца.

— Держи, – Коля протянул тетрадку адресату.

Олег открыл первую страницу. В каждой клетчатой строчке сидел убористый синий текст. Вверху стояло название: «Александрийский песок». «По тонкой полоске между пустыней и морем, на нейтральной территории меж Христом и Афродитой, по лезвию знания над пропастью веры ступала всю жизнь Гипатия из Александрии», прочитал Олег первое предложение.

На мгновение ему захотелось, чтобы поезд скатился под откос.

— От кого это? – спросил он по инерции.

— От Румянцевой Евгении, от кого ж ещё.

— От Жени?.. Что с ней?

— С ней? – Коля застегнул портфельчик и налил по второй. – С ней больше ничего. Про Грибового наслышан, наверное? – риторически спросил он. – Когда ты улетел, в тот же день за Румянцевой пришли грибовитые. От Грибового удрал Роман Романыч Жук накануне. В Москве. Грибовой был сильно расстроен. Испугался, что теряет связь с бессмертием. Решил надыбать себе другого специалиста.

— Не гони, – перебил Олег. – За Грибовым ФСБ стояло. Это все теперь знают.

— Ну, не то чтобы за Грибовым. Скорее высоко-высОко над Грибовым. Стояло, смотрело. Подталкивало куда надо когда надо… Впрочем, где находится Женя – это, конечно, от Сахарова. Грибовой ему пожаловался, что Жук пропал. Ну, и Сахаров ему успокоительное – чем бы дитя ни тешилось. И Грибовой послал своих к тебе в гости. Они взяли Румянцеву. Перевезли в местный рассадник грибовизма на Васильевском острове. Держали там до девятого июля. Девятого июля Сахаров начал свой сайд-проджект сворачивать. Поимку самого Грибового на конец месяца отложили, чтобы саспенс был и героизм. А рядовых грибовитых почти всех повязали сразу после покушения на Феофана. Сделали всё аутентично: разослали наводки на грибовитые квартиры в УБОПы и своим кадрам на местах. С пометкой, что возможно вооружённое сопротивление. Ммда, – Коля покачал головой в стиле «как всё запущено». – Парни в масках с пулемётами наперевес пошли брать экзальтированных дамочек и дядечек. Только у двух мужиков, которые Румянцеву стерегли, оружие и было, наверное. Дробовик и макаров, однако. Ну, пришли за ними. Они не удосужились в окно посмотреть. Не увидели, что при любом сопротивлении будет им пиздец моментальный. Может, впрочем, увидели как раз. Но хотелось за веру умереть. Кто ж теперь скажет. Им начали ломать дверь. Они пальнули сквозь неё несколько раз. Положили одного убоповца. Остальные, когда ворвались в квартиру, устроили дуршлаг. Всё продырявили. Включая Румянцеву, к сожалению, – Коля сделал грустное лицо и поднял стакан. – Давай.

Олег жадно опрокинул в себя коньяк. Закусывать не стал.

Коля сразу же налил по третьей.

— Так ты что мне хочешь сказать? Тебя прислали, чтобы тетрадку мне передать?

Коля интеллигентно посмеялся.

— Да нет, конечно. Это, по всей видимости, знак доверия. Кто-то из новых наверху считает себя инженером человеческих душ. Тонким психологом. Ммда. Мы добиваемся среди тебя расположения. Предполагается, что ты должен быть тронут.

— Я тронут, – кивнул Олег, наслаждаясь целительным действием алкоголя.

— Отлично. А теперь ты должен понять, кое-что важное, Олег. А именно: Родина на тебя больше не злится. Вернёшься – она всё простит.

— Шутишь, что ли? – выпрямился Олег.

— Нет.

— … Домой можно вернуться?

— Можно вернуться. Можно остаться. Как хочешь. Главное, помогать при этом надо не только шведам. Надо немножко и нам.

«Нам» Коля сказал на высокой, почти игривой ноте.

Олег выпил третью порцию. Снова не закусил.

— Как помогать?

— Да в меру сил, – отмахнулся Коля. – По мелочам.

— … Налей ещё.

— А с удовольствием.

Четвёртую Олег выпил не сразу. Минуты две он примерял на себя судьбу резидента. В его голове прокручивались, тянулись друг за другом заголовки новостей из России, лицо Ульфа, голос Жени, Будинские телеизвинения в конце августа, черёмуха за окном кухни в Карлстаде, приятная неизвестность за окном потенциальной кухни в Вэстэросе. Густо мелькали другие вещи. Всё было крепко связано. Всё складывалось в линейное уравнение с единственным решением.

— А если я тебя поблагодарю за тетрадку и на хуй всё-таки пошлю? – сказал Олег. – Чего тогда?

Коля пожал плечами.

— Да ничего тогда.

— Нет, Коль, ну ты меня понимаешь ведь, да? Понимаешь, почему я не хочу ввязываться ни в какие – помогать, там, шведам, Родине?

— Да понимаю, чего уж, – погрустнел Коля. – После такой хуйни монументальной, которую наши устроили дома… Я сам подумывал, не послать ли всех подальше. Еле отговорил себя. Решил жить надеждой: может, поумнее будут впредь…

— Не, ты не гони, – Олег покачал указательным пальцем. – Вы ж меня прихлопнете, – он шлёпнул ладонью по столику. – Как эту… Центрквист!

— Кого?… – не сразу понял Коля. – Сентерквист? Аньету? Кто её прихлопнул? Когда?

— Ну терь точно гонишь, – Олег укоризненно зажмурился и помотал головой. – Утром, когда я прилетел, в мае. Вы её замочили в сортире. Фигурально выражаясь. Ульф мне всё рассказал.

— Аааа. Ульф рассказал, – Коля закивал. – Понятно… Никто с Сентерквист ничего не делал. Это тебе страшилку рассказали. Чтобы не возвратился в Россию. Боялись, наверно, что раскроешь нам военную тайну про Каролинский институт и так далее. Зря они старались, впрочем. На деньги шведских налогоплательщиков… Сахаров сообразил сам. Как только выяснилось, что из командировки ты не возвращаешься, он всё и понял. И заторопил проект сразу.

На лбу Олега нарисовались глубокие морщины.

— … Ннннеееет. Я всё равно не понимаю. Если Сахаров такой весь в курсе был, чего ж нас с Женькой не взяли? Сразу? В Питере? Как меня из страны вообще выпустили?

— Ну, как тебе сказать… — Коля задумчиво поморщился. — Вику помнишь?

— Болконскую?

— Вронскую… Про Вронскую, я думаю, Сахаров узнал слишком поздно. Потом, когда уже узнал, не имел понятия, где она находится… – Коля задумался снова. — Да он вообще считал, что ваш кружок юных медиков ни на что не поднимется. Данных у вас как бы не было, связей не было, все вузы питерские припугнули… Вас собирались в июле скрутить, как пособников Грибового. И тебя, и Женю, и Бардышевых. Если б не твоя шведская командировка и не приятель этот твой, который нам всё как на духу…

Последнее предложение Олег пропустил мимо ушей. Слово «кружок» задело его за живое.

— … Это был не мой кружок! Я не медик. Я юрист! Просто эта Зина, блядь…

— Знаю, знаю… Сочувствую… Ладно, Олег, – Коля вежливо зевнул в кулак, поднялся со скамейки и похлопал Олега по плечу. – Оставляю тебе коньяк. Развлекайся… Цени своё везение. Попал в исторические события — раз. Переехал в Швецию, на всё готовое – два… Не убили, – добавил он после брезгливой паузы. – Три.

— Спасибо Зине и Родине! – Олег вальяжно раскинулся на спинке скамьи и отдал Коле честь.

— Не за что. Я выхожу, – Коля кивнул на успевшее потемнеть окно. За стеклом ползли огни мокрых домов. Поезд начинал тормозить.

— А это что за остановка? – всполошился Олег. – Не Карлстад?

— Нет. До Карлстада час ещё. Не пропусти.

Коля повесил руку для прощания. Олег крепко пожал её, не замечая вялости. Затем снова взял под воображаемый козырёк и так, держа пальцы у виска, отвернулся.

Нетрезвое смятение, в котором он проехал остаток пути, приятно увлажняло глаза и щемило сердце. Он больше не торопился заливать в себя коньяк – пил маленькими глоточками, выбивая ногтями дробь на столе и вглядываясь в мрак за окном. Смятение периодически усиливалось, и он жмурился, стискивал зубы и вспоминал, как Женя пила чай у него на кухне – в ту первую ночь, когда они разобрали бардак во второй комнате. Это был самый отчётливый след Жени в его памяти: вот она съела печенинку, вот посмотрела в тёмное окно, вот предположила, что там красивый вид – и стоп, с начала. Потом смятение ослабевало, и он думал о том, как мокро, холодно и плохо ему будет идти от вокзала до квартиры.

Секунд через пять после того, как поезд замер напротив одноэтажного здания, подсвеченного викторианскими фонарями, Олег сообразил, что приехал. Он сказал «ой», встряхнулся, звонко шлёпнул себя по лбу и бросился в свой вагон за курткой и чемоданом. Бледно-зелёная тетрадка, открытая на первой странице, осталась лежать на столике.

 

ДАЛЬШЕ

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s