Часть 5. Остаточные явления

Иллюстрация Натальи Ямщиковой

 

Три дня одного года

 

Зеркало, как всегда, запотело. Вика тщательно протёрла его полотенцем для верхней половины тела. Бросила полотенце на ворох грязного белья в углу ванной комнаты. Надо было наконец занять время для стирки.

— Когда буду выходить, — приказала себе Вика.

Она встряхнула головой – так, чтобы мокрые сосульки волос рассыпались по плечам. Затем посмотрела в зеркало.

Тело оставалось таким же. Со вчерашнего утра ничего не изменилось. Так же нецивилизованно выпирали ключицы. На грудях, тут и там исполосованных растяжками, так же маячили непропорционально большие ареолы сосков. Талия, переходя в бёдра, по-прежнему спотыкалась о края таза.

Вика приложила руки к вискам и позволила им медленно сползти вниз, до самого живота. Кожа, румяная от горячего душа, казалась такой же гладкой. Всё ещё гладкой.

— Да что я, в самом деле… — прошептала Вика.

В её половой жизни зиял перерыв длиной в четыре года и десять месяцев. Только теперь, когда непредумышленное воздержание кончилось, когда собственное тело (словно в том пионерском лагере двадцатью годами раньше) показалось чужим и по-чужому жалким, Вика оторопела.

По эту сторону перерыва ей оказалось тридцать шесть. Она едва помнила, как в последний раз встречалась с подругами, которые худо-бедно водились у неё до Жука и его клиники. Она десять месяцев не имела вообще никакой связи с мамой. Вокруг – страна, где вежливые люди уравновешенно ведут обеспеченные жизни, не дают себе покупать спиртное по воскресеньям и обильно финансируют медицинские исследования. В эстонском паспорте, подделанном вполне официально, – чужая фамилия, нелепая и случайная, как угловатое тело в зеркале. В полуторной кровати – спящий венгр из дальнего конца коридора, не знающий ни слова по-русски и на восемь лет моложе её.

Вика высушила волосы, вышла в комнату и, стараясь не шуметь, оделась. Несколько раз останавливала взгляд на умиротворённом лице венгра. Его звали Штефан. Он был ничего себе. Симпатичный. Слегка даже напоминал Рэлфа Файнза. В Будапеште у него была девушка.

В общей кухне стоял свежий запах кофе, но те, кто его пил, уже ушли. В углу под потолком бойко тараторил телевизор. Вика сменила фильтр в кофеварке и зарядила новую порцию. Неспешно принялась за творог со вкусом паприки. В институте её не ждали раньше десяти.

Из телевизора неизбежно посыпались последние российские события. Смуглая британка с пышными, сверкающими волосами заговорила о внеочередном заседании российского парламента. Ожидалось принятие закона о статусе православия. МИД в энный раз объявлял клеветническими нескончаемые сообщения о массовых волнениях в Татарстане и на Северном Кавказе. Американский Госдеп и почти вся Европа хором призывали к открытому расследованию обстоятельств гибели Г. Грибового. Состояние госпитализированного митрополита Феофана, между тем, стабилизировалось.

После этого известия творог полез не в то горло. Вика закашлялась и переключила телевизор на какие-то мультфильмы, озвученные бодрыми немецкими голосами.

Она уже допивала кофе, когда в коридоре хлопнула дверь и раздалось шлёпанье сонных шагов. В кухню ввалился Штефан – босоногий, с обнажённым торсом.

‘Good morning’, сказал он. ‘Your phone rang.’

Вика взяла из его протянутой руки свою моторолу.

‘Thank you.’

Она сразу же отвернулась, не зная, какими глазами смотреть на Штефана и какой мимикой сопроводить этот взгляд.

‘I will be in my room until twelve’, сказал венгр нерешительно.

‘See you later’, кивнула Вика, упорно глядя в экран телефона.

Прежде чем она сумела сложить знаки на экранчике в информацию о пропущенном звонке, телефон заверещал.

‘Martin?’

‘Vika! Vika! Where are you? Are you on your way?’

‘I’m having breakfast.’

‘Fuck breakfast. Get over here as fast as you can. The animals are convulsing. All of them. It started six minutes ago. Get dressed and run over here.’

Вика бросила грязную чашку на столе.

— Хорошо, что оделась уже… — пробормотала она, выскакивая из кухни.

До корпуса, в котором держали животных, было тридцать две минуты обычным шагом – Вика замеряла, чтобы правильно учитывать расход калорий, – но теперь, конечно, никакой ходьбы она позволить себе не могла. Почти все машины, по ночам припаркованные у общежития, уже разъехались; людей на стоянке не было. Вика подбежала к шеренге велосипедов, тоже поредевшей, и стала хвататься за рули и сёдла.

Последний велосипед, грязно-зелёный и начисто лишённый передач, оказался не на замке. Его седло было задрано слишком высоко, руль опущен слишком низко, заднее колесо почти спустило и к тому же скреблось о крыло, но через девять минут Вика всё-таки швырнула велосипед на клумбу у входа в свой институтский корпус и, не замечая, что задыхается, бросилась к стеклянным дверям.

Я так и знала, знала, знала, колотилось её сердце. Рано или поздно. Будет переход в другую фазу. Я знала, знала, знала!

‘I knew it!’ выдохнула она, вывернув голову в сторону Мартина и просовывая руки в рукава халата, который он держал. ‘I told you!’

‘You did’, охотно подтвердил Мартин.

У входа в зал, известный всем как Svinstian, то есть Свинарник, возбуждённо толпилась как минимум половина сотрудников, причастных к агенту. На экранах компьютеров, стоявших вдоль правой стены, бились в конвульсиях бледно-розовые пятна.

Не задерживая взгляд на компьютерах и ни с кем не здороваясь, Вика вошла в Свинарник и остановилась в начале широкого прохода между двумя рядами вольеров. В ноздри ударил горьковатый запах воскрешения. Его нельзя было спутать ни с каким другим запахом на свете.

Восемь заражённых свиней, восемь контрольных. Первоначально они чередовались в вольерах: заражённая – контрольная – заражённая – контрольная. Буквально за три дня до того здоровых хрюшек и бессмертных хрюшек развели по разные стороны прохода. Теперь вся правая сторона лежала на боку, колошматила пятаки об пол и рыла копытцами воздух; вся левая сторона сгрудилась у стены прохода и, не отрывая глаз от своих заражённых сестёр, то озадаченно похрюкивала, то вдруг на несколько мгновений приходила в неистовство и заполняла Свинарник оглушительным рёвом.

Уже за три следующих часа, в течение которых постепенно затихали конвульсии заражённых свиней (тела крыс утихомирились несколько раньше), удалось выяснить следующее:

а) В отличие от конвульсий, которые сопутствовали процессу воскрешения, эти заключительные судороги были вызваны не реакцией сверхчувствительной мышечной ткани на электрическое загрязнение воздуха, а хаотической активностью головного мозга, сопоставимой – особенно у свиней – с эпилептическим припадком у человека.

б) В образцах тканей заражённых животных больше не появлялись характерные колонии ромбовидных псевдоклеток.

в) Когда пришли первые противоречивые сообщения о том, что произошло в Москве (в частности, о выбросе гамма-излучения из самого центра российской столицы), один из ассистентов Мартина замерил радиационный фон в Свинарнике и прилегающих помещениях. В вольерах заражённых свиней и вокруг клеток заражённых крыс через два часа после коллапса экспозиционная доза излучения составляла 45 микрорентген в час и, таким образом, превышала обычные показатели более чем в семь раз. До возвращения уровня радиации в норму дальнейшие работы велись в защитной одежде.

г) Полное электрическое молчание головного мозга животных наступило, в среднем, за сто десять секунд до окончательной остановки сердца.

Через двое суток стало очевидно, что и свиньи, и крысы разлагаются безо всяких отклонений, точно по графику. Никаких следов, никаких признаков деятельности агента – если не считать показателей дозиметра, неуклонно сползавших к норме, – больше не было.

 

***

 

Все двое суток Вика не вылезала из лаборатории, как ни уговаривал её Мартин сходить домой выспаться и как ни клялся, что немедленно позвонит, если, вопреки её же упадническим прогнозам, всплывут новые данные. Мысль о возвращении в общежитие вызывала у Вики физическое недомогание. С каждым часом пропахший нафталином подростковый страх перед встречей с венгром казался всё менее нелепым и всё более обоснованным.

Вечером первого дня Штефан позвонил ей и жизнерадостно спросил, как дела и не хочет ли она поужинать вместе. Вика гавкнула, что всё в порядке, ледяным голосом сослалась на авральную работу, а под конец саркастически предложила ему поинтересоваться последними событиями в мире. Она не могла понять, почему так стервозно говорила с ним, и не могла справиться с беспредметной гадливостью, которая захлестнула её после этого звонка.

Впрочем, под утро, прикорнув на диване в столовой и уже засыпая, она призналась самой себе: ещё страшнее, чем вернуться в окрестности венгра, было уйти из института. По-хорошему, такие настроения следовало клеймить как мелодраматические и антинаучные, но, даже заклеймённые, они продолжали нашёптывать ей: он выскользнул у тебя из рук. Подразнил и, как писали в детских книжках, был таков. Ты никогда не раскусишь его. Если ты уйдёшь, ты поставишь точку и подведёшь черту. Распишешься в поражении.

В первую ночь она проспала всего два часа. Проснувшись и сжевав упаковку орехово-ягодной смеси из автомата, нырнула обратно в теряющую смысл чехарду распотрошённых свиней, предметных стёкол, клеточных культур, электронных микроскопов, компьютеров, компьютеров, компьютеров, омерзительно спокойных коллег, бесплодных анализов и никуда не годных гипотез.

Она лично прозвонила все крупные больницы и медицинские вузы Москвы, пытаясь выяснить, куда были доставлены тела заражённых после коллапса и что с ними теперь происходило. Россия уже признала факт существования агента и ведения исследований в этом направлении, но органы и бюрократы впали то ли в ступор, то ли в панику, то ли просто не знали, как теперь строить отношения и вообще взаимодействовать с окружающим миром. Никто не давал комментариев, никто не отвечал на вопросы, вся Москва рявкала о своей непричастности и бросала трубки. Только Кондрашов продолжал лаконично общаться с журналистами – из ФСБшного далёка в Ярославской области, телефонных номеров которого не знал никто.

Вторую ночь – точнее, её последние три с половиной часа – Вика провела на том же диване. В половине шестого её разбудила одна из многочисленных Анн в команде Мартина. Анна потрепала её по плечу и сказала несколько предложений по-английски. Спросонья Вика не поняла ничего, кроме «wake up» и «on the phone», но позволила дотащить себя до кабинета Мартина и сунуть себе в руку трубку.

‘Hello’, зевнула она.

— Виктория? Виктория Вронская? – спросил мужской голос с академическим звучанием.

— Да.

— Доброе утро. С вами говорит Кондрашов, Михаил Дмитриевич.

— Кондрашов? – мгновенно проснулась Вика. – Который – вы работали с агентом? На – по разнарядке ФСБ? Проект «Лазарь»?

— Именно так. И продолжаю работать. Теперь, похоже, без самого агента. Ну, и товарищам из ФСБ как-то не до нас в текущий момент.

— Отлично. Отлично! – не удержалась Вика. – Вы читали уже наши первые пресс-релизы?

— А как же. Мы как раз…

— У вас такая же картина? Что происходило с заражёнными людьми после ухода агента? Что конкретно случилось в Москве? Что за излучение там было? К вам доставили – вы получили кого-нибудь из Госдумы? Кто вообще занимается этим – разбирается, что там произошло? Из учёных, я имею в виду? Мы обзваниваем уже двое суток всех подряд, ни на кого…

— Ой ой ой, – спокойно сказал Кондрашов. – У вас, я погляжу, наэлектризованная обстановка там. Прямо искрится. Не знаю, с какого вопроса и начать…

— Извините, – Вика схватилась свободной рукой за голову и несколько секунд жмурилась от неловкости. – Наболело. С утра понедельника не выхожу из института…

— Ааа, могу представить, – Кондрашов вздохнул. – Могу представить. На войне как на войне. У нас здесь скорее бардак, честно говоря, не война, но тоже – богатый событиями бардак. По порядку, впрочем. Ваши вопросы. В Москве – депутатами и всеми остальными – ими занимается РГМУ, не знаю уже, почему. Должно быть, хватило на всех места. Они пока не могут никак определиться, какой у их работы статус, вернее, не они, конечно, а что осталось от наших властных структур, там сейчас все от всего шарахаются, никто не соображает ничего. Всю информацию сказано придерживать на всякий случай, до дальнейших распоряжений, а дальнейшие распоряжения – ну, вы же понимаете, Виктория.

— Да.

С того момента, как Вика прибыла в Каролинский институт, Россия неоднократно казалась ей параллельной вселенной. Но ни до, ни после разговора с Кондрашовым эта иллюзия не была столь навязчива.

— На наше счастье, наша охрана частично коллапсировала, частично разбежалась, – продолжал Кондрашов. – И вышло так, что мы пока сами себе хозяева. Никому до нас нет дела. Даже на мои контакты с журналистами никто ещё не отреагировал, пара истеричных звонков от мелкой рыбёшки не в счёт. Двое моих ассистентов вчера отправились в Москву. Своим ходом, на личной машине. Они сами из РГМУ. Явились там прямо к своему профессору. Дубницкий – вы, может быть, знаете?

— Он у меня на защите сидел.

— Да что вы говорите? – архаичные интонации выдавали в Кондрашове отпрыска бывшего дворянского семейства, которому удалось перестоять советскую власть с минимальными стилистическими потерями. – Вот, стало быть, к нему. Дубницкий махнул рукой на всю эту припадочную секретность, ввёл коллег в курс дела, подключил буквально к своим. Сегодня ночью мы получили из Москвы первые данные. Ничего особенно обнадёживающего пока, вот разве что Дубницкий решил сразу физиков привлечь к мозговому штурму, там любопытные есть идеи… У меня, признаться, идея подключить физиков крутилась в голове ещё с конца весны. К сожалению, стоило нам наладить нашим патронам пересадку агента, они в одночасье утратили интерес к научной стороне вопроса. Подрезали нам крылья, фигурально выражаясь…

— Физики? – переспросила Вика. И в то же мгновение вспомнила, как Жук сетовал на шапочное знакомство с полями и субатомными частицами. Да ладно Жук – Мартин (когда же это было? не на прошлой ли неделе? на общем собрании?) говорил, что, как только со всех сторон утрясётся финансирование, проект будет приумножен командой специалистов из ЦЕРНа. Предполагалось, что физики выведут теоретическую часть дела из тупика свежими или даже, чем чёрт не шутит, правдоподобными гипотезами. Ещё через мгновение Вика сообразила, что сама была среди инициаторов такого расширения.

— Да, несколько молодых ребят из московского Физтеха, – пояснил Кондрашов. – Собственно, сразу все толковые ребята, которые там есть, как я понимаю. Все энтузиасты. Они наколдовали уже кое-какие любопытные предположения, мы их тоже в – гипотезы, я имею в виду, – мы их включили… Да, собственно, что же я. Я же почему звоню, Виктория. Вы извините, сбился с толку, а время не…

— Ничего, – нетерпеливо перебила Вика. – Это я вас завалила вопросами.

— Тоже верно… Я, собственно, звоню, чтобы предложить сотрудничество.

Кондрашов замолчал, ожидая ответа.

— Это трогательно с вашей стороны, – спохватилась Вика секунд через пять. – Как – на каких условиях? В каком качестве? Вы знаете – вы уверены, что вам голову потом не оторвут?

— Эээ… – в трубке что-то загадочно поскреблось. – Я, дорогая Виктория, нынче ни в чём не уверен. Но дело делать надо. Мой научный руководитель, профессор Мережко, говорил ещё тридцать лет назад: «Один НИИ – плохо, два – ещё хуже, но на втором десятке может случиться качественный скачок, так выпьем же за научное сотрудничество!» Никаких условий у меня нет, кроме посильного обмена информацией. Со временем, если всё образуется, проведём всё по бумагам, по научным советам, как полагается. Если хотите.

— Хорошо. Я понимаю.

— Вот и славно. Сейчас мы вам вышлем нашу, так сказать, сводку. Не подскажете адресок почты? Или на какой-нибудь открытый адрес посылать?

— Нет-нет, шлите на мой.

Вика продиктовала адрес ящика, который завела после прощального письма Жука.

— Отзвонитесь, когда ознакомитесь, будьте добры, – попросил Кондрашов. – Контактная информация там прилагается.

Трубку Вика положила со второй попытки. В первый раз она так хрястнула ею не по тому месту телефона, что испугалась, не раскололся ли пластик. Выбегая из кабинета, она врезалась в Мартина, но не стала ничего объяснять в ответ на его большие глаза и междометия – только крикнула «later!» и понеслась по коридору – сначала в одну сторону, потом, резко затормозив, в другую, чтобы всё-таки сходить в туалет, умыться и перехватить порцию кофе из автомата.

Она проглотила двести с лишним страниц непричёсанного, рабочего текста за час с небольшим, почти не отрывая взгляд от экрана. Её пальцы – большой и указательный – сжимали черенок яблока, которое она начала грызть в начале чтения, но так и не догрызла. Когда текст кончился, Вика озадаченно посмотрела на увядшие останки яблока в своей руке. Швырнула огрызок в корзину и стала читать по второму кругу. На этот раз она пропускала отрывки, не содержавшие ничего нового. Задерживалась на более интересных. Выделяла жёлтым фрагменты, которые стоило перевести на английский в первую очередь.

Соображения толковых молодых ребят из Физтеха излагались в самом конце; было видно, что их прилепили к документу в последний момент, словно курьёзное приложение. Изложение напоминало едва отредактированную стенограмму. Никто не удосужился выкинуть из текста идеи, которые игнорировали некоторые особенности агента или вообще шли наперерез экспериментальным данным.

— Лучше такие, чем никаких, – шёпотом напомнила себе Вика.

В двух гипотезах она просто не смогла разобраться – они слишком густо пестрели терминами вроде «тахионная конденсация», «калибровочные бозоны» и «поле Хиггса»; тут и там попадались длинные математические выкладки, которые то ли неправильно отображались на её компьютере, то ли она действительно не видела в своей жизни ничего похожего. Особенно много пси, иксов и загогулин – почти целая страница – громоздилось после завораживающего абзаца про «можно, если уж на то пошло, прикинуть от балды волновую функцию базового элемента такой квазистабильной системы».

— Вика Вронская, очередная жертва научной специализации, – сказала Вика, откидываясь на спинку стула и откатываясь от компьютера в противоположный угол кабинета.

Она закрыла глаза и схватилась руками за плечи. Она часто делала так, если надо было запомнить и разложить в голове новую информацию.

Насколько она могла понять, почти все гипотезы так или иначе обыгрывали одно центральное допущение: эволюцию чисто энергетических «объектов», лишённых какой-либо «вещественной» (в одном месте было сказано «трогабельной») структуры в бытовом смысле слова. Эволюцию до уровня сложных самовоспроизводящихся систем, сопоставимых с биологическими. Иными словами, ребята из Физтеха предполагали, что агент – это «живой» организм «без тела», организованная куча волн и квантовых взаимодействий. Метаболизм такого организма мог заключаться в распаде и сборке ничего не весивших частиц с красивыми названиями, напоминавшими Вике о советских тележурналах для очкастых подростков.

Предполагалось, что агент возник и эволюционировал в среде, населённой обыкновенными живыми существами – «обыкновенными» исключительно в том смысле, что они обладали какой-то «твёрдой» структурой. На таких существах агент либо паразитировал, либо – в самой экзотической версии – использовал их для загадочного «самовыражения». Особняком стояли предположения об искусственном происхождении агента. Здесь кого-то из физтеховских ребят понесло: две страницы были заполнены фантастическими сюжетами про инопланетян, зондирующих космос и готовящих плацдармы для своего звёздного десанта.

Размышления о физических характеристиках агента начинались с сантиметров в минусовых степенях и доходили до безразмерных паутин, пронизывающих всю наблюдаемую вселенную. При любом размере речь шла о чудовищных энергиях. Эти гипотетические энергии были тесно привязаны к вопросу, в котором ребят из Физтеха колбасило больше всего: каким образом такая система может оставаться стабильной. Не меньше пяти раз на страницах приложения попадались крики души вроде «однако эта хрень не протянула бы и» минимального количества секунд всё в тех же минусовых степенях.

О возможных причинах понедельничного коллапса была брошена только пара общих фраз. Мол, цепная реакция. Следующая стадия жизненного цикла. Вика почувствовала небольшое облегчение. Она додумалась до такого ещё за несколько недель до коллапса. Безо всяких волновых функций. И мы кое-чего стоим. Рано ещё нас…

— Ну что я как ребёнок, в конце-то концов…

Она открыла глаза. От неспособности въедливо, по-собачьи проследить ход каждой прочитанной мысли у неё заныли скулы. Физика навязывала ей роль стороннего наблюдателя. Ей предстояло мяться у края и вытягивать любопытную шею там, где она хотела любой ценой вариться в самой гуще событий. Если эти ребята были правы, то вся её работа, весь этот бешеный сбор информации, все Мартины, Анны и Кондрашовы, – всё это неизбежно отпихивалось на почётную периферию.

Оставалось искать утешения в детсадовском злорадстве. Кисло упиваться мыслью о том, что агент ушёл. Все ваши красивые гипотезы – махание кулаками после драки. Ни подтвердить, ни опровергнуть. Все ваши данные – постфактум. Всё из наших рук. Никто из вас не просидел четыре с половиной года под одной крышей с агентом. Никто из вас не видел его в действии, а не по телевизору. Никто из вас не…

— Всё, – Вика рывком встала со стула. – Всё, в самом деле. Хватит.

Она позвонила в Уппсалу переводчице Оле. Отобрала и выслала ей куски кондрашовского отчёта. Затем набрала номер самого Кондрашова. Поблагодарила его и пообещала подготовить встречную информацию. Кондрашов сказал, что будет ждать с нетерпением. В его усталом аристократическом голосе не было ни капли энтузиазма.

После звонка Кондрашову Вика нашла Мартина. В двух словах рассказала о том, что произошло. Спросила, можно ли уйти. Мартин засмеялся. Если ты не уйдёшь сама, мы тебя вытолкаем все вместе, сказал он. Иди и отдыхай, пока не исчезнут круги под глазами.

На улице пасмурно начинался последний день календарного лета. Ветер катал по площади перед корпусом одинокий бумажный стакан из-под фастфудовского кофе. За двое суток, которые Вика провела в институте, кто-то убрал её престарелый велосипед с клумбы на велосипедную стоянку. Она подошла к нему и потрогала заднее колесо. Давление в камере окончательно сравнялось с атмосферным.

Она пошла в общежитие пешком. От слабости, внезапно охватившей всё тело, она шла медленно, словно по пояс в воде, но в предвкушении постели и задёрнутых штор эта слабость казалась приятной. Ветер пах сырым городом и немного яблоками. Откуда-то взялось и не хотело уходить ощущение закончившегося праздника, прозрачное и горько-сладкое.

Про венгра она вспомнила, уже поднимаясь по лестнице. На секунду замерла от удивления. Вспомнила не что попало, а именно спящее лицо на своей подушке. За двое суток это лицо превратилось в её памяти из просто симпатичного в пугающе симпатичное. Удивление мгновенно прошло; тело с готовностью заныло от страха. На этот раз, впрочем, не только от страха. Вика громко втянула в себя воздух, фыркнула и дошла до своей комнаты подчёркнуто спокойным шагом.

В восьмом часу вечера её разбудил стук в дверь. Она крикнула «come in» и зажмурилась, включив настенную лампу, прикрученную у изголовья кровати.

Штефан неуверенно остановился у двери. В его руках был кактус в аквамариновом горшке и бутылка виски.

Ты знаешь, чего хочет женщина, усмехнулась Вика, садясь на кровати и одёргивая футболку, в которой спала.

Ты говорила, что из цветов любишь только кактусы, сказал венгр. Ты также сказала, что из водки любишь только виски.

Вика расхохоталась. На лице венгра засияла довольная улыбка, однако через пару мгновений он погасил её. Я следил за последними событиями в мире, сказал он. Мне было жаль слышать, что случилось в России. Столько людей погибло. Столько членов парламента. Такая трагедия…

Вика посмотрела на него исподлобья. Покачала головой. На язык просилась любимая присказка Дарьи Васильевны из Матвейково.

— Это не страшно, Штефан, – сказала она по-русски. – Это совсем не страшно. Это даже не умрёшь.

‘What?’ венгр наклонил вперёд непонимающую голову и стал особенно похож на Рэлфа Файнза.

‘I said the glasses are on the desk’, объяснила Вика. ‘But you should wash them first. I… Закуска же нужна какая-то, не кактусом же мы с тобой, в самом деле… Wait here. I’ll go to the kitchen and get something from the fridge.’

Она накинула халат поверх футболки и вышла из комнаты.

На кухне сидела иранка Деларам. Она устало жевала хлопья, залитые апельсиновым соком, и смотрела в телевизор. Би-би-си вело прямой репортаж из косо освещённого зала, всю сцену которого занимал длинный стол, усеянный микрофонами.

Зал находился в Киеве. Микрофоны целились в мужчину с резким, сухим лицом и седеющими чёрными волосами. Длинная шея мужчины была небрежно завёрнута в расхристанный клетчатый шарф. На плечах топорщился пиджак с чужого плеча. Сквозь запинающийся английский перевод просачивались кашель и голос, знакомый до мурашек и слабости в ногах.

Роман Жук отвечал на вопросы журналистов.

 

ДАЛЬШЕ

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s