Кругом слоны, Миша (3)

Миша и память

два и три четверти

Давайте, кстати, зажмуримся на пару мгновений. Насладимся всеведением. Миша – не который тогда, в прямом эфире, а который за опустошённым столиком в Швеции, – не помнил из этой сцены почти ничего. Даже судьбоносный комплимент выветрился изо всех видов памяти. Осталось только порозовевшее лицо на размытом фоне, подклеенном из другого кафе, и «шапито внутри». «Шапито внутри» соответствовало «квалитативным состояниям» из названия диссертации. Вера наверняка разъяснила ему и «онтологический статус», и наверняка показала на пальцах, почему онтологический статус внутреннего шапито двадцать пять веков бередит умы за отвесными лбами (она здорово всё объясняла, он часто понимал с первого раза), но это он тоже забыл. Подвернулась другая загадка.

Миша сгрёб одну из перчаток обратно в карман. Встал. Застолбил своё кресло пакетом с покупками. Нашарил в брюках пятикроновую монету. Вспомнил, что официантка унесла кружку. Добавку за пять крон без кружки не дают. Миша посмотрел на шкафчик, в который суют подносы с грязной посудой. Оттуда, что ли, кружку взять? Да что за фигня, ну чего ты жмотишься. Куда тебе деньги. Теперь-то. Куда.

Он выпустил монету из пальцев. Вытащил пальцы из кармана. Спустился на первый этаж.

Пока сходил по спиральной лестнице, в голове крутилось воспоминание, сочное и процентов на тридцать ложное: декабрь на Радищева; Вера наклоняется к нему через угол стола; он неуклюже гладит её по виску средними фалангами скрюченных пальцев; их самый первый поцелуй; внутренности ноют, потому что до последнего поцелуя всего сорок девять дней. Мелодраматическим задним умом он всегда знал, что Вера исчезнет. Не представлял только, что буквально.

В середине мая, когда развалилась версия №1, пришлось по-честному допустить все остальные. Через три дня после пробежки от Баскова до 8-ой Советской он приехал в ту самую «Чашку» на Кирочной. Забил на английский оттуда. Сел в углу, за тот самый столик. Первым делом вырвал из блокнота все исписанные страницы. Не перечитывая.

На этот раз он начал с перечисления фактов. Факты распадались на две основные категории: 1) что было и 2) чего так и не было.

Вторая категория стала для Миши откровением. Он уже озаглавил первую страницу словом «ФАКТЫ», уже подчеркнул это слово двумя решительными линиями, он даже залез на вторую страницу, расставляя по пунктам всё, что вы читали выше про комнату на Радищева. И тут вспомнил, что существует милиция. Вспомнив, минуты две-три смотрел на дорожное движение в кусочке окна. Глаза ничего не видели, хотя почти не моргали.

— И. Ди. От. — прошептал он наконец, не шевеля губами.

Затем перелистнул пару страниц и написал «НЕ-ФАКТЫ». Подумал, что в философии для такого наверняка есть умное название, и Вера его наверняка знает.

Знает? Знала?

Он вывел чёрную единицу с петелькой на макушке. Закрыл её круглой скобкой. Пункт номер один:

«На меня не вышла милиция»

Вскоре стало ясно, что это единственный не-факт, зависящий от посторонних сил. Остальное не произошло по его собственной милости:

«2) Больше не заходил в комнату (замок тот же?)

3) Не искал Виталика (Удельная, мин. 10 от метро, на Энгельса?, «вишнёвый» «гольф» – или просто записку в ящик?)

4) Не спрашивал соседей (дядю Геру?)

5) Не связался с Милой (бизнес-центр на Малоохтинском «у моста», нем. компания – быт. техника? посуда?)

6) Не связался с Вериной матерью (Кукушкина? Татьяна? Тамара? г. Бежецк Тверской обл., уч. хим. и биол., шк. Гумилёва)

7) Не связался с Бельским (СПбГУ, филос. фак., завкаф. чего-то мудрён.)».

У пунктов 2-7 было что-то общее. Помимо бездеятельности. Что-то выпуклое, угрожающее. Несколько секунд Миша не мог сообразить, что именно. Потом дошло: пункты со второго по седьмой оставались не-фактами ради того, чтобы фактом ни в коем случае не стал пункт первый («На меня не вышла милиция»). Подсознание про милицию не забывало ни на секунду. А Вера ещё доказывала ему, что нет никакого подсознания. Как же это его нет, если вот оно. Или Вера не это доказывала? Он же в тот раз через жопу всё слушал. Водил носом по её ключицам. В плечо целовал. Наверняка подсознание как бы есть, но с подвохом. Не подсознание в обыденном смысле, а смешение понятий каких-нибудь. Только вылетело из головы, что там конкретно с чем смешано. Выпало из сознания, которое не сознание, прямо в подсознание, которое не подсознание. Любомудрие, ёлки зелёные. Профессор Бельский пускай этим заморачивается. Ты про милицию думай. Про милицию.

Ну, предположим. Случилось криминальное. Или случилось страшное, самое страшное, и не известно, как. Без милиции не обошлось при любом раскладе. Вера бы сказала: «Не обошлось же, да?» Ну, здравый смысл подсказывает. Вера бы сказала: «Спроси здравый смысл и подумай наоборот». Это у неё было «Первое правило выхода из философского тупика». И что тут можно подумать наоборот? Что не было милиции? То есть Вера Кукушкина испарилась в один прекрасный день, и всем-всем-всем побоку. Хозяину Виталику, соседу дяде Гере, подруге Миле, маме-учительнице, профессору Бельскому с его заумной кафедрой. Дамочки в навороченных квартирах остались без массажа и без объяснений, но им тоже фиолетово. Так, что ли?

Хорошо. Второе правило: «Спроси по-другому». Миша перевернул ещё две страницы в блокноте и занёс ручку над бумагой. «Была ли милиция?» «Дремлет ли милиция?» «Чешется ли милиция?» «Осталась ли милиция в стороне?» «Ведётся ли следствие по делу о гибели Кукушкиной Веры?» Ручка выскользнула из пальцев на чистую страницу. Скатилась на столик. Нет. Это не по-другому. Это слова другие просто.

Было ещё третье правило. «Спроси про другое». Применялось «в безнадёжных случаях»:

Есть в наследье Сократа
такие слова,
на которые только в глубоком пике
(да и то не всегда)
получает права
филосОф,
не желающий гнить в тупике…

Надо ж, запомнил. Там ещё дальше было, но хер с ним. «Про другое» он спросить всё равно не может. Ему надо про это. Всё другое в наблюдаемой вселенной или ясно уже, или параллельно. Потому что в жизни рядового, обыкновенного Миши случается ровно одно событие, которое потом бередит ум до самой болезни Альцгеймера: любовь непредусмотренная, неудобная, краткосрочная, прерванная. Одна-единственная шт. Всё остальное в жизни так – соединительная ткань. Проходные эпизоды. Описания природы в тургеневском романе.

два с косичкой

Однако эту мысль Миша подумал восемью годами позже (и может урывками думать ещё лет сорок с лишним, если перестанет жрать что попало и в спортзал запишется наконец). Давайте назад в «Чашку» на Кирочной.

В «Чашке» на Кирочной Миша намочил верхнюю губу остывшим кофе. Перелистал страницы обратно к «НЕ-ФАКТАМ».

Вера говорила так: «Одинокий факт – не предмет философии. Сборище фактов – тоже не предмет философии. Факты нужны в споре, но спор не о них». Миша плохо помнил, о чём тогда спор, но в любом случае выходило, что его собственный тупик не носит философского характера. Для выхода из его личного пике требовался нерушимый блок теории и практики. Его гипотезам надлежало расти из эмпирических данных и разбиваться о другие эмпирические данные.

Миша задумался о реальности, данной ему в ощущениях. То есть, нет, Вера бы поправила. «О модели реальности». В модели реальности, состряпанной из Мишиных ощущений, милиция дремала когда? Если пропадали бомжи. Одинокие бабушки если не возвращались из похода за пенсией. Гастарбайтеры если молдавские валились с двенадцатого этажа, как у тестя в ходе ремонта. Если же в центре Санкт-Петербурга испарялась 29-летняя женщина с фамилией Кукушкина и прорвой клиентов, коллег, друзей и родственников, то милиция совершала некие действия. Помимо сугубо ритуальных.

Виталик – хозяин комнаты. Мама в Тверской области – мать. Конечно, Мишины представления о процедуре следствия не росли из эмпирических данных. Они росли из похождений Эркюля Пуаро и Глеба Жеглова. Но казалось логичным, что и с матерью, и с хозяином комнаты милиция связалась бы в первую очередь. Не говоря уже о соседях.

Мила – подруга. Лучшая, общажно-институтская, в разговоре всплывала регулярно, независимо от темы. Вроде его Игорюхи, только женского пола и, надо думать, не просиживает жопу в квартире покойной бабушки на проспекте Космонавтов. Иначе не командовала бы в тридцать лет своим – чем она там командует. Отделением, филиалом. Уж Милу-то можно найти. Если она до сих пор не спустила на него милицию, вряд ли спустит теперь. Знать бы ещё фамилию. Впрочем, бытовая техника, посуда, немецкая компания, кто-то из начальства – какие проблемы. Осталось выбраться на Малоохтинский и вычислить её там. Помнил бы название брэнда, вообще бы в интернете нашёл за две минуты. Газенваген эспэбэ ру, «Наши сотрудники». Мила, слава богу, это не Оля. Много ль у них Мил на один питерский офис.

Внезапно Миша застыл. Вернее, застыл он ступенчато: сначала остановилась рука, теребившая блокнот, потом глаза, потом дыхание. Только внутри, под свитером и полосатой рубашкой, которую накануне отгладила жена, дёргалось сердце, а под свалявшимися волосами, в коре головного мозга, перекраивалась текущая модель реальности.

Секунд через восемь мозг потребовал кислорода и сахара. Миша очнулся и задышал, и отправил в рот ложку бисквитного пирожного, подсыхавшего рядом с холодным кофе. Прожевав, схватился за ручку.

— Не-факт номер восемь, — прошептал он.

«Со мной не связалась Мила».

— Девять…

«Со мной не связалась мама Веры».

— Десять…

«Со мной не связался…» – он засомневался, кого пустить следующим номером: хозяина Виталика или соседа дядю Геру. Вера точно дружила с дядей Герой. Даже на чай специально позвала, чтобы они с Мишей познакомились. Приятный такой мужик. Вдовец за шестьдесят, по образованию почему-то геолог, при Андропове за торговлю иконами посадили, на зоне стал токарем, в девяностые открыл будку по изготовлению ключей на рынке по соседству. За чаем провозгласил себя «единственным успехом советской пенитенциарной системы». Уходя, звал «ловить вискаря», причём ловить «интеллигентно», «в произвольный вечер». Справиться у него про Веру, в общем-то, не стрёмно, а молчание его, в общем-то, ничего не значит, потому что откуда у дяди Геры его номер? Да и стал бы дядя Гера из кожи вон лезть. Полчаса в жизни виделись. Ментам не заложил – уже спасибо.

Миша скривился, как будто вместо очередной ложки пирожного запихнул в рот лимон.

— Не сходится, — прошептал он. — Не сходится.

Да как же он мог его не заложить? Дядя Гера? Её любимый сосед. Из каких соображений? «Верочка наша как сквозь землю. Милиция ищет – не может найти. Кстати, приходил тут к Верочке Миша, милейший стоматолог. Может, он чего и знает, да только что ж это я буду хорошего человека милицией дёргать по пустякам». Так, что ли, дядя Гера рассуждал в седовласой голове у себя? Нет, ну допустим. Допустим, за время отсидки у него жестокая аллергия развилась на всё правоохранительное. Ментофобия. Бывает, наверно, такое. Или его на зоне приняли – ну вот и куда, Мишка, корифей блатного мира, его там приняли? В токари в законе? С ментами сука западло, а за станок – святое дело?

«…Виталик», — дописал Миша под номером десять.

Виталика он не видел ни разу. Даже о вишнёвости его опеля знал с Вериных слов. Вера ещё, кажется, говорила, что лет сорок ему. Кроме опеля и жилплощадей, имеет «фургончики» с водителями. «Владелец движимости и недвижимости», — так Вера его называла. Мебель перевозит по городу.

Знал ли Виталик о его существовании? Вряд ли. О его существовании, получается, вообще никто не знал, не то что Виталик. Ни Мила, ни милиция, ни мама в Тверской области.

Миша зажмурился от слепящей жалости к самому себе. Пальцы стиснули ручку и заколотили ею по блокноту, пытаясь разогнать сгустившийся стыд – перед собой, женой, трёхлетней дочерью и собирательным образом незнакомых людей высшего сорта, которые были намного круче и никогда не попадали в такие ситуации.

Прошёл, ёлки зелёные. Прошёл, не поднимая глаз. По краешку её судьбы.

Это просветление тире помрачение рассудка тянулось не дольше тридцати секунд. Потом в Мишиной голове резко переключили освещение. Он увидел строчку о краешке судьбы с другой стороны, и его стыд поменял адресата.

«Вера», — вывел он в гуще точек, оставшихся на странице после разгона первой версии стыда.

И тут же зачирикал – остервенело, до дырки в бумаге.

Короче, Виталик жил себе, гонял по городу «фургончики» и, как и все остальные, не знал о его существовании. Двадцатого числа каждого месяца собирал сто сорок долларов с Кукушкиной Веры. Вера исчезла третьего февраля, а значит, двадцатого февраля она не заплатила за март, и даже если на тот момент – каким-то чудесным чудом – её никто не хватился, то уж двадцатого или вскоре после двадцатого Виталик должен был обслушаться про то, как абонент временно недоступен. Потому что про то, как обслуживание абонента временно приостановлено, начали бубнить только четырнадцатого апреля.

Если Виталик приезжал за деньгами прямо на Радищева, он мог оказаться в комнате уже двадцатого. Миша не помнил точно, приходил ли он сам в тот день под Верины окна, но даже если приходил, то только вечером, на пару часов, да и то с перерывами. А Виталик – он же мелкий и средний бизнес, сам себе хозяин, мог приехать когда угодно. Пусть даже в первый раз он увидел, что Веры нет дома, деликатно развернулся  и уехал, чтобы ещё несколько дней слушать про недоступность абонента. В следующий-то раз, максимум через неделю, он сто процентов начал расспрашивать соседей и осматривать комнату, а там и кровь засохшая на полу, и торт окаменевший на столе, и мобильник валяется – пускай среди барахла, пускай с разряженной батарейкой, но ведь обыкновенная же нокия, причём красная. Легче лёгкого найти и зарядить, и увидеть, с какого там номера последняя тысяча вызовов.

— Но не зарядили же! – Миша рывком выпрямил спину. Ухватил себя за нижнюю челюсть. В запале даже долбанул ручкой по блокноту – так сильно, что едва не выплеснул кофе из полупустой чашки.

Ближайший столик ахнул и зашёлся в хохоте.

— Ай да Пушкин! — воскликнула модная девушка, пихая локтем другую модную девушку. — Ай да сукин сын!

— «Какую шутку удрала со мной Татьяна!» — блеснула начитанностью третья модная девушка.

Миша посмотрел на себя их глазами. Взъерошенный тип с ошалелым взглядом чахнет над блокнотом. Безадресно вопит: «Но не зарядили же!»

А пошла она, модная девушка, вместе с Пушкиным. Главное, что не нашли и не зарядили. Денег тоже не положили, само собой. Он же набирал этот номер постоянно, с третьего февраля по самое сегодня. Сначала элементарно не мог остановиться, потом выработал рефлекс. В конце февраля-начале марта звонил несусветное количество раз: от пяти до потери счёта, изо дня в день. На полном серьёзе надеялся подловить. Вдруг она включит на пару минут, чтобы номер чей-нибудь найти или старую эсэмэску с адресом клиентки, а он тут как тут («здравствуй, Вера»), и столько раненого зверя в его тихом голосе, что Веру берёт оторопь от смущения, и она сразу всё объясняет. Если Виталик или милиция, да кто угодно если включал её мобильник хотя бы часа на три, в течение любого дня в феврале-марте, то не мог он, Миша, этого пропустить. Не мог.

Миша откинулся на спинку стула, повернул голову и вообще не увидел, что на улице Кирочной начинается майский дождь. Поле зрения загораживала новая дедуктивная истина.

Вера не исчезла. Нет, с ней что-то случилось, что-то плохое, но все, кроме него, знали, что именно. Они узнали не сразу – наверное, дня через два-три, – а когда узнали, было уже не до севших мобильников, затерянных среди духов и косметичек. Три с половиной месяца он был жертвой собственной трусости и нарциссизма. «Солипсизма», усмехнулась бы Вера. Три с половиной месяца и пятьдесят четыре дня его не посещала мысль, что, переспав с блистательным Мишей, мечтой российских женщин, Вера, возможно, не бросилась обзванивать родных и близких. «Милка, он такооой, ты даже не представляешь! У него такой славный животик проклёвывается! Мам, у него жена и дочка трёхлетняя! Он меня честно предупредил! Милка, он ради меня делает вид, что английский учит! Мам, он десять лет назад книжку читал не про зубы!»

Миша отвернул невидящие глаза от окна. Выпрямил лицо, перекосившееся от презрения к хозяину. Закрыл блокнот, убрал его в сумку и посмотрел на часы.

Девятнадцать тридцать пять. Мила, наверное, уже ушла с работы. Пока он доберётся до Малоохтинского, вообще будет восемь. С другой стороны, всё равно ещё час сидеть на английском. На работе она или нет, он же не попрётся к ней с ходу на аудиенцию. Узнает, как контора называется, и домой в интернет. Завтра можно позвонить с работы. В принципе, и название можно в интернете найти. Компания немецкая, техника бытовая, офис там-то…

— Английский ещё час.

Повторное напоминание вырвалось вслух. Модные девушки снова обратили на Мишу какое-то внимание, но его взгляд по-прежнему заволакивала истина, а уши были заложены решимостью. Он не заметил даже, как девушки проводили его аплодисментами и подняли за него чашки с кофе, в который было подлито нечто принесённое с собой в красивой бутылочке.

Он вышел из кафе под майский дождь. Вышел не для того, чтобы закончить эту сцену на романтической ноте, а чтобы добежать до машины, оставленной у Таврического сада.

(ДАЛЬШЕ)

Реклама