Кругом слоны, Миша (2)

Вера

.

два с половиной

Там, в центре моего города, постарев на восемь лет, набрав одиннадцать кг лишнего веса, доев бутерброд и допив кофе, Миша косился на расхристанных гимназисток, стоявших в другом конце зала. Ему нестерпимо хотелось стоять вместе с ними. Ему хотелось стоять с кем угодно – лишь бы перед белой дверью туалета, а лучше сразу за ней.

Но время отсутствия за столом требовалось свести к минимуму. Он ждал, когда очередь хотя бы на полминуты рассосётся, он хотел сразу быть следующим, но стоило кому-то зайти в белую дверь, как с первого этажа выныривало пополнение. Миша ненавидел всех, кто хотел в туалет: гимназисток, парней в отвислых джинсах, бесстрашных детей, пожилого инвалида в коляске, его провожатого, подтянутых женщин с тайским загаром. Ненавидел почти так же сильно, как самого себя.

При этом он уже знал, как перестраховаться. Одну перчатку надо оставить на столе,  другую взять с собой. Если хозяйка вернётся, пока его нет, и найдёт только одну перчатку, она не уйдёт сразу. Она увидит пальто и пакет с покупками и поймёт, что кто-то здесь сидит. Она подождёт. А он, когда выйдет из туалета, объяснит, что опасался за сохранность перчаток. Я подумал, на одну-то перчатку кто позарится? Или: я подумал, одну-то перчатку кто стащит?

Миша зажмурился и заскрёб пальцами по столу. Опять. Опять застукал себя за тем, что формулирует реплики по-русски. Хуже того: для конкретной женщины. Женщина держала руки в карманах серого пальто в ёлочку, перехваченного широким поясом и застёгнутого на большие лиловые пуговицы. Она смеялась. Её лицо было немного размыто временем. Стыдно. Ёлки зелёные вечные странники, как стыдно. Щас. Щас схожу в сортир, и всё. Пакет в охапку, перчатки парню на кассе, жопу за руль и домой. В Муру. Досматривать третий сезон.

Он разжал веки. Гимназистки как раз упраздняли очередь, вваливаясь в белую дверь втроём. Ну наконец-то. Миша сунул в карман одну из перчаток и сорвался с места, испугав красиво увядающую пару за соседним столиком.

Серое пальто в ёлочку. Двубортное, приталенное. Он видел потом такое же в магазине на Загородном. Жена что-то примеряла в примерочной, а он топтался в случайной точке пространства. Никогда бы не заметил, если бы оно не висело с самого края, прямо под картонкой с жирной надписью «40%». Он подошёл к нему, боязливо оглядываясь, и провёл ладонью по рукаву.

Откуда-то сбоку взвилась девушка с улыбкой:

— Чистая натуральная шерсть.

— Ага.

— Классическое двубортное пальто, приталенное. Такие никогда не выходят из моды. Прекрасный выбор. Вообще, прошлый сезон не дарят обычно. Но с таким дивным пальто простительно. У вашей спутницы жизни какой размер?

— Примерно как у вас, — машинально сказал он.

Девушка надела пальто и закружилась перед ним, щебеча своим филологическим голосом. У неё не было пепельных волос с темнеющими корнями, вздёрнутых бровей, ассиметричных губ. Никакой вмятинки под кончиком носа. Глаза игрушечные какие-то. Кроме размера пальто, она ничем не напоминала Веру.

— Вам очень идёт, девушка, — сказал он и вышел из магазина.

Из комнаты на Радищева он тоже в конце концов ушёл. Потому что там не было серого пальто в ёлочку. Оно не висело на плечиках у двери. Его не нашлось в шкафу. На кресле вместо него валялась его собственная куртка. Миша подобрал её и напялил на себя. Перед уходом чуть не оставил Вере записку. Уже нарыл на журнальном столике ручку и рекламный листок, пустой на обороте, и даже выстроил в голове два предложения. Только когда вывел первые буквы, внезапно понял абсурдность своих действий. Бросил ручку. Листок машинально сложил вчетверо. Вера, что бы там с ней ни стряслось, прекрасно знала три вещи: что она ушла из дома, что он ехал к ней, и что до него можно дозвониться по телефону и дописаться по интернету. Если кому-нибудь понадобится.

Никому не понадобилось.

Ему остались ключи. Связка с рижской церковью три года кочевала по укромным местам в машине и квартире. Только перед самым отъездом он выбросил её в Обводный канал.

В первые недели, когда он ещё набирал Верин номер по десять раз на дню, и ему ещё отвечали, что абонент временно недоступен, он мчался на Радищева при первой же возможности. Бросал машину на одной из Советских, на конспиративном расстоянии, и шёл пешком до угла Баскова переулка. Оттуда уже были видны оба окна. Он не мог позволить себе топтаться на месте больше пары минут, и поэтому приходилось учить наизусть прилегающие улицы, круг за кругом, теребя ключи в кармане и внушая себе, что, как только в окнах объявится свет, он решительно войдёт в подъезд. Он поднимется на третий этаж. Вытащит себя из этого болота.

Вскоре началась весна. Тёмное время суток неуклонно съёживалось. Чтобы бывать на Радищева после заката, снова пришлось раскошелиться на английский. Свет вспыхнул в середине мая, когда абонент уже временно не обслуживался. Было без двадцати одиннадцать. Тот, кто пришёл в её комнату, плотно задёрнул занавески, но даже сквозь толстое голубое полотно свет хлестнул по глазам с такой силой, что на несколько секунд Миша потерял способность ориентироваться в пространстве. Он шарахнулся на проезжую часть и наискось поковылял через вечерний перекрёсток. Издалека, с большим запасом, загудела машина. Из-за спины ответила другая. Миша развернулся на девяносто градусов и побежал обратно на 8-ую Советскую.

На 8-ой Советской, задыхаясь в три погибели у своей тойоты, он окончательно отверг версию номер один. Он был ни при чём. Вера исчезла не потому, что не хотела его больше видеть.

По отдельности, он не мог найти ни одной детали, которая была бы несовместима с таким объяснением. Более того, поначалу версия номер один казалась до того очевидной, до того оккамовской, что за остальные гипотезы было попросту стыдно. Он краснел, перечисляя их в блокноте. Бульварщинка. Горячий привет от НТВ. Иронический детектив в уродливой обложке. Он долго не замечал, что версия номер один с каждой неделей обрастает новыми допущениями. Из гелиоцентрической системы мира превращается в миша-центрическую. Требует от исчезнувшей Веры всё больше ненависти и дешёвого театра. На 8-ой Советской его осенило. Ну конечно же. По совокупности улик, версия №1 больше не лезла ни в какие ворота.

От этой уверенности стало жутко и легко. Жутко, ибо лишь версия №1 гарантировала Вере здоровье и безопасность. Легко, потому что только она начисто отрезала те пятьдесят четыре дня от настоящего. Стоило исключить первую версию, и оставалась – ну нет, не надежда, какая там надежда. Оставался шанс тосковать о прерванной любви, а не ронять слюну по смывшейся любовнице.

Пятьдесят четыре. Если считать с той встречи, когда он сжал её пальцы. В «Идеальной чашке» на Кирочной. Мгновение за мгновением Вера не отдёргивала руку. Смотрела на него из-за приветливой маски. Такие взгляды можно толковать годами.

Но толковать, как известно, пришлось другое. А тогда она поднялась из-за столика:

— Пойдём, — она сдёрнула пальто в ёлочку со спинки незанятого стула. — Пойдём-пойдём, — она застегнула лиловые пуговицы. — Покажу, где я живу.

Он шёл за ней, рядом с ней, чуть впереди неё. По ухабистым тротуарам, размокшим от никчёмной декабрьской оттепели. До подъезда с лязгающей дверью. По щербатым ступенькам на третий этаж. Нет, он шёл не как во сне. Как во сне ходят в книгах, когда сказать больше нечего. Он просто не ждал ничего. Ни поцелуев через край половинки стола, ни секса на скрипящем стуле, ни тем более ключей. Он просто лужи обходил. Беседу поддерживал о чём-то. Из головы не лезло кино про тот угнанный самолёт, который не дотянул до Белого дома стараниями пассажиров. Там один мужик шёпотом кричал в телефон: «Не могу поверить, что это происходит со мной».

Через пятьдесят четыре дня, восемь лет и две недели Миша выскочил из туалета посреди Швеции. Сделал три шага и прирос к полу. У его столика стояли две женщины. Одна – крашеная брюнетка лет сорока, по-шведски курносая, – стояла вполоборота к нему. Лица другой, с пепельными волосами, видно не было. Она держала руки в карманах рыжей спортивной куртки. Ноги в чёрных джинсах были крепкие, безупречно прямые, обутые в кроссовки. Никакой темноты у корней волос. Шведка. Когда Миша подошёл ближе, она повернула к нему красивое немолодое лицо и спросила, не уходит ли он.

— Нэй, — он замотал головой и бухнулся на стул. Не глядя на женщин, промямлил, что ждёт друга. Потом скосил глаза в их сторону и сжался, как ошпаренный, потому что они уже высматривали другой столик и не слушали его. Им, как и всему человечеству, было наплевать, кого он ждёт.

два с хвостиком

Пока он студил пылающие уши, случилось непоправимое. Мимо пронеслась девушка в переднике. Она смела со столика всё, кроме перчатки. Раздавленный, Миша вытащил из кармана другую перчатку. Опустил рядом, бесстыдно понюхав.

— Ну вот кто. Кто тебя просил.

Девушка в переднике уже опустошала столы на другой стороне зала. Всё с ней было ясно. Здоровые волосы, чистая кожа. Европейский дух в скандинавском теле. Здоровые зубы, естественно. Выправленный прикус и две пломбы за двадцать лет, максимум. В худшем случае – щербатый резец после кувырка с лошади, но там такое поставили, что никогда не пожелтеет.

Хотя нет, лошадницы же вроде из обеспеченных семей. Чего им бегать с подносами. Или это не фактор? В смысле, не зазорно бегать с подносами? Позвонил бы жене, спросил бы, если б не ушла. У Вальгрена, кстати, младшая дочка открывала летом кафе прямо в саду, под окнами виллы. Да, но у той же для гимназии. Практика. «Открой своё дело». Кружок юного капиталиста. Своё кафе – это не чужие подносы таскать. Как, интересно, она с налоговой разбиралась? Хотя у неё же три недели всего было открыто. Наверняка есть порог минимальный, по времени или по обороту. Чтобы школьники конфеты с чистой совестью продавали по подъездам, когда деньги на экскурсию нужны. Нет, это ж надо ж: ребёнку нельзя на экскурсию денег дать. Ну, что шлёпать нельзя – это разумно. Гореликова Вовку лупили в детстве, через две стены было слышно. И где он теперь? Мать говорила, опять посадили. Но денег-то почему нельзя ребёнку дать? Они что думают, дети тупые? Слепые? Думают, дети и так не видят в упор, что Элин живёт с мамой в двушке над шоссе, а у Малин персональный ипподром в три гектара? Это ж надо ж. Молодец. Молодец, Мишка. Про другое думаешь. Не про –

Не про верхнюю тройку слева, нижнюю пятёрку справа. (Шестёрку стоило нижнюю сделать тогда же, но после Веры ещё были по записи.) Кариес на семи зубах, понятное дело. Сами зубы, впрочем, были ровные. Не редкие, не скученные. Эмаль неплохая. Пока застывали пломбы, Миша опустил забрало и прочитал типовую лекцию. Вот вы зубной нитью не пользуетесь, а надо пользоваться. Рот вы не полощете, а надо полоскать, название вам на бумажке напишу. Если днём, на работе, жуйте после еды жвачку без сахара, только не слишком долго. Меняйте руки, когда зубы чистите, чтоб запущенных мест не оставалось.

Он бубнил в сторону, заполняя платёжку. Березина, заведующая, сказала пациентов в глаза не отчитывать. Чтобы «чувство вины не персонализировалось в сотруднике клиники». Укорять должен бесплотный «голос совести», иначе клиент («существо, по сути, иррациональное») потащит деньги в другое место. «Элементарная психология». Миша считал «элементарную психологию» вздором, но подчинялся. Березина каждый месяц беседовала с персоналом. Врачи стучали ей на техников, техники на врачей. Эффективная система.

Но Лидочка в тот раз вышла, как только подала пломбы. По делам каким-то. Миша развернулся к пациентке, ещё не договорив.

У той в глазах дрожали слёзы.

— Больно? – он взлетел с табурета и завис над ней.

Она мотнула головой, краснея. Вспомнила о руках и замахала ими перед Мишиным лицом.

— Ммм! Мм-мм!

— Не больно?.. Ну… — он шлёпнулся обратно. — Ну… Смотрите…

Он не мог сразу вынуть вату и фиксаторы. Ещё минуту хотя бы. Две минуты, в идеале.

Мише тогда не очень верилось, что подобные минуты входят в его обязанности. Березина, конечно, объяснила бы, как он неправ, но Березина – это после или вообще сослагательно, а женщина плакала прямо сейчас, прямо здесь, и не оттого, что больно. Он не знал, куда себя деть, кроме двери, в которую тут же удрал, решительным шагом. Чтобы лично отнести платёжку девушкам в регистратуре.

Девушки посмотрели на него, как на припадочного.

— А что с пациентом?

— Пациентка вспомнила, что бумажник забыла дома, — соврал Миша с разбега. — … Что вы глаза закатываете? Неловко человеку, понимаете? Не пробовали себя ставить? на место другого? никогда? Вот и я про то же. А туда же – с людьми они хотят работать… Лицо клиники… Похихикаете ещё, может? А?

Мир, где пациентки плакали, а на язык вечно лезло враньё, бесил его.

Девушки, представлявшие мир, хлопали ресницами. У младшей мокро блестели глаза.

— Михал Викторович, мы… — оправилась от шока старшая. — Извините…

— Мы же ничего не сказали даже… — шепнула младшая.

Миша отвернулся, чувствуя жар в ушах.

— Я внесу за неё деньги, когда уходить буду, — бросил он напоследок.

Обратно в кабинет вошёл на ватных ногах. Лидочка так и не вернулась. Сколько её уже не было? Пять минут? Шесть? Где её носит? Стараясь не видеть глаз пациентки, Миша вынул всё из её рта. Потянулся за полоской.

— …Сожмите зубы аккуратно. Не мешает? ничего? Щас попрошу вас бумажку покусать легонечко. Посмотрим, как…

— Извините меня, — перебила женщина в кресле. — Я не слишком вас перепугала, надеюсь. Больно совсем не было. Правда. У меня полоса дурацкая в жизни просто. А тут сижу – и сообразила ещё, что кошелёк дома забыла. Только мелочь в карманах, больше ничего с собой. И – как последняя капля, знаете. Так отвратно стало…

Полсекунды спустя он начал её любить. Сначала – с 8-го по 10-е октября – он любил её за свою эйфорию (облегчения) и азарт (первооткрывателя: если не считать диагностику пульпита, Миша прежде не замечал за собой никакой интуиции). Вероятно, уже тогда он отчасти любил её и за голос – прозрачный, чёткий голос, которым она, среди прочего, поклялась занести деньги в четверг, а он сказал, что в этот четверг не работает, и она предложила подъехать с деньгами – «куда вам удобно», и удобно вдруг оказалось у «Спортивной», в полгороде от дома.

Он заметил её издалека, как только проехал переулок у собора. Она сутулилась под вялым дождём на самом краю тротуара. На ней был декоративный плащ. Зачем-то женщины в России покупали эти куцые плащики. Миша притормозил вплотную к поребрику. Изогнулся, чтобы открыть дверь:

— Запрыгивайте скорей. Промокнете.

Она села рядом и, наверное, полезла за деньгами куда-нибудь в сумочку, или что там у неё было, но этого он не запомнил. В памяти осело только, какой красивой она казалась в профиль. Острый нос с шелушащейся кожей на кончике. Отвесный лоб. Вена поперёк бледного виска. Подмоченные волосы, заправленные за ухо с гранёной стекляшкой на мочке. Какая-то лиловая помада на губах. Губы шевелились – она проговаривала благодарности – своим голосом – ёлки, ёлки вечнозелёные, от её голоса бежали мурашки по коже – не тогда, естественно, не в прямом эфире, прямой эфир всегда захламлен раздражителями, но вот через пару недель, когда картинка обросла дендритами и стала долгосрочной памятью, которую можно было исступлённо прокручивать, каждый раз ретушируя, каждый раз подмешивая в исходный образ то, что случилось позже.

С 10-го октября по 13-е ноября Миша любил её за мокрое одиночество на краешке тротуара. За очень красивое лицо. За то, что она сходу согласилась с ним пообедать. («Я перекусить как раз собираюсь. Не хотите компанию составить? Или вы торопитесь?» «Нет. Не тороплюсь. Спасибо. Давайте.») Согласилась равнодушно, без хиханек и хаханек. Без поднятых бровей. Как будто они десять лет сверлили зубы в соседних кабинетах и шли давиться бизнес-ланчем в унылое бистро напротив поликлиники, с нарезанными салфетками и жухлым хлебом.

Миша любил её за то, что блинчики она тогда ела жадно и говорила с набитым ртом. За то, что говорила только о работах. Работ было две: одна за деньги, массаж обеспеченных дам с выездом на блистающие квартиры, другая ради – ну как тут скажешь? Ради идеи? Самоуважения? Для чего люди пишут кандидатские по философии, если им ни хрена за это не светит в рублёвом эквиваленте? «Онтологический статус квалитативных состояний: ключевой аспект трудной проблемы сознания». Так оно называлось. Научрук Бельский. СПбГУ.

— … В смысле, лёгкая ещё есть проблема? У сознания?

Миша думал, что остроумно шутит.

— Имннтак, — сказала Вера. Прожевала. Облизнулась. — Лёг-КИ-Е. Пробле-МЫ. Технического, в основном, характера. Мы плохо знаем, какие именно процессы в мозге поддерживают сознание.  С этими лёгкими проблемами, конечно, тоже разбираться ещё лет пятьдесят. Но там понятно хотя бы, с какой стороны подойти. Трудная проблема – её никому не понятно, как решать, — Вера помолчала, явно наводя справки в памяти. — Включая тех, кто говорит, что им понятно, — она накрутила на вилку последний кусок блина. Откусила половину. — Авсаиец один фьедажил её так навывать. Фобы флона… простите, чтобы слона не терять из виду.

— Слона? — насупился Миша. — Это тоже термин?

— Ммммм! — она замотала головой. Дожевала. Облизнулась. — Нет пока. Я про который из басни слона. «Слона я так и не приметил». Вся философия – это же один большой табун слонов, которых не примечаешь до поры до времени. Хотя они прямо среди нас, всегда, — она налила себе ещё зеленоватого кипятка из чайника. Сделала глоток. — Вот, например, чайник. Какого цвета чайник?

Чайник был пунцово-красный с белой крышечкой и белым носиком. Носику не хватало кусочка эмали.

— Красного, — сказал Миша. — Преимущественно.

— Вот мне тоже кажется, что красного. Хуже того: посади нас с вами перед экраном, начни на нём кляксы показывать всех цветов видимого диапазона, и выяснится, что это даже вовсе и не случайно. Язык у нас один, культурная среда одна, и слово «красный» при нормальном освещении у нас прилеплено к одной и той же части спектра. Плюс-минус мелочи. То есть всё как будто понятно, да? Вот электромагнитная волна нужной длины и нужной частоты попадает в глаз, — она ткнула в чайник указательным пальцем и тут же подняла палец к переносице. — Грубо говоря. Там колбочки, да? Волна набегает на колбочки, одни колбочки возбуждаются, другие не возбуждаются. В кору идёт соответствующий сигнал. По цепочке добирается до зрительного центра, — она шлёпнула себя по затылку. — Обрабатывается, да? Потом сигнал туда, где ярлыки словесные хранятся для каждого цвета. «Зелёный»? Не сходится. «Синий»? Частота не та. «Красный»? Эврика. «Красный». Сигнал в речевой центр: произносим данную комбинацию звуков! Сигнал голосовым связкам: вибрируем!  Мышцам языка: сокращаемся! Мышцам челюсти: сокращаемся! К-РРР-ААА-ССС-ННН-ЫЫЫ-ЙЙ!

От самоотдачи её лицо порозовело. Мокрая прядь, заправленная за левое ухо, подсохла, распушилась и частично вырвалась на свободу. Миша нехотя моргнул. Не хотелось ничего упустить. Мышцы его нижней челюсти стыдливо сократились, захлопывая рот, приоткрывшийся от красоты.

— Да вы наверняка лучше знаете, как это всё происходит, — она вонзила свои ровные, тронутые кариесом зубы в остаток блина, намотанный на вилку. — Вывэ ввач.

— Было дело, проходили… — сознался Миша.

— Мммм… Ну вот, видите. Правда ведь, как будто всё известно, да? В общих чертах? — Вера вытерла губы нарезанной салфеткой.

— … Жду подвоха.

— Правильно ждёте. Потому что ничего красного в этой схеме так и не было. Электромагнитные колебания заданной частоты были. Сложные соединения органические были. Нейроны были, синапсы были, мышцы были. Язык приставал к нёбу заднему. Кккк… Кккк… А красного – ни капельки не было красного. Как говорит австралиец всё тот же: почему мозг не работает в потёмках? Если всё – если от поверхности чайника до шевеления языка – если всё можно описать без субъективного переживания красного цвета, то откуда оно у меня в голове? А главное, зачем? Вот сижу я, и внутри у меня видятся картинки. Звуки слышатся, укропом пахнет. Задница, извините, нагрелась от сидения на стуле, — Вера на секунду привстала. — Уууух! — плюхнулась обратно. — Зачем это шапито внутри?

— Хм, — сказал Миша. – Интересный вопрос.

— Правда же интересный, да? Представляете, вот есть люди, у которых определённая область мозга повреждена. Та самая, которая за создание картинок в голове отвечает. И эти люди свято уверены, что ослепли. Глаза у них в полном порядке, сигналы от глаз в кору бегут куда надо. А потом как будто теряются бесследно в извилинах. Спрашиваешь такого пациента: «Вы видите что-нибудь?» А он тебе: «Нет, ни-че-го не вижу». «Ну, вот и славненько. А давайте-ка мы положим ваш пальчик вот сюда на кнопочку, и вы её будете нажимать каждый раз, когда загорается красная лампочка». «Да вы что, издеваетесь?» — Вера так убедительно изобразила негодование, что головы за соседними столиками дружно повернулись. — «Я же сказал, что ни черта не вижу!» «А вы нажимайте, как бог на душу положит. Пажааалста! Мы вам денежку дадим». И вот садится он, нажимает на кнопку якобы от балды, и – сим-силябим ахалай-махалай – у него девяносто девять процентов попаданий. Получается, зрение прекрасно работает безо всяких внутренних картинок!

— Жуть какая, — поёжился Миша. Он представил себя в абсолютной темноте, с пальцем на кнопке.

— Это ещё цветочки, — успокоила Вера. — В этом деле кроется ещё один слон, чудовищных размеров. Я им напрямую не занимаюсь, но обойти его невозможно. Если моего слона зовут Трудная Проблема Сознания, то этого впору называть Совсем Трудная Проблема Сознания. Вот смотрите: я без зазрения совести бросаюсь фразами вроде «я вижу», «я сижу», «я нюхаю укроп»… «Я бросаюсь фразами». Но кто, собственно, такая эта «я», которая где-то там сидит, — Вера ткнула себя в лоб, — и субъективно нюхает укроп? Иначе говоря, для кого…

— Погодите, — перебил Миша, чтобы сделать первый в своей жизни комплимент, который угодит прямо в цель. — Вы говорили про людей, которые думают, что они слепые, но когда лампочка загорается, они на кнопку жмут. А… Посложнее лампочки они видят вещи? Я имею в виду, допустим… — он сам ещё не понимал, куда клонит, но на горизонте сияло что-то спасительно умное. — Например, если перед таким пациентом день за днём будет садиться очень красивая женщина. Например, если вы будете садиться. Вот как вы сейчас передо мной сидите. Вы садитесь и говорите, как сейчас говорили, но только за стеклом, чтобы ничего не было слышно. Чтобы пациент не знал даже, что перед ним кто-то есть. И так минут, ну, по тридцать каждый день. Он же может через неделю влюбиться и вообще не знать, в кого влюбился. Как вы думаете? Может?

Вера посмотрела на него, словно он только что материализовался из воздуха, напоённого укропом. Потянулась за нарезанной салфеткой. Потом, видимо, вспомнила, что уже вытирала губы. Вернула руку в исходное положение.

— Через неделю? — улыбнулась она.

— Эээ… — Миша начал катастрофически краснеть. — … Ну да, через неделю! — внезапно его окатила та же волна эйфории, что и два дня назад, в кабинете, когда Вера рассказала про забытые деньги. — Он же вас не слышит! Сами посудите. Если б слышал, тогда втрескался бы сразу, о чём разговор. А так через неделю приблизительно. При условии, что глаза действительно видят.

— Понятно, — сказала Вера. Улыбка немного съёжилась, но не пропала. — Я не знаю, насколько такие пациенты способны различать детали. Но эксперимент интересный. Надо попробовать.

(ДАЛЬШЕ)

Реклама