Вместе

Вместе

.

3

За три дня до ее смерти мы ездили к стоматологу. Можно даже сказать, что я возил ее туда. По крайней мере, внешне все выглядело именно так. Я сидел, вцепившись в руль, мелко дрожа и истекая холодным потом, и мне казалось, что ремень безопасности мечтает задушить меня. Недели за две до того я героически сдал экзамен на права – всего лишь со второго захода. Это было довольно опрометчиво с их стороны – выдать мне права. За рулём я всё ещё чувствовал себя скорее камикадзе, чем водителем. Ленка прекрасно это видела и предусмотрительно продолжала водить сама. Мои автомобильные вылазки на протяжении обеих недель ограничивались универсамом на соседней улице и кругом почёта вокруг нашего дома. Но в то субботнее утро я проснулся от нетерпеливых ударов в бок и спину и, повернувшись, увидел невыспавшееся лицо с раздутой щекой и бесконечным страданием в глазах. Ленка сказала, что эти глаза за ночь ни разу не сомкнулись, что зубной принимает с половины десятого и что машину в таком состоянии она вести не может. Автоматически отметив про себя, что я её люблю, я выполз из-под одеяла, и мы стали одеваться.

Ведение машины незначительно осложнялось тем, что Ленка развернула в свою сторону зеркало заднего вида и всю дорогу разглядывала свою увеличившуюся физиономию. Впрочем, я сразу же забыл о существовании этого зеркала. Я вошёл в маниакально сосредоточенное состояние и едва находил силы, чтобы улыбаться, когда Ленка ненадолго забывала о щеке и начинала ото всей своей большой души потешаться над моими водительскими действиями. Как ни странно, все обошлось без дорожно-транспортных происшествий. Только на последнем перекрёстке я слишком рано затормозил, и нас ощутимо стукнули в зад.

— Молодец, — сказала Ленка, когда я неуклюже припарковался в узком переулке позади поликлиники, вспугнув лохматого рыжего пса.

— Спасибо. Всё ради тебя. Хочешь – я стану гонщиком?

Ленка насмешливо посмотрела на меня сквозь зубную боль.

— Гонщиком тебе уже поздно. Можешь стать таксистом. Если выгонят с работы.

Ленка выудила из бардачка скомканную пачку печенья. Когда мы выбрались из машины, она бросила псу три остававшиеся печенинки. Пёс торопливо проглотил угощение и боком отбежал в сторону.

— Взяла деньги?

Ленка провела ладонью по карману пиджака и кивнула. Она никогда не ходит с сумочкой, подумал я и почувствовал маленький прилив нелепой гордости – за то, что я привёз к стоматологу эту женщину, не любящую сумочки.

— Тебя подождать?

— У тебя терпения не хватит. Лучше возвращайся и досыпай.

— Я схожу куда-нибудь позавтракаю. Потом подойду. В каком ты будешь кабинете?

— В 213.

— В 213, значит. Ну, мужайся. Я и все боги с тобой. В районе левого уха.

Я успел коснуться губами ее здоровой щеки. Потом Ленка вздохнула, повернулась и побежала к дверям поликлиники, смешно склонив голову набок. Когда она запрыгала по ступенькам крыльца, я заметил, что у неё на ногах домашние шлёпанцы. В этот момент мне показалось, что я чувствую сверлящую зубную боль где-то внизу справа, в районе зуба мудрости, который мне вырвали восемь лет назад. Я непроизвольно схватился за скулу и присел на капот машины, с тоской подумав о бесчисленных часах своей жизни, проведённых в кабинете зубного врача.

Когда наваждение окончательно рассеялось, я включил сигнализацию и пошел завтракать. Начинался ещё один пасмурный июньский день. Порывистый ветер заставлял жмуриться и смотреть по сторонам. Было очень приятно идти и никуда не торопиться.

Через полчаса я сел в кожаное кресло напротив 213-го кабинета. Из-за двери доносилась программа радиопоздравлений, в которую время от времени вклинивалось жужжание бормашины.

Высокая полная женщина с огромной причёской и равнодушный сутулый врач провели мимо меня заплаканную девочку. Врач монотонно объяснял женщине, что два верхних подождут, а вот нижний нужно рвать обязательно. Я вспомнил тот единственный раз, когда я видел, как Ленка плачет. Она сидела на краешке дивана – наклонившись вперёд, молча и почти не моргая. Мы обычно никак не приветствовали друг друга, поэтому я просто взглянул на неё из прихожей, ничего не заметил, разулся и пошёл мыть руки. Потом я включил чайник, засунул в микроволновку три бутерброда, пощекотал сидящего в тазике хомяка, пошёл к Ленке, опустился на пол у её ног и увидел, как дрожат её плечи. Ленка посмотрела сквозь меня – расплывающимися глазами. Всхлипнула.

— Максим звонил, — сказала она. – Папа умер ночью.

Упирающуюся и противно кричащую девочку затолкали в кабинет с номером 210. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Через несколько секунд я вскрикнул и прижался правой щекой к плечу. Боль была прерывистой. Она появлялась на короткие промежутки времени. Ненадолго исчезала. Потом начинала дёргать снова. От неожиданности я весь съёжился и чуть не забрался на кресло с ногами. Я много раз испытывал эту боль раньше. Как бы ни старался врач сверлить безболезненно, рано или поздно обязательно приходилось жмуриться и терпеть.

Когда бормашина за дверью смолкла, я инстинктивно расслабился. Боль перестала возвращаться. Присевшая неподалёку мама заплаканной девочки с участием смотрела на меня. Мне стало неловко. Потом мне стало не по себе. Я опять попытался безмятежно развалиться в кресле, но клубок неожиданных ощущений не давал мне расслабиться. Приторное чувство физического комфорта, свойственное человеку, который недавно позавтракал и теперь сидит в мягком кресле и никуда не торопится, осталось нетронутым, но сверху на него навалилось напряженное ожидание, приправленное безотчетным страхом. Мне казалось, что я ни в коем случае не должен двигаться. Я встал и попытался стряхнуть эти ощущения. Их просто не может быть, сказал я себе. Им неоткуда взяться. После того, как я потратил на лечение зубов больше денег, чем на покупку машины. Но даже если бы я их не лечил, этого всё равно не может быть. Так зубы могут болеть только в одном случае: если их сверлят. Без наркоза.

К своему небольшому облегчению, я быстро обнаружил, что избавиться от лишних ощущений не так уж трудно. Легче, чем подсказывал мне богатый опыт борьбы с ненужными переживаниями. Оказалось, что лёгким усилием воли лишние ощущения можно как бы отодвинуть в сторону. В стороне они уже не влияли на моё состояние. Я просто всё время знал об их присутствии, как будто из ощущений они превращались в навязчивые воспоминания, толкавшиеся у самой поверхности. Но стоило мне на несколько секунд сосредоточиться на них, и напряжённое ожидание постепенно выползало обратно, ведя за собой страх и нежелание двигаться.

Внезапно я понял, что жду – и побаиваюсь – повторного включения бормашины. Так, словно не Ленка, а я полулежал в обставленном плевательницами и лампами кресле по ту сторону двери. Нелепость этой мысли рассмешила меня. Я засмеялся довольно громко. В глазах женщины, откровенно наблюдавшей за мной всё это время, появилось недоумение. Наверное, я достиг стадии великой любви, о которой так много писали, снимали и пели, хихикнул я про себя. Буду видеть её глазами, слышать её ушами, нюхать её носом. Сердца колотятся в унисон, и дальше по тексту. Бывает же такое. Впрочем, я всю жизнь страдал от чрезмерной впечатлительности и избыточного воображения. Можно будет развеселить Ленку этой историей, когда она выйдет. Она всё равно не поверит.

Размышляя таким образом, я заметил, что правая сторона моей нижней челюсти потеряла чувствительность и превратилась в посторонний объект, непонятно как попавший мне в рот. За дверью снова заверещала бормашина, но я не почувствовал никакой боли. Только возню. Он сделал ей укол, бесстрастно сообразил я.

Но страсти не заставили себя ждать. В следующую секунду у меня возникло желание ворваться в кабинет и что-нибудь крикнуть. Еле удержавшись, я прогнал несуществующий наркоз из своего рта и побежал к окну в дальнем конце коридора. Женщина что-то крикнула мне вслед. Должно быть, она подумала, что я обезумел от боли и решил выброситься.

Окно было открыто. Я опёрся о подоконник и выглянул наружу. Шёл неторопливый дождь. Прохладный влажный воздух действовал успокаивающе. Я высунулся дальше и почувствовал тяжёлые редкие капли на своём лице. Двумя этажами выше они барабанили по жестяной крыше поликлиники. Внизу, прямо напротив окна, промокал наш мрачно-бордовый «Опель».

Я закрыл глаза и попытался ни о чём не думать. Ощущения, стоявшие в стороне, восприняли это как сигнал к действию. Не больше чем через полминуты я был почти уверен, что нахожусь в стоматологическом кресле и мою нижнюю челюсть активно сверлят и ковыряют под местным наркозом. Такой была общая картина. При желании я мог различать детали; нужно было всего лишь привязать внимание к какой-нибудь одной части тела. Мне мерещилось, что мои руки не опираются ни на какой подоконник, а лежат на мягких подлокотниках, сжатые в кулаки и непривычно лёгкие; что на мои ноги, с которых в одночасье испарились кроссовки, никак не давит вес моего тела; что моя голова, неестественно запрокинутая, уже устала упираться в угловатую подставку и мне ужасно хочется хорошенько ею встряхнуть, но сделать это, по понятным причинам, невозможно. Ещё минуту спустя мне стало казаться, что красноватая тьма перед моими закрытыми глазами медленно светлеет и в ней уже можно разглядеть яркий источник света и массивную тёмную фигуру, склонившуюся надо мной. Отдалённый звук бормашины приблизился. Когда он внезапно оборвался, я отчётливо услышал жизнерадостный советский хит шестидесятых годов, вероятно, заказанный любящими детьми и внуками для дорогой бабушки.

Я открыл глаза.

Газеты любят писать о том, как однояйцовые близнецы при помощи неизвестного науке способа коммуникации мгновенно узнают о состоянии здоровья своих братьев и сестёр, которые – ну надо же! – обитают в других городах или даже на отдалённых континентах. Если один из близнецов валится с лестницы и разбивает себе коленную чашечку, другой в этот же самый момент начинает вопить и хватается за ногу. Очень занимательные истории. Но мы с Ленкой не были близнецами. Скорее совсем наоборот. Мне не очень приятно об этом говорить, но процентов восемьдесят нашего совместного времени мы были чужими людьми. В одной жизни мы очутились благодаря моей настырности и не слишком счастливому стечению обстоятельств.

Мы прожили вместе чуть больше года, если вести отсчёт с того дня или, вернее, с той ночи, когда Ленка приехала ко мне в половине второго. Она несла в руках недовольно сопевшую во сне Лесю и прилагавшийся к Лесе комплект постельного белья, завёрнутый в газету. Открыв дверь и увидев их на площадке, я секунд пять бессловесно моргал и мял в руке лист, за переводом которого меня застал звонок. Потом я спохватился и отступил в сторону. Можно? спросила Ленка, боком заходя мимо меня в прихожую. Я усмехнулся. Не закрывай дверь, пожалуйста, сказала Ленка. Мне надо отогнать машину на стоянку. Извини, что я так вот вдруг. Когда мечты исполняются, они не просят прощения, сказал я – фразу, которую придумал десять лет назад. Сознание того, что эта фраза наконец-то мне пригодилась, наполнило меня ребяческим восторгом. Помедлив одно мгновение, Ленка вскользь поцеловала меня, по-хозяйски огляделась и положила Лесю на маленький старый диван в первой комнате. Пока она отгоняла машину, я несколько раз переложил Лесю с места на место; потом я всё-таки сообразил расстелить диван и в меру способностей придал ему вид детской кроватки. Леся, унаследовавшая от мамы талант спать при любых обстоятельствах, так и не проснулась. Даже когда я стаскивал с неё ботинки и комбинезон. Потом прибежала Ленка. Несколькими профессиональными движениями она довершила раздевание своего чада, закутала его в одеяло и коротко шепнула ему что-то на ушко. В морозилке лежат пельмени, если ты хочешь есть, прошептал я. Можешь не шептать, сказала Ленка. С удовольствием, сказал я и осторожно прикрыл дверь в комнату.

У тебя срочный перевод? спросила Ленка. Нет, соврал я. Время терпит. Что-нибудь нехорошее случилось? Ленка покачала головой. Ничего страшного. Я была у родителей. Сегодня же Пасха, если ты помнишь. Уже вчера, сказал я. Ну да, уже вчера. Ленка рассеянно посмотрела на китайский будильник, пригвождённый к стене над газовой плитой. Как родители? спросил я. Ничего, ответила Ленка после долгой паузы. Закормили Леську шоколадками. У неё диатез, кажется. Поэтому ты решила её увезти? Чтобы спасти от шоколадок? Неа, протянула Ленка, разлепляя пельмени. Она просто очень просила, чтобы я её с собой взяла. И потом… Что потом? невольно заёрзал я. Ленка начала по одному забрасывать пельмени в булькающую воду. Морщинки на её лбу напряглись. Я хочу продать квартиру, сказала она и непонятно посмотрела на меня. Я изобразил на лице понимание.

Ты не приглашал меня, зачем-то сказала Ленка. В письменном виде – не приглашал, подтвердил я.

Из всех её знакомых я был меньше всего, а точнее никак не связан с её прошлым, которое скоропостижно закончилось с гибелью мужа. Я был очень-очень давно и неправда, в совсем другой жизни; потом исчез на двенадцать лет (никто не заметил моего отсутствия); потом случайно вынырнул в её третьей жизни. Совсем как новенький, хотя и не первой свежести. Это было моей главной и почти единственной зацепкой.

— Костя! – позвала Ленка с другого конца коридора.

— Ура, — отозвался я. – Поздравляю!

Из её взгляда я попытался понять, был ли фокус с ощущениями двусторонним. Но взгляд Ленки не выражал ничего, кроме облегчения. Это было очень приятное чувство, и я позволил ему хозяйничать во мне.

Наркоз, разумеется, ещё не начинал отходить.

— Ну как, скоро ты начнёшь сдуваться?

— Если все будет хорошо – к завтрашнему дню сдуюсь.

Она улыбнулась. Я ощутил всплеск теплых чувств к самому себе. Настолько явственно, что меня стало подташнивать.

Спускаясь вслед за Ленкой на первый этаж, я изо всех сил ущипнул себя. На коже остались две фиолетовые вмятины. Ленка никак не отреагировала на это. Я прикусил губу. Потом стукнул щиколотку о перила.

— Чего тебя там заносит? – поинтересовалась Ленка, не оборачиваясь.

Похоже, обратная связь отсутствовала. Ленка работала передатчиком, а я – приёмником.

Рассказать? Не рассказать?

На улице продолжался дождь. Мы обошли поликлинику вдоль самой стены, подбежали к машине и в нерешительности застыли под дождём.

— Я не поведу, — заявила Ленка. – Ля-ля-ля, ля-ля-ля.

Она сделала вид, что затирает что-то ногой на мокром асфальте.

— Боюсь, что никто не поведёт, — похоронно отозвался я. – Дворники лежат на полочке в прихожей.

Сейчас она засмеётся, успел подумать я прежде, чем она засмеялась. Во время смеха её расположение ко мне стало невыносимым, и мне пришлось его отодвинуть. Интересно, рехнусь ли я в ближайшее время. Может, рассказать, пока не рехнулся?

— Ты когда-нибудь сможешь мне объяснить, зачем ты вечно таскаешь дворники домой? – спросила Ленка, всё ещё смеясь.

— Ты хочешь в туалет.

Я не знаю, зачем мне понадобилось это говорить.

— Что, неужели так заметно?…

Ей было неприятно. Мне было неприятно вдвойне. Поделился информацией. Нашёл, с чего начать.

С другой стороны, не каждый день приходится так остро чувствовать, что мочевой пузырь ближнего твоего переполнен. Может, всё-таки рассказать, раз уж начал?

— Не, не очень заметно. Может, я тебя хорошо знаю?…

— Серьёзно, что ли? – Ленка насмешливо оглядела меня. Её волосы постепенно превращались в сосульки. Сосредоточившись, я почувствовал их влажные прикосновения на своём или, точнее говоря, на её лице. – Значит, наша машина пока никуда не едет…

— Я посижу подумаю, что нам предпринять, — сказал я, садясь в машину.

Она побежала сквозь частые капли; она промочила ноги, пробежавшись в шлёпанцах по свежей луже; она то и дело осторожно трогала языком всё ещё бесчувственную челюсть; ей сильно хотелось в туалет; она была без бюстгальтера, и её грудь резко подпрыгивала на каждом шагу (совершенно дикое ощущение); струйка стекающей с крыши воды попала ей за шиворот и заставила вздрогнуть; дверь поликлиники открывалась туго; её мокрые ноги побежали вверх по ступенькам – туалет находился на втором этаже…

Я бешено затряс головой. Когда голова заболела, я положил её на руль и затянул первую пришедшую на ум песню. Даже у близнецов такого, кажется, не бывает. К тому же, они все однополые. Есть, конечно, ещё близнецы-транссексуалы, о них тоже любят писать в газетах, но при чём здесь они. При чём здесь вообще близнецы. Какое отношение они имеют к нам с Ленкой?

Полтора года назад, в прошлом январе, я снова встретил её. Сначала Ленка стала спать со мной, потому что я упрямо, но не слишком назойливо старался существовать рядом и потому что среди её друзей меня никто не знал. Потом она захотела избавиться от потерявшей смысл квартиры и приехала ко мне. Потому что все остальные стали бы утешать её и, может, даже уговаривали бы не продавать квартиру.

Ленка знала наверняка, что я этого делать не буду. Это было бы не в моих интересах. Я не нуждался в её прошлом. Её прошлое отлично обошлось без меня. Оно могло бы обходиться без меня и дальше – вплоть до самого далёкого будущего, в котором собираются угрюмые родственники и под аккомпанемент рыданий задвигается крышка, — если бы Ленкин второй муж в один ноябрьский вечер не оказался на стадионе в Нижнем Новгороде. Половину первого тайма он с друзьями пил пиво, громко кричал и общался по телефону с женой. Потом всё загремело, взлетело и обвалилось. Я много раз видел этот момент по телевизору. Организаторами взрыва могли быть спецслужбы. Или исламские террористы. Или и те, и другие. Для Ленки это не имело никакого значения. Имело значение только то, что далёкое будущее вдруг стало настоящим, и угрюмые родственники съехались со всех концов страны, потому что Ленкин муж был не только хорошим, но и, как это ни странно, состоятельным человеком. После себя он оставил трёхлетнюю дочь, квартиру в Москве, две квартиры в Санкт-Петербурге и легковые автомобили, общее количество которых мне так и не удалось установить, поскольку за время, прошедшее со дня смерти мужа до нашего повторного знакомства, Ленка распродала их среди угрюмых родственников и друзей – по условным ценам. С двумя квартирами Ленка поступила так же – с той лишь разницей, что покупатели не были родственниками и цена была всамделишной.

Последняя квартира была продана уже при мне. С моей эгоистической точки зрения, это произошло очень своевременно.

Я помню, когда в последний раз видел Ленку в той жизни, которая оказалась одной из первых. За четыре дня до защиты я носился по университету с почти готовым дипломом, разыскивая своего научного руководителя и пытаясь выяснить, кто же будет моим рецензентом. Ленка стояла у расписания сессии второго курса, держа в руках стопку учебников, болтая с подругами и не замечая меня, регулярно пробегавшего мимо. Потом, в прошлом январе, она стояла в Доме книги и выбирала детские книжки с картинками.

Прождав достаточное количество времени, в Доме книги можно встретить кого угодно. Я в очередной раз в этом убедился. Я подождал двенадцать лет и встретил там Ленку.

Простите, сказал я. Вы, случаем, не ищете «Незнайку на Луне»? Нет, сказала Ленка, мельком взглянув на меня. А что? Да я, вот, купил его своей племяннице на день окончания детского сада, а у неё, как выяснилось, уже есть вся серия. В бархатном переплёте с серебряными застёжками. Вот, теперь не знаю, куда девать. Мечусь полгода, как неприкаянный. Не хотите взять? Как подарок для вашего ребёнка? И я показал ей огромный красочный том с сантиметровыми буквами, приобретённый мною минуту назад. Ленка смущённо улыбнулась. Нет, спасибо. У меня ребёнок ещё слишком маленький для таких умных книжек. Ну, возьмите на вырост, предложил я. Ленка ещё раз внимательно посмотрела на моё лицо и задумалась. А мы… начала она. Да, закивал я. Мы уже давно.

Мы уже давно не виделись.

Потом мы вместе пообедали в блинной. Потом мы забрали Лесю из детского сада. Через несколько дней мы сводили Лесю на выставку интерактивной мультипликации. Потом я стал ходить к ним в гости, на пределе своих возможностей играя роль спокойного и уверенного в себе мужчины с милым чувством юмора. Через месяц я окончательно отделил себя от женщины, имя которой я хорошо помню, но оно не имеет значения. Потом наступил март и Ленкин день рождения, и я подарил ей кучу цветов и делал другие вещи, банальные и предположительно прекрасные. Утром я ковылял на работу – невыспавшийся и счастливый. Накануне апреля, разглядывая при свете ночника ничего не выражающее выражение на её спящем лице, я боязливо подумал, что моя судьба всё-таки состоялась. Я встал и бесцельно прошёлся по комнате. В полумраке наши тела казались такими же, как двенадцать лет назад. У меня кружилась голова. Глазам было влажно и горячо.

— Ну, что-нибудь придумал? — спросила Ленка, садясь рядом со мной.

Я оторвал своё ухо от руля. Ленке было немного зябко, и она не имела никаких чувств на мой счёт. Я показался себе пустым местом. Когда мне было одиннадцать лет, я и вся наша дачная компания собрались переночевать вместе в доме одного из ребят. Его родители уехали в город на пару дней. Мы играли в карты, стояли на ушах и варили макароны в чайнике. В разгар веселья пришла вечерняя проверка – чья-то бабушка. Уехавшие родители попросили её присмотреть за сыном. Все мгновенно попрятались в шкафы и под кровати. Я замешкался и успел только скрючиться под столом. Там меня смогли увидеть даже подслеповатые глаза бабушки. Бабушка строго отчитала меня и послала домой. Я знал, что я вернусь, но какое-то время мне пришлось стоять в кустах смородины и ждать отбытия проверки. Детям свойственно перестраховываться, когда не надо, и я довольно долго глядел из темноты на жёлтые окна. Ребята вылезали из шкафов и продолжали веселиться. Я показался себе пустым местом. По-детски боясь в самом деле куда-нибудь исчезнуть, я бросился бежать сквозь осыпанные росой кусты и колотил в окно обеими руками, пока мне не открыли.

— У меня есть один неплохой план, — сказал я, подгоняемый желанием колотиться в окно. – Давай сидеть в машине и целоваться.

— Очень бережно и осторожно, — Ленка смотрела на размытую поликлинику за лобовым стеклом.

— Очень бережно и осторожно, — подтвердил я.

— А потом? – спросила Ленка.

Потом – минут через пятнадцать – кончился дождь. Ленка дала мне носовой платок, чтобы я вытер стекло.

— Хорошо бы солнца не было все выходные, — сказала она. – Мама с Леськой гуляли бы весь день. Сегодня и завтра.

Её возбуждение было спокойней и слабее моего. Оно стихло немного позже, и я смог его заметить. Сгорая от извечного любопытства, я попытался поглубже забраться в Ленкины ощущения. Моя рука с носовым платком замерла на середине лобового стекла. Так вот как это происходит. Я посмотрел на свою руку. Она дрожала вместе со всем остальным телом. Сколько раз я хотел оказаться на месте женщины. Сколько раз я смотрел на женщину – и её жизнь казалась мне бесконечно полноценней моего неловкого существования, кое-как склеенного из случайных кусков. Сколько раз я понимал, что всё это ерунда. То есть, всё, кроме самого главного.

На обратном пути я вёл машину, совершенно не задумываясь о том, что я нехороший водитель. Ленка хотела есть. Когда я уже поворачивал во двор, она сказала, что мы ведь не хотим домой, правда? Вместе мы пришли к выводу, что дома нам делать абсолютно нечего. Ленка купила литровый пакет йогурта, я сбегал домой за дворниками, и мы поехали к её маме в Валкьярви.

— Эта поездка сделает из тебя человека, — объявила Ленка. – Если мы не разобъёмся.

Радио заверило нас, что солнце не выглянет до второй половины воскресенья. За Невой поток машин, стремившихся прочь из города, приобрёл умопомрачительные размеры. Мы пересекли кольцевую не раньше двух и ещё долго ползли по шоссе в плотном окружении других машин. Как быстро всё встало с ног на голову, подумал я. Как будто мы всю жизнь боялись солнца.

Наркоз отошёл, и ноющая боль время от времени заставляла Ленку морщиться. С трудом, но мне удавалось не морщиться вместе с ней. Мы беззаботно и неспешно переговаривались, вспоминая мелочи прошедшей недели. После каждого предложения меня подмывало рассказать Ленке, что её нервная система каким-то необъяснимым образом подключилась к моей. Я никак не мог придумать, с чего начать.

В двадцати километрах от Валкьярви, когда я, путаясь в передачах, преодолевал небольшой подъём, у нас кончился газ. Мы медленно покатились назад; потом, после Ленкиной подсказки, я всё-таки включил ручной тормоз. Минут пять мы хохотали, обмениваясь не очень членораздельными репликами. Наконец Ленка сумела спросить, куда я смотрел.

— На дорогу, разумеется, — ответил я.

Мы встали рядом с застывшей посреди дороги машиной. Нас обогнули два трактора и несколько грузовиков. Из кабин виднелись недобрые лица водителей. Кто-то даже неразборчиво выругался в окошко. Минуты через три показался первый легковой автомобиль – прошлогодняя модель БМВ, сюжет о которой я видел в новостях.

— Этого нет смысла тормозить, — я опустил руку. – Он на воде работает. Или на воздухе. Кто его знает.

Тем не менее, тёмно-зелёное чудо техники притормозило рядом с нами. Из окошка высунулось улыбающееся лицо в тёмных очках. Я почувствовал немедленную симпатию к водителю и какое-то время не мог решить, чья это симпатия – моя или Ленкина.

— Добрый день. У нас газ кончился. У вас не найдётся лишнего баллона? – Ленка улыбнулась так широко, насколько ей позволяла боль.

Водитель задумчиво покачал головой.

— Вы в Прилучье? – спросил он.

— Чуть подальше. В Валкьярви.

— Ага. Значит так. Газа у меня нету, это увы. Давайте я вас подцеплю на трос. А то вам стоять на дороге, это точно. Газа тут не дождёшься.

Он достал трос. Я прицепил трос к нашей машине и сел за руль. Ленка села в БМВ, чтобы показать дорогу после того, как мы приедем в Валкьярви.

Было очень приятно крутить руль и жать на тормоза, не заботясь ни о каких передачах. Шуршание колёс радовало уши. Снова начал накрапывать дождь. Ленкина боль немножко ослабла. У неё было приподнятое настроение. Такое настроение обязательно приходит, если ты в хороших отношениях с мамой и едешь к ней в гости. Наверное, встреча с Лесей тоже радовала Ленку. Она отвезла Лесю в Валкьярви ещё в конце мая, и с тех пор они общались только по телефону. Я попробовал разобраться в Ленкиных ощущениях подробней, но, похоже, для этого нужно было закрыть глаза. Я не стал рисковать. Мне только казалось, что я слышу хриплый голос водителя БМВ, без умолку говорящий слова.

После Прилучье дождь усилился, и мне пришлось чаще включать дворники. У отсутствия солнца есть и неудобная сторона, подумал я, вспоминая бесконечные ряды машин, спешившие уехать из города. Не очень весело устраивать пикники под дождём.

Ленкино беспокойство, которое начало забираться в меня с какого-то недавнего момента, внезапно переросло в страх. БМВ остановилась, не подав мне сигнала. Я нажал на тормоз. Водитель БМВ вышел из машины и сделал пару неуверенных шагов вперёд по дороге. Несколько секунд спустя Ленка открыла дверь, посмотрела в мою сторону и махнула рукой.

— Иди сюда! – услышал я.

Она не стала выходить из машины. Её страх приобрёл лёгкий оттенок отвращения.

Я подошёл к ней.

— Что такое?

Ещё до того, как она кивком указала на дорогу, я увидел человеческую фигуру, распластанную на асфальте. Машина не доехала до неё метров пять. Пройдя эти метры, я встал рядом с водителем БМВ. Перед нами, лицом вниз, лежал мужчина с седеющими чёрными волосами. Вокруг его туловища, одетого в потемневшую от дождя голубую рубашку, расплылось чёрное пятно; руки и ноги в джинсовых шортах раскинулись, как на рисунке Леонардо да Винчи. Пальцы были растопырены неестественно ровно, словно кто-то их старательно расправил.

Мимо проехали два финских автобуса. Пожилые пассажиры с любопытством рассмотрели нас.

— Труп, — сказал водитель БМВ, засовывая в карман свои очки. – Ну ни хрена себе. И давно он уже?…

Я присел на корточки. Лицо мёртвого было впечатано в асфальт.

— Не трогай его.

Я покачал головой.

— И все прут мимо, как на зелёный, — возмутился водитель, проводив взглядом очередной грузовик. – Надо было тоже объехать… Твоя Елена настояла. Тебя как зовут? Меня – Лев.

— Константин.

Мы обменялись рукопожатием.

— Слушай, Константин, — сказал Лев голосом главы областной администрации. – Мне очень неохота тратить время на ментов и их заботы. Но делать нечего. Правильно я говорю? Давай делать так. Я отвезу Елену в Валкьярви, к маме, потом оповещаю нашу доблестную милицию и еду с ними сюда. Ну, и баллон попробую раздобыть, это надо. А ты пока подождёшь здесь, у машины. Разъяснишь картину, если кто заинтересуется. Опять же, если менты подъедут. Правильно я говорю? Так и девушку мучить не придётся. Согласен со мной?

На вид Льву было под пятьдесят. Через его ремень переваливался объёмный пивной живот.

— Хорошо, — сказал я. – Я согласен.

Ленке уже совсем не было страшно; только противно. Я переговорил с ней.

— Поезжай с ним. Скажи маме, что у нас сломалась машина и я остался её сторожить.

— Нет. Я не поеду. Подождём вместе.

И она осталась – из чувства долга. Из других чувств я обнаружил у неё усталость и всё столь же сильную неприязнь к трупу.

Когда пузатый Лев уехал в Валкьярви – сдерживать или не сдерживать своё благородное обещание – мы сели в машину. Я успел ощутимо промокнуть, разглядывая труп. На заднем сиденье валялась скомканная пижама, в которую мы что-то заворачивали на прошлой неделе. Я снял рубашку и надел пижаму.

— Смешно, — сказала Ленка, поправив мне воротник. – Знаешь, я не уверена, что в Валкьярви часто бывает милиция. Он мог бы вернуться в Прилучье – с таким же успехом.

— Ну что ж. Значит, доберётся до Выборга.

— Он забьёт скорее.

— Это очень может быть. Он не похож на лучшего друга милиции.

— … Дураки мы какие-то. Можно было просто позвонить.

— Да.

Трактора, грузовики, автобусы и мотоциклы продолжали проезжать мимо, не останавливаясь. Некоторое время мы с Ленкой лениво строили предположения по поводу трупа. Мы придумали несколько криминальных историй; потом Ленку стало клонить в сон.

— Будешь спать?… — спросил я.

— Нет… С чего ты взял?… Хотя… — она зевнула (точнее, мы зевнули одновременно). – Надо поспать, ты прав.

Ленка повернулась ко мне, подложила руки под голову и закрыла глаза.

— Разбуди меня, когда найдут убийцу.

Когда она заснула, я очутился в плохо описуемом состоянии. Внутри меня, неизвестно где, образовалась непроницаемая область, которая постепенно разрасталась. Я без труда одолел сонливость, но бесформенное облако покоя и умиротворения не отодвигалось. Я чувствовал, как оно размягчает мои мышцы и напускает в мысли лёгкий туман. Перед глазами засуетились яркие картинки. Они мгновенно теряли чёткость, как только я предпринимал попытку их рассмотреть. Если сейчас начнётся просмотр Ленкиных снов, то как-то не очень красиво получится, неуверенно подумал я.

Чуть позже я понял, что картинки перед моими глазами больше похожи не на чужие сны, а на иллюстрации к моим собственным мыслям, трёхмерные и движущиеся. Я подумал о Ленке, и передо мной с головокружительной скоростью пронеслась целая галерея её портретов, выдернутых из памяти. Потом я вспомнил вчерашний день на работе и увидел бегущие строчки на экране компьютера; потом улыбающееся лицо нигерийца по имени Майкл, с которым я пил кофе во время обеденного перерыва. Иллюстрированные мысли начали мне нравиться. С минуту (а может быть, намного дольше) я перелистывал своё прошлое, отыскивая самые живописные страницы. В конце концов я увидел дорогу на Валкьярви, но только с другой стороны – от Выборга. На дороге была сероватая ночь. В ночи, чуть впереди меня, шёл Князь. Один из моих институтских друзей.

Картинка тринадцатилетней давности.

Мне стало совсем весело. Тринадцать лет назад я познакомился с Ленкой в первый раз. Образ Князя, бредущего с огромной пустой сумкой по ночному шоссе, был одним из последствий этого знакомства. Ещё одни последствием была моя жизнь – вплоть до текущего момента.

В то достопримечательное время, познакомившее нас, мне было 20 лет и мысли в моей голове заметно отличались от нынешних. Они умели казаться мне единственно верными – особенно когда убегали с поверхности и становились тем, что люди называют интуицией и здравым смыслом.

В то время я панически боялся пошлости, как я её себе представлял. Пошлость мерещилась мне в большинстве стандартных человеческих поступков – особенно если эти поступки совершались не мной. Я был по уши переполнен желанием отличаться от этих пошлых, безвкусных и однобоких людей, которых, если верить моим тогдашним мыслям, вокруг было абсолютное большинство. Ещё я ненавидел казаться нелепым, если не планировал этого заранее. Поэтому я очень часто планировал это заранее. У меня неплохо получалось.

Наконец, в то время я автоматически переносил свои утончённые представления о пошлости в головы девушек, которые мне нравились. Им будет скучно и противно, если я буду вести себя, как нормальный человек, думал я и втихомолку верил, что магистраль к сердцу девушки лежит прямиком через неадекватное поведение. Мой мозг был непрерывно занят изобретением неадекватного поведения. Изобретения я воплощал в жизнь. И тогда девушкам действительно становилось скучно, хотя и не всегда противно.

После ряда предпринятых мною глупостей, адресатом которых была Ленка, я в очередной раз убедился, что моя система воздействия на девушек основана на ложных предпосылках и в целом фигня. Однако неприязнь к пошлости (и приязнь к Ленке) вновь оказались сильнее рассудка. Ленка жила в Валкьярви. Время между экзаменами она обычно проводила дома. Валкьярви – не Гатчина. Сначала нужно два с половиной часа ехать на электричке до Выборга, потом неизвестное количество времени провести в ожидании рядом с гостиницей «Дружба» и ещё двадцать пять минут сотрясаться в списанном норвежском автобусе (кажется, они до сих пор там ходят; или, может, норвежцы списали новую партию?). Получается целое маленькое путешествие, понял я, посмотрев на карту, и предложил Князю пойти в поход в Валкьярви. Какой же это поход, фыркнул Князь, одни автобусы и электрички. А мы поедем на последней электричке и пойдём от Выборга пешком, сказал я. Ночью. Искупаемся в озере. Там озеро есть. На финнов посмотрим утром. Там какая-то финская церковь и кладбище, и ещё что-то очень старое и очень финское. Колыбель финской нации. Финнов там иногда больше, чем местных жителей. Для них даже базу специальную построили. Поговоришь с ним по-фински.

Всю эту информацию мне как-то рассказала Ленка. В её голосе проскальзывали нотки гордости. Она, кажется, питала неподдельно тёплые чувства к своей малой родине. Я даже позавидовал ей.

Князь усмехнулся и согласился. Я выпросил у Ленки её адрес – не объясняя, зачем он мне нужен. Через несколько дней мы с Князем вышли из электрички в Выборге и, спросив у прохожих, как пройти в Валкьярви, пошлёпали по обочине шоссе. Была условная июньская ночь, очень спокойная и красивая. Километровые столбики вдоль дороги периодически напоминали, что расстояние до Ленки неуклонно сокращается. После восьмого столбика впереди показалось озеро. Дорога раздваивалась и продолжалась по разным берегам.

Нам налево, заявил я озадаченному и не разделявшему моего энтузиазма Князю. Вот и столбики туда ведут. Нам точно налево. Я по карте помню. Князь не стал возражать, и мы пошли по левому берегу озера – вытянутого на 15 километров. Валкьярви должно было встретиться нам где-то в середине этих километров.

Девятый столбик оказался последним. За ним расстояние стало немаркированным и субъективным. Мне казалось, что мы идём медленно и до Валкьярви ещё далеко. Князь считал, что мы прошли уже больше, чем до озера, и промахнулись. Вскоре он начал постанывать и в каждой из многочисленных деревень, которые мы проходили, порывался лечь на автобусную остановку и умереть. Я поднимал его, тряс, произносил речи, и мы шли дальше.

В конце концов, в шесть часов утра, обогнув озеро, мы пришли в Прилучье. До Валкьярви оставалось три километра. Князь рассыпался на остановке. Я тоже немножко устал. Доев купленное в Выборге печенье, я остановил попутку, погрузил в неё Князя, и через три минуты мы были в Валкьярви.

Валкьярви встретило нас карканьем бесчисленных ворон. Настало утро и время задуматься, зачем, собственно говоря, я сюда пришёл. Пока мы искали Ленкин дом и рассматривали местные финские достопримечательности, идея зайти к Ленке в гости сделалась в моих глазах совершенно дикой. Я представил: какая-нибудь не имеющая для меня смысла девушка приезжает в мой родной город и навязывает мне своё общество. Какой кошмар. Нет, никаких гостей.

Я сочинил записку («Лена! Я приходил посмотреть на Валкьярви, раз уж ты тут живёшь. Мне понравилось, только очень много ворон. Надеюсь увидеть тебя на следующей неделе. Костя») и сунул её в дверь Ленкиной квартиры. Несколько минут я постоял у её дома, с удушливой пустотой в груди сознавая, что она здесь: спит, живёт, росла, ходила в школу, слушала ворон, на смеси школьного английского и жестов общалась с финнами, болела гриппом, первый раз влюбилась, купалась в озере и в данный момент находится в нескольких метрах от меня, но я совершенно ни при чём и всегда буду ни при чём.

На девятичасовом автобусе мы с Князем вернулись в Выборг.

Одна из лучших ночей в моей жизни.

Обнаружив, что мои глаза закрылись, я открыл их. Из глубины своего сомнамбулического состояния я увидел, что рядом с трупом появилась ещё одна размытая фигура. Фигура понемногу шевелилась. Я скинул пижаму, надел мокрую рубашку и вылез из машины.

Рядом с головой трупа стояла промокшая женщина в оранжевой ветровке. Она стояла на коленях, склонившись над мёртвым, и её слипшиеся длинные волосы почти касались его затылка. Я подошёл. Сначала женщина не обратила на меня внимания; она что-то шептала и, придерживая за кисть левую руку мёртвого, гладила и поправляля его растопыренные пальцы.

Машины продолжали время от времени проезжать мимо, безропотно огибая нас.

Внезапно женщина посмотрела на меня и сказала несколько фраз на языке, который я определил как финский. Глаза на её загорелом суховатом лице смеялись. Если бы она была русской, я дал бы ей лет 45.

— Миня… эн пуху суомеа, — кое-как вспомнил я.

Женщина понимающе закивала, заулыбалась и произнесла ещё несколько слов.

— …förstår du mig? – неожиданно разобрал я и опрометчиво кивнул. Лицо женщины просияло. – Förstår du mig? Kan du svenska?…(непонятно непонятно непонятно)… han kan inte gå…(непонятно непонятно) …skulle du vara så snäll och hjälpa mig…(непонятно)

Всё больше оживляясь и не переставая улыбаться, она опустила руку мёртвого и несколько раз показала на нашу машину.

— Do you speak English? – взмолился я.

Женщина замотала головой.

— Very bad, — радостно сказала она. — Very little. My man speak, — она ласково погладила затылок мёртвого, — my man speak very good. He speak English and French. I don’t speak. Help my man please. Vi måste go home. Kan du svenska?…(непонятно непонятно)

Я вернулся к машине и разбудил Ленку. Что-то неуловимо изменилось, когда она вздрогнула и разлепили глаза.

— Смотри. Это его жена. Шведка. Совершенно безумная. Улыбается и даже не говорит по-английски. Поговори с ней. У меня плохо получается.

Ленка выскочила из машины, подбежала к женщине и спросила что-то по-шведски. Женщина поднялась с колен и разразилась новым потоком слов и улыбок. Ленка напряглась, стараясь понять каждое слово. Она больше трёх лет прожила в Гётеборге, но это было ещё до рождения Леси. Патриотически настроенный муж хотел, чтобы его дети рождались и росли в России.

Оборвав монолог женщины, Ленка задала ещё один длинный вопрос. Женщина ответила. Её ответ неприятно поразил Ленку. Она непроизвольно сделала шаг назад и поднесла руки ко рту. Женщина снова склонилась над мёртвым и начала похлопывать его по спине. Она почти смеялась.

— Что она говорит?

— Она говорит, что убила мужа.

— Как?… Зачем? – я оторопел.

— Говорит, ему было очень плохо. Очень болело в боку. Потом ему стало совсем плохо, и она не выдержала. Она попросила у него, чтобы ему не было так плохо. Если я правильно поняла. Он не смог вылечиться сам. И она ему помогла. Она сделала так, что ему теперь хорошо. Он теперь спокойный. У него будет хорошее настроение. Если я правильно поняла, — Ленка схватила меня за рубашку. – Какой ужас… Она сумасшедшая. Пойдём в машину. Пойдём.

Она потащила меня к машине. Ей было жутко.

— …vänta litet! Snällа! – вскрикнула женщина. Из её голоса исчезла весёлость.

— Она просит нас подождать?…

— Пусть она делает, что хочет! – крикнула Ленка. – Пусть её забирают в дурдом или в тюрьму, или всё равно куда, нам-то какая разница? Это не наше дело. Я не хочу больше это видеть. Пойдём же, ну! Поехали отсюда!

Ленка оттолкнула меня и рывком открыла дверь. Её злость едва не оглушила меня.

— У нас нет газа! Ты что, забыла?

— Не кричи на меня!

— Я не кричу! – проорал я. – Я просто напоминаю. Успокойся.

— Чего мы тут ждём? Ты можешь мне сказать? Пока эта ненормальная нас зарежет? А может, у неё пистолет в кармане? Сейчас она подумает, что нам очень плохо, и будет нас лечить. Вон, она и в кусты полезла. Сейчас найдёт там какой-нибудь топор.

Женщина и вправду что-то подобрала в мокрых лопухах у обочины. Потом она чихнула, вытерла двумя пальцами нос и направилась к нам, держа подобранный предмет в протянутой руке. Прищурившись, я понял, что это охотничий нож средних размеров. Женщина держала его за лезвие и продолжала дружелюбно улыбаться.

Не говоря больше ни слова, Ленка села в машину и захлопнула дверь. Она начала немножко бояться за меня. Я приободрился.

Женщина остановилась, протягивая нож. Лезвие было пятнисто-грязное, с прилипшей травинкой.

— Нэй, нэй, — я покачал головой и жестами попросил женщину бросить нож. Она пожала плечами и послушно уронила нож на асфальт.

— Бра, бра, мюкке бра, — сказал я, пиная ножик в сторону трупа. – Вэнтa лите, вашогу. ОК?

Женщина сказала «ОК» и вернулась к телу мужа, которому теперь было хорошо.

Ленка опустила стекло.

— Ты псих, — невыразительно сказала она, не испытывая ко мне ничего особенного. – Кто знает, что у неё на уме может быть.

— Зато я попрактиковал свой шведский, — я присел на корточки рядом с дверью. – На самом деле, её не нужно бояться. Я знаю, почему она зарезала мужа.

— Да ну? И почему же?

— Ему было очень больно. Она не выдержала. И сошла с ума. И зарезала. Она же сама сказала.

— Какая жалостливая.

— Не, она не жалостливая. Просто она чувствовала его боль. Как свою боль. И сошла с ума.

— Это сюжет для твоего нового романа? – Ленка отвернулась.

— Неа. Это то, что было, когда тебе утром лечили зубы. То, что продолжается до сих пор.

— Ну что ты несёшь?… — её раздражение подталкивало меня стукнуться головой о машину.

Несколько минут спустя, после серии экспериментов, во время которых я стоял отвернувшись, а Ленка щипала себя за разные участки тела, между нами воцарилось тяжёлое молчание. Я отрешённо вымокал, прислонившись к капоту; шведка-мужеубийца неподвижно сидела на асфальте рядом с трупом; Ленка угрюмо вертела в руках карту автодорог Северо-запада и периодически вздрагивала от сырости.

— Это страшно, — совершенно искренне сказала она.

— И очень неприятно, — добавил я.

— Тебе тоже неприятно?

— И мне тоже. Но я не собираюсь тебя убивать.

— Спасибо. А что же ты собираешься делать?…

Я не мог ничего ответить.

Мы начали погружаться обратно в тяжёлое молчание, но тут случилось невероятное: вернулся Лев. За его машиной с видимым усилием следовала милиция на антикварном «Москвиче». Милиция состояла из двух медлительных молодых людей наполовину в штатском. Один из молодых людей принялся рассматривать труп и задавать шведке вопросы, которых она не понимала. Другой вызвал по рации кого-то из Выборга, записал наши имена и достал из багажника баллон с газом. Я заплатил ему за газ и какое-то время стоял с баллоном в руках. Лев хотел благополучно уехать, но, когда он уже разворачивался, первый милиционер испуганно сообщил второму, что убитый, похоже, иностранец, а женщина – вроде как с ним. Второй милиционер сделал Льву знак остановиться и долго ругал весь белый свет. Первый поддержал его. Я вспоминал, как менять баллон.

В первом часу ночи Ленка заглушила мотор напротив подъезда, где жила её мать, и мы выползли из машины, зевая и никак не соображая от усталости. В Выборге с нами долго беседовали. Следователь истекал милицейским остроумием; мы подписывали разные бумажки и многократно демонстрировали свои документы. Не обошлось без задумчивых предположений о нашей причастности к убийству. Если бы Ленка не скрыла своё знание шведского, нас бы, наверное, мучили больше, поскольку переводчика в Выборге на тот момент не оказалось, и шведке пришлось на пальцах объяснять и доказывать российским блюстителям закона, что она лично зарезала мужа его собственным охотничьим ножом, купленным в России, и теперь мужу снова хорошо.

К нашему облегчению, она никак не дала им понять, что Ленка знает шведский.

Когда из Санкт-Петербурга пришло сообщение, что в Выборг срочно выехал финский консул (шведка оказалась гражданкой Финляндии), нам на всякий случай туманно пригрозили и с явным сожалением разрешили ехать домой.

Ленка открыла дверь своим ключом. Её мама выглянула в прихожую, всплеснула руками и бесшумно засуетилась вокруг дочери. Что случилось? взволнованно спросила она. Ничего, мам, всё хорошо, сказала Ленка. Олеся спит, сказала мама. Увидишь у неё бинт на руке, не пугайся. Она сегодня исхитрилась ладошку порезать. Только забралась с мальчишками за гаражи, так сразу же. Ты уж меня извини. Брось, мам, какая ерунда, сказала Ленка и прошла в комнату, где спала Леся. Я присел на подставку для обуви и закрыл глаза. Домашний уют и прилив нежности при виде спящей дочери вытеснили из Ленки почти всю усталость. Её мир прояснился и снова стал ярким. Будете ужинать, Костя? спросила Ленкина мама. Я знал, что она не очень любит меня и, приезжая с Ленкой в Валкьярви, всегда старался существовать как можно незаметней, но в этот раз у меня не нашлось сил отказаться. Пока я опустошал тарелку с рассольником, Ленка ела бутерброд и рассказывала маме о том, как замечательно мы провели минувший день. Мама хмурилась и качала головой.

— Костя, — вполголоса сказала Ленка, когда мама ушла готовить ей постель.

Я вопросительно посмотрел на неё.

— Это правда? Это всё ещё правда? То, что ты мне говорил?

— Ну да, — я почувствовал себя самым виноватым человеком на свете. – Бред, конечно. Но правда.

Ленка отвела глаза. Она пыталась бороться со своим отвращением ко мне. Она внимательно смотрела на белую ночь за окном. Тучи разошлись совсем недавно. Из открытой форточки веяло влажной листвой.

— Похоже, синоптики опять попали пальцем в небо, — заметил я с какой-то глупой игривой интонацией.

— Ага.

— Наверно, мне лучше уехать утром. На девятичасовом.

— Нет. Глупости.

Она боролась изо всех сил. Мне хотелось убежать.

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь с табуретки. – Я пойду. В ту квартиру. Дай мне ключ.

Ленка отдала мне свою связку ключей. Мы пожелали друг другу спокойной ночи.

Увидев, что я ухожу один, Ленкина мама недоумённо застыла в прихожей.

— А… ? – спросила она.

— Всё в порядке, мам, — ответила Ленка.

Я ещё раз похвалил рассольник и вышел.

2

Знакомые Ленки, которым принадлежала эта квартира, перебрались в Москву. Обстановку они забрали с собой. Оставили только старый диван, старую тумбочку и старый сундук. На старом сундуке стоял старый телевизор. Если он что-нибудь показывал, то делал это при помощи трёх цветов: коричневого, белого и зелёного. Зато он получал сигнал через спутниковую антенну, болтавшуюся за окном пустой кухни. Поэтому часов до четырёх я сидел на краешке дивана, созерцая Discovery Channel. Когда мои глаза слиплись, я выключил телевизор и отключился вслед за ним.

Ленка проснулась без двенадцати одиннадцать. Её правая кисть затекла, и несколько минут Ленка беспорядочно скребла пальцами простыню. Потом она встала, надела лёгкое летнее платье, сходила в туалет, умылась. В прихожей открылась дверь. Доброе утро, мама! крикнула Леся и обняла Ленкины ноги. Ленка села; Леся забралась к ней на колени и затараторила о том, как они с бабушкой видели, как лошадка лягнула дядю. Дядя, судя по всему, был одним из местных алкоголиков. Ленкина мама смотрела на внучку умилёнными глазами и время от времени комментировала её слова. Ленка смеялась. Потом мама дала ей кружку холодного молока и кусок пирога. Леся слезла с её коленей и снова убежала во двор. Солнца не было, как и вчера; синоптики всё-таки оказались правы. Мама сказала, что решила ещё на год остаться на работе. Как тебе лучше, мам, сказала Ленка. Ты-то собираешься куда-нибудь устраиваться? спросила мама. Да, знакомые предлагают одно хорошее место. Наверно, с сентября начну. Потом мама стала расспрашивать про вчерашнее. Ленка нехотя отвечала. А с Костей? спросила мама. Что у вас такое случилось? Почему ты решила, что у нас что-то случилось? сказала Ленка. Просто мы вчера устали. Очень. Она вымыла кружку и поставила её в сушилку.

Я скатился с дивана и шлёпнулся на пол. Я разбил нос и оставил на линолеуме несколько красных клякс. Я прокусил губу, сжался в комок и стал тихонько выть.

Я видел её глазами, слышал её ушами, чувствовал её кожей. Когда-то я мечтал об этом; теперь невероятное произошло, и я показался себе последней свиньёй. Но это было не самое страшное. Я мог запросто справиться со своей совестью, но мне больше не удавалось отделаться от Ленкиных ощущений. Моё сознание превратилось в кашу и болезненно металось из тела в тело, из одной вселенной в другую. Надо что-то делать, подумал я, переходя с воя на крик, и на четвереньках пополз в ванную. По пути я расправился с различными заманчивыми мыслями о вскрытии вен, и мне осталось только скрючиться под ледяным артезианским душем. Это помогло, но совсем немного. Я стал биться головой о стенки ванны, разодрал щеку об остатки мыльницы, прикрученные к стене, и ещё раз разбил нос. Потом я поднялся на ноги, попытался удавить себя душем, потом передумал, разбил кулаком стеклянную полочку у зеркала, оттолкнулся от стены, ударился боком о край раковины, рухнул на плиточный пол и потерял сознание.

2

На её лице было выражение тринадцатилетней давности. Когда я первый раз заметил это лицо, когда это лицо первый раз пристально посмотрело в мою сторону, оно выглядело точно так же. У него были такие же широко распахнутые глаза и такой же наклон на десять градусов вправо. На этом лице так же не было улыбки, вежливого любопытства или скуки. Только осторожность и недоверие.

Разница заключалась в цвете волос и отчётливости изображения.

Когда Ленка убедилась, что я вижу и понимаю, она помогла мне встать. Потом ей пришлось помогать мне стоять.

— Лучше не смотри в зеркало, — предупредила она.

— Как ты вошла?

— Ты не закрыл дверь.

Общими усилиями мы смыли с меня кровь, вытерли меня полотенцем, привели в комнату и стали смазывать йодом и заклеивать пластырем.

— Откуда здесь аптечка?

— Я принесла с собой.

— …Ты уже приходила?

Ленка не ответила. Мы перешли к выковыриванию кусочков стекла из моего локтя. Было не очень приятно.

— Что ты дрожишь? – спросил я.

Ленка замерла.

— Тебе больно, — прошептала она.

В следующее мгновение я второй раз в жизни увидел, как она плачет.

Трясущейся рукой я вытащил последний осколок из своего локтя и положил его к остальным – в обрывок бинта.

— Когда ты это почувствовала?

— Ты разбил нос. Кажется, об пол, да? Потом залез под душ… Что с тобой случилось? Что с нами случилось? Почему, Костя?

Всхлипывая, Ленка намазала мой локоть йодом, и я налепил туда два квадратика пластыря.

— У тебя сотрясение мозга, — Ленка смахнула слёзы измазанной в йоде рукой. На её лице остались коричневые разводы.

— Ты уверена?

— Ага. У меня было два раза в детстве. Так же в ушах звенит. И тошнит. Ну, ты-то с чего плачешь?

— Это ты плачешь. А я за компанию. Автоматически.

— Сходи, пусть тебя вырвет.

— А тебя не вырвет?

— Попробую удержаться.

Она удержалась. Я почистил зубы, обмотал голову мокрым полотенцем и оделся. Её припухшие глаза следили за мной. Ей казалось, что она видит меня в первый раз.

— Какой ты смешной. Весь в пластыре, и тюрбан на голове.

— А ты замарашка, — я подошёл к ней и влажной рукой частично стёр йод с её лица.

— Сколько у тебя всего болит, — задумчиво произнесла Ленка.

— Зато твой зуб совсем прошёл.

— Огромное утешение. Ты ребро не сломал, случайно?

Я пощупал свой бок сквозь футболку, не отводя взгляда от её лица.

— Ты хочешь меня, — удивлённо сказала Ленка.

— Тебя это удивляет? Я…

— Только не говори, что ты всегда это делаешь.

— А я и не буду ничего такого говорить. У меня уже не та возрастная категория.

— Ишь ты, просто дедушка какой-то.

— Это подростки думают про это каждые восемь минут. Я уже так не могу. Я – всего лишь каждые девять. С несотрясённым мозгом. В нерабочие дни.

— А в рабочие?

— А в рабочие я думаю только о благополучии родной фирмы. Как всякий истинный японец. У тебя, кстати, левая грудь чешется. Можно, я почешу?…

Ленка наконец-то улыбнулась.

— Слушай, японец. Ты в курсе, что мы не одни такие?

— То есть?… Откуда ты знаешь?

— По выборгскому радио говорили, пока я искала аптечку. Сначала сказали в новостях, что в Финляндии люди обращаются в больницы и в полицию, десятками. Рассказывают про то же, что у нас с тобой. И про последствия тоже говорили. Один голубой из Хельсинки задушил своего партнёра. Из ревности. Почувствовал, что тот неравнодушен к другим. Сам пришёл в полицию и сознался. Про нашу шведку тоже говорили. Её увезли в Финляндию, вместе с трупом. Ещё сказали, что в сети уже вагон информации про это всё… Потом народ стал звонить на радио, после новостей. При мне двое позвонили. Ди-джей останавливал музыку и пускал их в эфир. Такие истории, ты бы слышал. Я стояла с аптечкой посреди комнаты и слушала…

Она помолчала секунд пять. Я ждал продолжения.

— Знаешь… Знаешь, когда ты был без сознания, это было… Было очень странно. Словно… Словно что-то выключилось внутри, и оно стоит там, ничего не делает, не двигается. И мешает. Мешает очень сильно. Такая громадина внутри. Тяжёлая. Как телевизор. Огромный такой выключенный телевизор… Чего ты на меня так уставился?

— Телевизор.

Я чихнул и включил телевизор.

2

Ко второй половине дня небо, как и было обещано, очистилось от туч, и на улицах Выборга почти не осталось пешеходов. Повсюду крутились такси. Заботливые хозяева перестраховывались: вылавливали и растаскивали по квартирам своих котов, которые пытались дремать на долгожданном солнышке. Коты любили дремать на солнце ещё тысячи лет назад. Настало время их перевоспитывать.

В больнице Ленкин диагноз подтвердился. Меня осмотрели, выслушали, прогнали сквозь рентген и установили символическое сотрясение мозга и трещину в ребре. Отложив мои снимки в сторону, пожилой седоусый врач с усталыми глазами вытащил из стола несколько неизбежных бумажек и принялся покрывать их медицинскими каракулями. Я застегнул рубашку, подтянул джинсы и следил за рукой врача, разухабисто ползущей по бумаге. Меня неприятно поразил нездоровый ажиотаж, которым сопровождался мой осмотр. Медсёстры и врачи то и дело заглядывали в кабинет, с любопытством глядели на меня и как будто ждали чего-то. Ленка сидела в парикмахерской. Вероятно, она попала в лапы какой-нибудь практикантки: чужие пальцы, пахнувшие цветочным мылом и сигаретами, безжалостно дёргали её за волосы и непрерывно гнули её голову в разные стороны.

— Где ж вас так угораздило, Константин Рудольфович? – добродушно спросил врач, рассматривая зажатую в вытянутой руке бумажку дальнозоркими глазами.

— Мылся в ванне. Поскользнулся. Упал, — улыбнулся я.

— Очнулся – гипс, а?… Ммня, могло быть и хуже. Мой зять, вот, споткнулся об штангу в спортзале. А через двое суток, не приходя в сознание… — врач подышал на печать и грохнул ею по столу. – Ну что ж, дело у вас не то, чтобы очень серьёзное… Но без больничного, разумеется, не обойтись.

Больничный – это очень хорошо, подумал я. На работе коэффициент моего полезного действия стремился бы к нулю. Даже без сотрясения мозга. Чтобы связно общаться с врачом, мне приходилось концентрироваться изо всех сил. Хотелось трясти головой и отделаться от парикмахера. Хотелось встать, но и это было невозможно, коль скоро я уже стоял. Вид моей плоской груди под рубашкой постепенно делался всё более диким, и я старался не опускать глаз. Я старался собрать всё своё внимание в один комок и приделать этот комок к чему-нибудь вокруг себя. Вокруг меня.

— Вот, поставьте штамп в канцелярии на первом этаже, — врач протянул мне бумажки. – Да, и расписаться не забудьте. Вот здесь, ага, хорошо, спасибо. Так, ладно, Константин Рудольфович, с вами мы разобрались, ближайшие три дня покойтесь в мире и мойтесь осторожней, по возможности. Ммня.

Я поблагодарил его и повернулся, чтобы уйти, но, как оказалось, не в сторону двери. Пока я зигзагообразно приближался к выходу из кабинета, врач ещё раз ммнякнул, скрипнул стулом и вдруг спросил:

— Э-э, вы телевизор сегодня не смотрели?

Я обернулся.

— Смотрел.

Вокруг меня щёлкали ножницы.

— Новости? Новости смотрели? – оживился врач.

— Да.

— Что-нибудь говорят? – мне показалось, что он понизил голос.

Я покачал головой.

— Наши ничего не говорят. Даже петербургские каналы.

— Вы понимаете, о чём я, да?…

— Да.

— Вы извините, что я вас задерживаю, ммня… У меня, понимаете, ночная смена была сегодня… Вы по радио узнали, да? – после моего кивка он сделал неопределённый жест и несколько секунд массировал себе веки. – Сами не сталкивались, нет ещё?… Я тут столкнулся… Ко мне вчера вечером прибежала подруга жены, в нашем ГОРОНО работает. Я как раз в больницу собрался уходить. Спрашиваю, что надо, и она мне рассказывает, понимаете?… У неё есть сын двадцатилетний. Его избили где-то на заливе, и она всё чувствовала, понимаете?…

Ленке не нравилось то, что получалось из её волос под умелыми руками парикмахера.

— …и она приходит ко мне как к доктору, ревёт и дрожит. Я ей сказал: «я хирург, а не психиатр», — и пошёл на работу. Пусть, думаю, жена эту безумную успокаивает, понимаете?… А на работе чёрт знает что. Несколько человек уже сидят, несколько пар. Сидят, носятся по корпусу, закатывают истерики, можете себе ведь представить, а? И все лезут в травматологическое, все как один. Прыгают прямо. Как с ума посходили, ммня. Я их осматриваю: у одних переломы, вывихи, а другим больно. Просто больно, понимаете, а? Я отправляю тех, которые с травмами, на перевязки и не знаю, что с другими делать. И так всю ночь – до самого утра. Утром, кстати, мне позвонил приятель из роддома. К ним привезли роженицу, а с нею муж – совершенно без крыши. Говорит, что тоже рожает. Описывает схватки жены – один в один, из другой комнаты… Так, значит, ничего по телевизору? – врач сцепил руки в замок и нервно перебирал пальцами. Он не смотрел на меня.

— Только по финскому каналу, — я зажмурился и увидел новую Ленкину причёску. Ленка рассматривала себя в зеркале. Сбоку стояла парикмахерша – совсем молоденькая девушка с равнодушным лицом. – Я, правда, скорее догадался, чем понял – финского я не знаю. Но было похоже на то… По БиБиСи сказали несколько слов – про Финляндию. Без репортажа. Обещали подготовить детали к следующему выпуску, но мы не стали ждать. Сами понимаете, — я прикоснулся к голове. Надо же, на ней компресс. Я уже забыл.

— Вы не один приехали? – врач пытливо посмотрел на меня.

— С женой, — сказал я, и испугался, что Ленка расслышала это. Она уже заплатила за стрижку и ждала, когда девочка-парикмахерша выпишет чек.

— Ага, — сказал врач таким тоном, словно это меняло всё дело. – Ммня… Я почему, собственно говоря, про телевизор спросил… Я остался на вторую смену, — он посмотрел на часы. – Уже, впрочем, на третью. Из любопытства, так скажем. В одиннадцатом часу приехали, как бы сказать, люди в штатском. И в камуфляже тоже – разные люди приехали. Это утром уже. Всего десять или пятнадцать. Говорили с заведующим. Ну, и со мной – постольку поскольку. Посмотрели на больных этих – с раздвоением личности. Которые ещё оставались в больнице. Я так понял, они себе все их данные переписали. Устроили небольшой допрос персоналу. Ну, и мне тоже. Понимаете?… Хитрое что-то происходит. Ммня… Телевизор у нас в корпусе полетел. Интернета, ээ, тоже нет. Со вчерашнего вечера. Я хотел домой позвонить, конечно. Но, знаете, — он посмотрел на меня, как в безвкусном кино, — телефоны не работают.

— Не может быть, — изумился я из вежливости.

Ленка стояла неподвижно.

— Ты слышишь? – прошептал я.

— Да, — отчётливо сказала она.

— Что вы сказали? – врач выгнулся в мою сторону.

— Нет, ничего. Спасибо огромное. Значит, в канцелярию с больничным листом, а через несколько дней показаться?…

— Именно так, — он кивнул сразу головой и плечами.

— До свидания.

Я вышел и побежал по больничному коридору.

— Не спеши, — посоветовала Ленка.

У меня затрещала голова. Я понял, что спешить действительно не стоит.

— Прости, — выдохнул я.

Добыв необходимую печать, я сложил все бумажки вчетверо, сунул их в карман и поковылял на улицу. В кресле напротив регистратуры всё так же сидела девушка с зонтиком. Она клевала носом, время от времени открывая глаза и окидывая всё вокруг пустым красноватым взглядом.

Я сел в машину. Включил зажигание и кондиционер. Ленка не двигалась. Она стояла возле парикмахерской, на солнечной стороне улицы.

— Зарабатываешь рак кожи? – спросил я, разворачиваясь.

— Ты чайник с сотрясением мозга и треснувшим ребром, — сказала Ленка.

— Ну, триста метров я как-нибудь преодолею.

Доехав до перекрёстка, я повернул налево и увидел её зелёно-голубое платье.

— Помаши мне рукой.

Она помахала рукой.

— Эй, чайник, как ты думаешь, до мыслей дело дойдёт? – Ленка подошла к краю тротуара. – Хочется верить, что нет.

— Мне тоже. Я этого не переживу.

Переднее колесо наехало на тротуар, и моя голова в очередной раз болезненно встряхнулась. Я виновато посмотрел на Ленку, открыл ей дверь и уступил место за рулём.

2

Остаток дня я провёл в строго горизонтальном положении, попеременно слушая БиБиСи и выборгскую радиостанцию «Виипури». Первая каждые полчаса извещала меня о том, что в Финляндии происходят неслыханные вещи и что в России они тоже вроде бы происходят, но официальных подтверждений пока нет; вторая никого ни о чём больше не извещала и сплошным потоком передавала музыку. Ленка и её мама учили Лесю читать, готовили ужин и обсуждали судьбы различных выходцев из Валкьярви. Про меня они не говорили.

Телефон не работал.

Когда Лесю уложили спать, я перешёл из горизонтального положения в диагональное.

— Я пойду, — сказал я Ленке. – На ночлег. Пойдёшь со мной?

— Я теперь всегда с тобой, — не очень весело улыбнулась она. – А ты со мной. Вместе навсегда. Деваться некуда.

— Мечта Ромео и Джульетты, — буркнул я.

Мы погуляли по посёлку, встречая веселящиеся компании подростков с орущими компашниками, гитарами и алкоголем и здороваясь с многочисленными пожилыми людьми на скамейках. Пожилые люди помнили Ленку ещё саавсем махонькой, отпускали пожилые шутки и задавали традиционные вопросы. Ленке было весело и легко.

— О чём ты жалеешь? – спросила она, когда мы пришли в пустую квартиру.

— Я? Я о чём-то жалею?…

Мне пришлось собраться с мыслями.

— О том, что поздновато уже, — выяснил я.

— Полпервого, — Ленка пожала плечами. – Ты что-то хотел успеть?

— Нет, — я осторожно замотал головой. – То есть, да, я много хотел успеть. Но я имею в виду другое время. Большое время. Не время суток.

Я умолк. Я хотел сказать что-то неопределённое и эмоциональное о том, как поздно мы сошлись и как много летних ночей в моей жизни отправились, как говорила моя мама, коту под хвост, но, к счастью, мне вовремя стало стыдно.

Ленка разливала чай из термоса по кружкам.

— Ну, продолжай, — сказала она. – Я слушаю. Что значит «большое время»?

— Да ладно, чёрт с ним, — я взял свою кружку и сделал большой глоток. – Всё это эгоизм чистой воды. Жалость к бедненькому себе.

Мы сели рядом, держа в руках кружки и печенье. На полу между нашими ногами чернели следы, оставленные моим разбитым носом. Я потянулся, чтобы включить телевизор.

— Утихомирься, — Ленка остановила мою руку. – Что ты ещё хочешь знать? У нас с тобой и так все новости есть, из первых рук.

— Мне… Хотелось бы знать, почему наше замечательное государство отмалчивается. И почему все средства и способы массовой информации дружно молчат. И почему телефоны не работают. И откуда столько военных грузовиков на дороге. И патрули какие-то. Ты обратила внимание?

Ленка кивнула.

Ей было всё равно. Через секунду мне тоже стало всё равно. Я взялся за печенье.

— Слушай, откуда у тебя эти морщинки? – Ленка с неподдельным удивлением уставилась на меня. – Я что-то не замечала раньше.

— Оттуда же, откуда у тебя, — я допил чай, поставил кружку на пол, стряхнул туда же крошки с рук и поднёс ухо к Ленкиным часам. – Тикает.

Она провела ладонью по моей щеке. Я выпрямился и поцеловал её.

— Дай мне прожевать печенье.

— Ты представляешь, как… как это может быть?

— М-м, — отрицательно промычала Ленка. – Сейчас узнаем. Подожди. Мне будет лень потом зубы чистить. Как всегда.

Это была здравая идея. Мы пошли чистить зубы вместе. Когда мы вернулись в комнату, я выключил свет. Ленка съехидничала по поводу моего внезапного целомудрия. Если ты увидишь мои синяки при свете, ты испугаешься и убежишь, объяснил я. Я их уже видела, парировала Ленка. И вообще, если я до сих пор от тебя не убежала, то никакими синяками меня уже не удивишь. Ты великая женщина, продекламировал я вполголоса. Просто я очень добрая и слабохарактерная, вздохнула Ленка. Твоё терпение заслуживает памятника, сказал я, стаскивая с неё платье. Ленка слегка надавила коленом на мой пах и покачала головой. Боже мой, сказала она. Как забавно. Ага, согласился я, чувствуя свои руки на её щеках – шее – плечах – груди – талии – бёдрах. Помнишь того древнегреческого супермена? Которого боги превратили в женщину – в качестве наказания? Нет, сказала Ленка, экспериментируя с прикосновениями. Он выжил? Ещё как, ответил я. Когда его превратили обратно, он сделал неприличный жест в сторону Олимпа и заявил, что в процессе прикладной любви женщине в девять раз лучше. Чем мужчине. Я счастливейший из самцов. Я проверю эту романтическую легенду на собственной шкуре. Поздравляю, сказала Ленка. Постепенно мы оказались у окна, и я смог ясно видеть её лицо – настороженное, недоверчивое и наконец-то любопытное. Ты самая красивая, выдал я. Ночью, когда не видно морщинок и всего остального, пояснила Ленка. Ты очень молодая, самая лучшая и начинаешь истекать. Первое и последнее – правда. Ну и… как оно тебе? Мне… мне кажется… будто всё ходит по кругу, скажи? Как будто пропускают через усилитель… Ну и колотит же тебя. Нет, это тебя колотит. Это твоя рука? А где же моя? Мы рехнёмся… Было бы неплохо. Нет, давай не будем на полу. Он грязный. Подожди. Здесь… Здесь…

— А-а-а! – взвизгнула Ленка.

Она толкнула меня в грудь. Мы отпрянули друг от друга и замерли. Нам было страшно. Страшно до тошноты.

— Подними руку, — прошептала Ленка.

Я был уверен, что поднял руку. Но рука так не считала. Она осталась в прежнем положении. Я попробовал поднять её другой рукой, но снова без видимого результата.

— Свою руку! Свою! – Ленка скрестила руки на груди, и я почувствовал, как её ногти впились в её локти. – Не трогай меня! Не трогай! Не трогай меня!

— Я не трогаю тебя! Ты видишь, я не трогаю тебя?

Я метнулся в какую-то из сторон. Ленка пошатнулась, потеряла равновесие, взмахнула моими руками, я увидел её испуганное, безумное лицо, я упала, ударилась левой грудью о тумбочку, я подхватил Ленку у самого пола, она схватилась за левую грудь, кто-то из нас стиснул зубы, кто-то из нас закричал «не трогай меня!!!», кто-то из нас зажмурился и ударил другого коленом в живот.

И нам стало очень больно.

Вместе

1

— Света нет, — напомнила Ленка, увидев, что я согнулся над радиоприёмником.

— Дрянь какая, — озлобился я.

Ленка прошла в кухню и обнаружила потоп в холодильнике.

— И вправду дрянь, — сказала она, вздохнув. – Я хотела что-нибудь разогреть в микроволновке… Что, интересно, мама делает на работе без света? Или это только у нас?

Ленка включила газ, достала три сковородки и принялась жарить растаявшее мясо.

— Думаешь, не включат? – спросил я, садясь на порог балкона.

Она пожала плечами.

По шоссе, проходящему сквозь посёлок, проурчал военный грузовик. Высоко в небе крутился вертолёт.

В начале третьего, ведя за руку Лесю, вернулась Ленкина мама. Она выглядела озадаченно.

— Не дали ещё свет?… Вот негодяи. С пяти утра нет света нигде. Василий Палыч наш ездил в Выборг, документацию отвозил. Там, говорит, тоже электричество отключили… Авария, что ли, какая-нибудь?… А Леська… Лен, слышишь? Леська опять подралась с Серёжкой. Прямо на площадке, у меня под окном. Только минуту назад играли, как в рекламе – тихо, мирно, только смех стоит. И вдруг на тебе – смотрю: наша визжит во всю глотку и охаживает его палкой.

— Ну, солнце моё, сознавайся, откуда у тебя такие замашки? – спросила Ленка, опускаясь на корточки перед Лесей.

— Он обзывался, — серьёзно сказала Леся и шмыгнула носом.

— Он мальчишка. Все мальчишки глупые, — наставительно объяснила Ленка. – Не обращай внимания. Ты же девочка. Ты должна быть умней.

Солнце обошло дом, и мне пришлось убраться с балкона.

Лесю ещё немножко пожурили и посадили обедать.

— Всё мясо изжарила? – нейтрально спросила Ленкина мама. – Ну, Костя съест, пока он здесь… О-хо-хой, что на свете творится. Василия Палыча нашего, слышишь, два раза на дороге останавливали. Военные, говорит. Документы смотрели. А во второй раз – на развилке, где озеро начинается, – приставили ему какую-то трубку к голове. Прибор какой-то. Говорит, на фонарик было похоже. С проводами, лампочками. Василий Палыч-то, конечно, громко возмущался. И продолжает возмущаться. Говорил, будет жаловаться во все инстанции. Ты же его знаешь. Но ничего ему так и не объяснили. И не извинились, само собой…

Ленка почувствовала неприятную слабость в руках.

— Интересно, — сказала она, натирая морковку для салата.

— Может, террористов каких-нибудь ловят? – предположила мама.

Я заглянул на кухню, поздоровался, пожелал Лесе приятного аппетита, спустился во двор, завёл машину и включил радио. Выборг молчал. Я поймал одну из петербургских станций и дождался окончания писклявой музыкальной композиции. Деловой женский голос объявил точное время и начал читать сводку новостей. Как оказалось, минувшей ночью в результате серии тщательно подготовленных и скоординированных террористических актов был нанесён серьёзный ущерб четырём гидроэлектростанциям на территории Ленинградской области. Два мощных взрыва прозвучали также в Сосновом Бору. Погибли трое работников ЛАЭС; ещё шестеро находятся в критическом состоянии. По словам срочно прибывших на место специалистов МЧС, серьёзным повреждениям подвергся второй энергоблок станции. Не исключена опасность радиоактивного заражения местности. Подразделения МЧС и внутренних войск приступают к эвакуации людей из прилегающих населённых пунктов. На данный момент в результате беспрецедентной серии терактов обесточены Выборгский, Приозерский, Всеволожский, Кингисеппский, Волховский и Сланцевский районы, а также Сосновоборский. Нарушено энергоснабжение значительной части промышленных предприятий и жилых массивов Санкт-Петербурга. Нарушено движение пригородных электропоездов и поездов метро. Указом президента Российской Федерации в Санкт-Петербурге и области введено чрезвычайное положение. Принимаются самые экстренные меры для восстановления энергоснабжения в регионе и для предотвращения новых возможных терактов. Прилагаются все усилия к выявлению и поимке террористов. Администрация области, губернатор Санкт-Петербурга и лично президент призывают население не поддаваться панике и всячески содействовать правоохранительным органам в поддержании порядка и задержании лиц, которые могут быть причастны к организации взрывов на электростанциях. Паника на руку бандитам и врагам России. Они хотят запугать нас и заставить нас пойти на уступки, но это им не удастся. Российский народ…

Я не стал слушать не слишком свежую информацию о мужестве, несгибаемости и единомыслии российского народа. Я вышел из машины. Ленка молча смотрела на Лесю, которая расправлялась с остатками салата. Мама ушла к соседке.

— Это брехня, — сказал я, поднимаясь по лестнице. – Неряшливая брехня.

— Наверно, ты прав, — отозвалась Ленка.

— У тебя здесь шведский паспорт?

— Думаешь, надо удирать?

Леся уставилась на мать, забыв дожевать очередную ложку салата.

— Ну что ты? – спохватилась Ленка. – Кушай всё до конца. Не смотри на меня. Это я так, сама с собой.

Она встретила меня в прихожей.

— Удрать было бы неплохо, — сказал я.

— Они никого не будут выпускать. И… и даже если бы они меня выпустили. Я без Леськи никуда не поеду.

— Оставь её здесь.

— Ты не понимаешь, о чём ты говоришь.

— …Они должны тебя выпустить! Сунешь им паспорт и скажешь что-нибудь с акцентом. У тебя там фамилия мужа? Смилга, так ведь? Сойдёт за шведскую…

— Ну хорошо, допустим, — Ленка перешла на шёпот. – А что я буду делать там? Ты это как-нибудь себе представляешь? Что я буду делать там? Без Витьки и его денег? Без Леськи? Без мамы? Без друзей? Без тебя, в конце концов?

Невероятно, подумал я. Я всё-таки попал в этот список.

— Если ты останешься здесь, они сделают с тобой что-нибудь очень нехорошее. Неужели ты не чувствуешь?

— Они сделают со мной то же, что и с тобой.

— Это тебя успокаивает?…

Ленка ответила не сразу, и за три секунды её молчания я успел помолиться всем богам, когда-либо придуманным на этой планете. Пусть это будет правдой. Пусть выяснится, что её слова значили то, что я понял. Если она подумает и скажет «да», если она скажет «да» и почувствует это, я жил не зря, я жил не совсем зря, я жил не…

— Они же останавливают на дорогах… Я даже до границы не доеду, если на то пошло, — продолжила Ленка вслух свою мысль.

Моя дурацкая мнительность.

— Ну… как хочешь.

Ленка пристально посмотрела мне в глаза и усмехнулась.

— Тебе же так лучше. Ты же не хочешь, чтобы я уезжала. И знаешь, что это невозможно. Зачем ты заговорил об этом? Зачем этот театр?

Она не злилась на меня, и я собрался отшутиться. Мне помешал стук в дверь.

— Открыто, — громко сказала Ленка.

Дверь распахнулась. В прихожую вошли два человека в штатском. Один молча сунул мне в лицо удостоверение профессионального любителя Родины; другой, тучный и потный, осмотрел нас с Ленкой заплывшим взглядом и назвал моё имя. Я подтвердил, что я это я. Без объяснений и проволочек тучный приказал нам идти с ними. Мы не хотим никуда идти, сказала Ленка. На каком основании вы нами командуете? На лице тучного высветилась безмерная усталость от подобных вопросов. Не пойдёте по-хорошему – мы вас поведём, объяснил он. Ведите, сказала Ленка. Ребята, позвал показыватель удостоверения и отступил на лестничную площадку. Из-за его спины вышли трое спецназовцев. Не обронив ни звука, они вытолкали нас из квартиры и потащили вниз по лестнице. Мне надо сказать несколько слов дочери, сказала Ленка. Дайте мне две минуты. Спецназовцы вопросительно посмотрели на тучного. Тот покачал головой. Уже во дворе, выгадав момент, Ленка развернулась и хлёстко ударила его по лицу. Тучный издал неопределённый хрюкающий звук; один из спецназовцев ударил Ленку прикладом автомата в спину. Я невольно вскрикнул вместе с ней и выгнулся вперёд. Тучный заржал.

— Парочка, — уверенно сказал он владельцу удостоверения, — сто процентов.

— Сука ты жирная, — произнёс я, с завистью глядя на автомат толкавшего меня спецназовца.

Тучный заржал ещё громче. Вероятно, к таким эпитетам он тоже успел привыкнуть. Удар в спину сбил меня с ног. Я встал. Голова раскалывалась от боли.

На шоссе стоял длинный грузовик с названием немецкой фирмы на борту. Прежде чем нас запихнули в него и закрыли дверь, я успел разглядеть, что на голом металлическом полу уже лежали и сидели не меньше десяти человек.

— А-а, ещё парочка! – взорвался истерический женский голос в дальнем конце прицепа.

— Заткнись, — отозвался мужской голос где-то рядом с нами.

— Да заткнись ты сам! Сам заткнись! Заткнись, а то обосрёшься, придурок! Ты же давно хочешь, я чувствую, всё сдерживаешься, чтобы не пукнуть ненароком!..

— Кто-нибудь, ударьте её посильнее, — попросил мужской голос.

В дальнем конце с готовностью отозвались на его просьбу. Сквозь вопли женщины раздались несколько звонких ударов.

— Спасибо, — в голосе мужчины сквозила боль. – Слушай, Татьяна. Если ты ещё скажешь хоть слово, я попрошу тебя затряхнуть. Или сделаю это сам. Не смотря ни на какую боль.

— А в туалет и впрямь было бы неплохо, — задумчиво сказал другой женский голос.

Я стал зачем-то барабанить в дверь. В следующий момент заревел двигатель, и грузовик тронулся с места.

— Как сволочи они безупречны, — сказал мужчина. – Это было Валкьярви, если не ошибаюсь?

— Да, — ответила Ленка.

— Приближаемся к финской границе. Пора бы уже их всех перебить, — сказал мужчина нарочито шутливым тоном. – Нас с Татьяной в Игольном посадили… Я Сергей. Вы?…

Очевидно, он обращался к нам. Мы с Ленкой назвали свои имена.

— Очень приятно, — сказал Сергей.

В глубине прицепа раздался всхлипывающий смех.

— Как… как ему приятно! Нет, вы только послушайте!.. Как ему здорово!.. Сколько удовольствия! Нет, вы только поглядите!… Чего ж вы все молчите-то? Вам тоже приятно? Вам тоже очень приятно?!

— Перестаньте, Татьяна, — я не знал, что Ленка может говорить так громко. – Вы же женщина.

Её тон и её чувства были такими же, как и час назад, когда она упрекала Лесю за агрессивное поведение.

— Я?… Я уже не знаю, кто я, — сказала Татьяна, внезапно успокоившись. – Может, я Таня. Может, я Серёжа. Может, я ещё кто-нибудь. Кто может сказать…

Сквозь шум грузовика стали пробиваться её рыдания.

— Здесь все… по парам? – спросил я.

— Похоже на то, — ответил Сергей. – Или…

— В меня нет… как ты сказал?… пары, — сказал пожилой мужской голос. – Моя пара померла вчера вечером. Не выдержала чертовщины. Утром слегла, вечером кончилась. Шестьдесят лет было бабке. Здоровая была, как кобыла. Не упомню даже, когда последний раз болела… Може, годов пять назад простуда в ей была… Курить хочется, э-эххр, — говоривший прокашлялся и громко захрипел. Когда он заговорил снова, стало ясно, что ему не хватает воздуха. – Не дали лекарство взять, щенки… Я-то больной вдоль и поперёк. Астматик, почечник, слепой на один глаз. Рука правая болтается ещё с колхоза. А она-то здоровая была, как никто. Говорит мне: «Как же ты живёшь-то так, Колька? Всё ж в тебя болит. Дышать – и то нормально не можешь…» Заплакала даже, дурёха. Потом замолкла. Вчера замолкла. Потом слегла. И ни слова больше. Пока не померла, ни единого слова больше не сказала.

— А когда умерла, разговорилась, что ли? – равнодушно фыркнул кто-то.

— …Страшно умирать. Не хочется. Не хочется, э-эххх-рр, умирать. А после будет тихо так, и яма будет. Здоровенная, хх-ррр-э-э, яма. Скроет с головой, если оступишься. Ничего там нету. А я как…

Кашель не дал ему говорить дальше. В его глотке заклокотало; он хрипел и ударялся о металлическую стенку.

— Это их фишки, — раздался злой голос из середины прицепа. – Это они повышают нашу обороноспособность. Эксперименты ставят. На свинках. Подлецы. А потом устраняют непредвиденные последствия. Наверно, мы теперь опасные. Сейчас превратимся в вампиров и пойдём сосать кровь… Вы задумывались? Думали, что они с нами сделали? И что они с нами сделают? Вон, деду не дали даже лекарство взять. Они не будут с нами возиться. Наберут полный фургон и перестреляют всех.

— Да что ты такое говоришь!… — закричала женщина. – Ну как ты можешь такое говорить!… Как они могут нас перестрелять?…

— Из автомата, — сказал Сергей.

Несколько минут все молчали. Ленке было страшно. Мне тоже было страшно. Мы сели рядом, прислонившись спинами к стенке.

— Но этого же не будет, — шепнула Ленка в моё ухо. – Костя, этого же не может быть. Мы же ничего не сделали… Если они… Как же тогда Леська? Мама не переживёт. Это же не может произойти?…

— Ничего и не произойдёт, — шепнул я в ответ.

— Ты тоже боишься.

— Не обращай внимания. Я вообще трус. Я всегда всего боюсь.

Ленкины слова напомнили мне о моей матери. Я забыл позвонить ей на выходных.

— …Но это же невозможно! – жалобно сказала женщина. Я представил, как она ошеломлённо качает головой в темноте. – Они не могут просто так убивать людей.

— А может мы теперь как бы и не люди. Нелюди, — сказал злой голос.

— …Им не позволят это сделать, — продолжала женщина. – Ведь правда же? Мы же свои, мы же русские!…

— А я, между прочим, армянин наполовину, — сказал злой голос. – Чурка почти. Ты это не забывай. Меня пристрелят. А тебя обязательно отпустят. Ты же русская. Чистопородная… Интересно, они станции на самом деле взорвали или говорят только? Как вы думаете?

Никто никак не думал. Злой голос произнёс ещё несколько фраз и затих.

Грузовик сделал ещё две остановки – в Краснознамённом и в Гостьево. Нас стало больше на шесть человек. Последней парой были мальчик и девочка лет тринадцати. Пока их сажали в грузовик, двое спецназовцев у обочины избивали ногами мужчину в спортивном костюме. Девочка всхлипывала и повторяла «папа, папа, папа». Мальчик изо всех сил брыкался и царапался, а когда его поднимали, чтобы забросить в прицеп, ударил ботинком гладко выбритое лицо спецназовца и бросился бежать. Через минуту его поймали, быстро сунули в прицеп и захлопнули двери. Мальчик был без сознания. Ленка прикоснулась к его лицу.

— Кровь.

Сергей дал Ленке носовой платок, и она стала вытирать кровь. Все подавленно молчали. Девочка всхлипывала и икала. Кто-то барабанил пальцами по полу.

Снаружи раздался глухой выстрел, за которым – мгновенно – последовал истошный рёв и – пару секунд спустя – автоматная очередь и беспорядочные злобные выкрики.

— А-атставить! – услышал я перекрывающий все звуки голос тучного. – Хер с ним! С ним потом разберутся. Ложите своего в автобус и поехали. Через час мы должны уже всё сделать.

Послышались звуки возни вперемешку со стонами. Грузовик дёрнулся и поехал дальше.

— Час остался, — сказал злой голос.

— Он умер, — сказала девочка.

Ленка вздрогнула и приложила ухо к груди мальчика. Сердце не билось.

— Он совсем умер, — сказала девочка. Она больше не всхлипывала, только икала.

Ленка оставила скомканный влажный платок на груди мальчика и снова села рядом со мной, но не прикасаясь ко мне. Она пыталась не плакать.

— Вот, девчушка, и ты без… пары, — захрипел пожилой голос. – Кто он тебе такой?

— Брат, — сказала девочка. – Младший брат. Я его старше… На шесть минут… Я сейчас упаду. Я больше никак не могу держаться. Я сейчас, ааай, упаду, упаду!…

Она закричала – высоко и пронзительно. Я бессознательно ждал удара тела об пол, но удара не было. Она просто продолжала кричать, время от времени набирая в лёгкие воздух. Потом кто-то набросился на неё, заткнул ей рот, она продолжала кричать с закрытым ртом, её стали хлестать по лицу, кто-то другой возмутился, кто-то стал материться и колотить в стенку прицепа.

Слёзы по очереди сбегали по Ленкиным щекам.

— Тихо! – заорал Сергей.

Его голос прозвучал настолько оглушительно, что все неожиданно послушались. Только девочка продолжала мычать заткнутым ртом.

— Тихо, — спокойнее повторил Сергей. – Мы все должны быть спокойнее. Мы все оказались в одинаковом положении. Нам надо быть вместе и думать вместе. Вы, я надеюсь, все уже поняли, как они с нами обращаются и что это может значить? Я, конечно, не могу быть уверен на сто процентов, но, по-моему, нам абсолютно нечего терять. А раз нам нечего терять, мы должны действовать. Действовать вместе. Согласны со мной?

— И что ты предлагаешь? – насмешливо спросил кто-то.

— У нас есть только один выход, насколько я понимаю. Надо перебить их. Всех. И перебраться через границу.

— Ишь ты, какой боевой!…

— Фильмов надо меньше смотреть.

— Сидел бы на жопе ровно…

— И чем же их убивать, кулаками?

— Не пытайтесь втягивать нас во всякие чудовищные авантюры! Я уверен, всё разъяснится. Это… Это, должно быть, просто недоразумение, — заявил липкий административный голос. Голос, вероятно, принадлежал круглолицему лысому мужчине лет пятидесяти, которого посадили в Краснознамённом – вместе с голосистой разноцветной девицей школьного возраста. По пути к грузовику она пыталась заигрывать со спецназовцами.

— Это, конечно, идея, — злой голос дал выговориться остальным, — но в Финляндии нам ничего не светит, даже если мы туда попадём. Тут нас объявят террористами. Потребуют, чтобы нас выдали. И финны нас выдадут. Любая страна выдала бы. С нами сейчас никто не захочет связываться. С Россией, я имею в виду. У нас сейчас обострение государственного достоинства… И потом, если мы перебьём этих засранцев, мы же на самом деле будем террористами. Что мы сможем доказать? Никому мы ничего не докажем.

Сергей стал возражать. В Финляндии ведь тоже…это происходит, сказал он. Они же увидят, что мы все парами. Они должны нам поверить. Они же должны знать, что станции никто не взрывал…

— Откуда ты знаешь? – спросил злой голос. – Думаешь, эти не могут заложить бомбу в ЛАЭС? Для правдоподобия? Думаешь, им жалко? Они же сумасшедшие. У них своя логика. Ты знаешь, как вся Европа завопит, если ЛАЭС действительно грохнули? Сколько будет сочувствия? Какая начнётся война с терроризмом? Сколько нам надают кредитов? Нам всё сразу простят…

— Что вы несёте?! – взвился административный голос. – Что это за ахинея?!…

— Помолчи!…- рявкнул Сергей. — Они не смогут провернуть такое. Всё же всплывёт. Рано или поздно.

— Вы чем-то не тем увлеклись, — встрял я. – Нас пока ещё в грузовике везут. Неизвестно куда и зачем.

Сергей огрызнулся, я огрызнулся в ответ, злой начал строить предположения о том, как от нас будут избавляться, кто-то попросил его заткнуться, злой огрызнулся, началась ругань, кто-то снова принялся стучать в стенку, послышались женские рыдания, все стали причитать и ругаться в один голос, девочка возобновила крик, кто-то кого-то ударил, кто-то упал на меня, Ленка закрыла руками уши, сжалась, и в этот момент грузовик остановился.

Все, кто стоял, попадали на пол. Страсти мгновенно улеглись.

В моей голове бухало и трещало. Перед глазами, на мерцающем чёрном фоне, дёргались круги. Я боялся, что подступит тошнота. Ленка прикоснулась ко мне.

— Скорей бы открыли дверь, — шепнула она. – Душно.

Она не ждала ничего, кроме свежего воздуха.

Вокруг грузовика зашумели голоса. Армейские ботинки топтались туда-сюда. Трещали какие-то ветки. Ещё одна машина подъехала и остановилась, не глуша мотор.

— Ложитесь на пол! Все, ложитесь на пол! Быстрей! Дальше от выхода! Ложитесь на пол! – надрывно зашипел злой.

Я нашёл Ленкину руку и, согнувшись, пробрался примерно в середину прицепа. Мы легли на спину. Ленка зажмурилась. Судя по звукам, остальные тоже ложились. На нас несколько раз наступили; какая-то женщина исступлённо извинялась, всхлипывая. Административный голос больше не давал о себе знать.

— Закройте глаза и не двигайтесь! Лежите неподвижно! Дальше от выхода!

Подъехавшая машина просигналила. Хлопнули дверцы. Звук мотора сделался выше и начал медленно удаляться. Топтание ботинок прекратилось.

— Ма-ало! – с сомнением протянул кто-то снаружи. – Мало народу у нас. Разбегутся, как зайцы…

Тучный посоветовал ему заткнуться.

Дверь прицепа открылась.

— Выходи по одному!

Я не хотел закрывать глаза, но веки сами сомкнулись от яркого света. Ленка очень неудобно положила правую руку.

— На выход! Разлеглись, бля… На выход! Вставайте!.. Эй, они не шевелятся. Может, сами уже сдохли? Эй, майор, посмотри на них. Они так и должны?…

Тучный выругался.

— Всё может быть, — сказал он, заглядывая в прицеп. – А ну, заберись-ка, погляди, чего с ними.

Ботинки запрыгнули в прицеп и сделали четыре шага.

— Дышат вроде.

— Ну, пиздани как следует и тащи сюда крайнего.

— Так что я, один?…

Его вопрос закончился криком и грохотом падающего тела. Послышалась быстрая возня, на улице свирепо и беспорядочно заорали, пол загремел от ударов. Я поднялся на локтях, открыл глаза и сразу же рухнул обратно, оглушённый выстрелами. В потолке над нами засияли дырки.

— Не стреляй, мудак! Не стреляй!

— …Я его убью!

Это был злой. Я осторожно приподнял голову. Он стоял на коленях, спиной к нам, вдавив ногу в живот лежащего на полу спецназовца. Снаружи на него смотрели тучный с напарником. Чуть в отдалении стоял второй спецназовец – с автоматом навскидку. Ещё двое человек в серой милицейской форме разевали рты рядом с ним.

— Не стреляйте, ребята, пожалуйста, — безжизненным голосом попросил поверженный.

Ленка открыла глаза.

— Я его убью, – повторил злой негромко. – Кто-нибудь сзади, идите сюда.

— Чего ты хочешь? – спросил тучный. Усталость на его лице усилилась.

Сергей перескочил через нас, встал рядом со злым, наклонился и протянул руку за автоматом. В следующую секунду нам снова пришлось зажмуриться и сжать руки в кулаки, потому что нервы стоявшего снаружи спецназовца не выдержали, и он нажал на курок.

Пули отбросили Сергея назад, и его голова ударили Ленку по ногам. Злой как-то странно прогнулся и неспешно завалился на бок. Ноги лежавшего спецназовца задёргались; он захрипел. Я смотрел на него, не моргая. Мне казалось, что всё это происходит не на самом деле. Когда рука злого сползла с горла спецназовца, я увидел рукоятку отвёртки, торчавшую оттуда. Позади нас стонала женщина.

— Засадил-таки, — отметил тучный, наводя на меня пистолет. – Ну, вылазьте теперь, хватит отлёживаться.

— Погоди, — сказал его напарник. – Пускай лучше будут там.

— Думаешь, прямо так? – спросил тучный, глядя мне в глаза. – Машину ж попортим.

— Не нам с тобой машину жалеть… Дай-ка мне автомат, стрелятель.

Спецназовец находился в прострации и никак не отреагировал. Напарник тучного вынул автомат из его опустившихся рук, сменил рожок, что-то проверил и снова подошёл вплотную к прицепу.

— Отойди в сторонку, — сказал он тучному.

Тучный нехотя опустил пистолет и отступил в сторону. Я почувствовал сухую резь в глазах и закрыл их. Ленка закусила губу.

— Этого не может быть, Костя, — сказала она уверенно.

Ей не было страшно.

Автомат выпустил три короткие очереди, последовавшие друг за другом почти без перерыва. Стало очень тихо.

— Вылезайте, — услышали мы. – Вылезайте, не бойтесь.
Ленка встала первой. Осторожно, стараясь не наступать на живых и мётрвых, она подошла к выходу.

Тучный, спецназовец и два милиционера лежали на земле, запутавшись в руках и ногах. Тучный выглядел так, словно он пытался сесть на корточки, но в последний момент потерял равновесие и опрокинулся на спину. Его рука, сжимавшая пистолет, покоилась на вершине обтянутого рубашкой живота; лицо сохранило след вселенской усталости.

Стрелявший бросил автомат, достал свой пистолет из кобуры и пошёл к автобусу. Автобус казался пустым.

В кронах сосен шумел ветер.

0

Его звали Игорь. Его жена гостила у сестры в Израиле. Она прилетела туда две недели назад, но всё ещё не могла привыкнуть к жаре. Днём ей становилось дурно, а иногда и вовсе нехорошо. Три раза она теряла сознание. По вечерам её донимала пульсирующая головная боль. Всё началось с этой боли. Игорь кое-что знал. Он догадался на следующее утро. Позвонил жене и приказал из Израиля не возвращаться. Жена с удовольствием послушалась и осталась. Её удовольствие переполняло Игоря с утра до вечера. Ему постоянно хотелось блаженно улыбаться. Он еле сдерживался.

Никто не спросил у него, почему он решил стрелять в другую сторону. Никому не было интересно.

Нас было шестнадцать. В грузовике остались четыре трупа. Четвёртым был обладатель административного голоса. Он незаметно умер от какого-нибудь сердечного приступа и лежал на боку, недовольно сморщившись. Школьница, которую запихнули в грузовик вместе с ним, вцепилась в свои плечи и не хотела открывать глаза. Пожилому мужчине, который рассказывал нам о смерти жены, пришлось вести её за локоть. Он говорил ей, куда ставить ноги, но она не слушала его и постоянно спотыкалась о корни и сучья. Когда её поднимали, она дрожала и скулила.

Татьяна долго билась в истерике и кричала, что мы должны взять труп Сергея с собой. Игорь отхлестал её по лицу. В кармане водителя автобуса, которого Игорь застрелил уже из пистолета, нашлась фляжка с рябиновой настойкой. Мы с парнем по имени Антон влили в Татьяну половину фляжки. Другую половину мы предложили женщине злого. Её звали Света; она была маленькой и сутулой, с опухшим от слёз крестьянским лицом, но держалась очень спокойно и отказалась от настойки.

Сестра мёртвого мальчика не хотела никуда идти. Мы по очереди несли её на плечах, но километра через два она спрыгнула со своего носильщика и побежала назад, крича и натыкаясь на стволы деревьев. Мы не пытались её вернуть.

Мы шли очень медленно, часто останавливаясь, чтобы не было отстающих. Между парами то и дело вспыхивали злые беспредметные ссоры. Никто не обращал на них особого внимания, даже сами ссорящиеся. Они орали друг на друга, не переставая идти. Ленка быстро устала; у неё болели ноги. Моя голова продолжала раскалываться. Нам очень хотелось есть.

Вечер был отвратительно светлым и прозрачным. Он плавно превращался в белую ночь. В двенадцатом часу мы добрались до дороги, посыпанной мелким гравием. Мы торопливо пересекли её. Когда школьница с закрытыми глазами и ведущий её мужчина уже сошли с обочины, вдалеке показалась машина. Микроавтобус, заляпанный грязью. Он нёсся на невообразимой для грунтовой дороги скорости. В том месте, где мы переходили дорогу, он начал тормозить. Метров через сорок он остановился и попятился. Я не разобрал, кто начал стрелять первым. Ленка толкнула меня в спину, и я плюхнулся в болотистый подлесок. Ленка плюхнулась рядом. Мы лежали минуты две, слушая стрельбу и крики. Земля пахла сырой гнилью, но лежать всё равно было приятно.

Потом Антон сказал, что можно встать. Пока Ленка отрешённо стряхивала с себя веточки и травинки, я подошёл к трупам школьницы и её пожилого поводыря. Пули разворотили ему череп. Микроавтобус продолжал сбивчиво тарахтеть. Из открытой задней двери торчал труп в солдатской форме. Игорь и ещё один мужчина, имени которого я не знал, бегом приблизились к микроавтобусу, добили кого-то, сняли с мёртвых оружие и вернулись к нам.

— Они только этих заметили. Больше никого. Повезло нам, — выдохнул Игорь. Его лицо заливал пот.

К тем трём автоматам, которые у нас уже были, прибавились ещё три. Один достался мне. Мужчина с неизвестным именем засунул в мои карманы два запасных рожка, объяснил, куда нажимать и откуда в таком случае вылетают пули, и показал, как всё это безболезненно держать. Я поблагодарил его и покорно перекинул автомат через плечо.

Когда мы пошли дальше, выяснилось, что исчезла Татьяна. Нас осталось двенадцать.

Игорь сказал, что от дороги до границы должно быть не больше трёх километров. Теперь мы шли немного быстрее. Довольно скоро впереди показался просвет. Метрах в ста от края леса мы остановились. Антон вызвался пробраться дальше и осмотреться.

— Там граница? – шёпотом спросила одна из женщин.

— Да, — Игорь присел на землю, подпирая спиной покосившуюся старую сосну.

— И мы что, её перейдём? – женщина недоверчиво посмотрела на него.

— Попробуем.

— А нас…не убьют?

— Убьют, конечно, — уверенно сказала Света. – Нас обязательно всех убьют.

— Зачем ты это говоришь? – сказала Ленка. – Могла бы и промолчать. Всем и так тошно.

Света посмотрела на неё тусклыми полубезумными глазами и отвернулась.

— Последние годы здесь не слишком зорко стерегут, — сказал Игорь. – Наши, во всяком случае. Вот финны, наверно, глядят в оба. Такая жопа у них под боком…

— Они… не отправят нас обратно?

— Не сразу. Сразу не отправят. Кто-нибудь говорит по-английски?…

— Я.

— Я.

— Я. Немножко…

— Я по-фински могу, — сказала девушка Антона.

Со стороны границы раздался собачий лай.

— Стой! – заорал кто-то. – Стой!

Было слышно, как Антон бежит обратно к нам, проламываясь сквозь кусты. Его фигура металась между деревьями.

— Куда же он прямо на нас… — с сожалением протянул Игорь.

Спустя секунду началась стрельба. На этот раз стреляли только они и только в нас. Мне показалось, что открыл огонь целый взвод. Сосны вокруг крошились и осыпали нас опилками. Девушка Антона упала рядом со мной. Несколько коротеньких мгновений она лежала неподвижно; потом закричала и стала извиваться всем телом, колотя руками по корням.

Когда очереди прекратились, собачий лай оказался совсем рядом. Его сопровождали грузные бегущие шаги.

— Их двое. Прямо на нас бегут, — зашипел сбоку Игорь. – Их двое! Они не знают, что у нас оружие. Я считаю до трёх. Поднимаемся и стреляем. Я считаю до трёх. Раз, два, три!

Действуя независимо от самого себя, я вскочил на колени, нажал на спуск и услышал автоматный треск. Это стреляли другие. Я забыл снять своё орудие убийства с предохранителя. Пока я вспоминал, как это делается, остальные отстрелялись. Из-за выщербленного соснового ствола прямо на меня вылетела огромная кавказская овчарка с недружелюбным оскалом. Я отпрянул и всадил в неё весь рожок. Когда патроны кончились, я ещё несколько секунд ходил ходуном вместе с автоматом, упёршись глазами в распотрошённую собачью тушу.

— Побежали! Скорее! Побежали! Бегом! Скорее! Бегом! Вперёд! Бегом!!!

Я швырнул в сторону автомат и поймал Ленкину руку. Ленка потащила меня вперёд. Эйфория бега захватила её. Мы пробежали сквозь остаток леса и стали продираться сквозь невысокий густой кустарник. Впереди, метров через двести, снова начинался лес. Ленка потеряла обувь и бежала босиком, в кровь раздирая ноги обо всё подряд. Я стиснул зубы, чтобы не кричать. Краем глаза я видел других бегущих. Лес приближался. Я ждал контрольно-следовой полосы, знакомой мне по фильмам, виденным тысячу лет назад в детстве. Я уже мысленно видел её перед собой – широкую и рыхлую. Но лес приближался, а полосы нигде не было видно. Деревья, дёргавшиеся из стороны в сторону, надвигались на нас.

Сначала я услышал чей-то голос, кричащий «вертолёт!!!», потом я услышал вертолёт, потом я услышал выстрелы. Мы рванулись вперёд, задыхаясь и сжигая остатки своих сил, и через несколько секунд обогнули первое дерево. В этот момент пуля попала мне в спину, раздробила лопатку и пробила сердце. Я умер мгновенно, но секунду спустя выплыл из топкого чёрного ничто и застыл – словно на гребне внезапно заледеневшей волны. Сосны нетрезво покачивались и падали на меня. Я слабо защищался от них, пытаясь закрыть голову руками. Потом я поплёлся вперёд, не ощущая своего тела, не ощущая ничего и вдруг ощущая всё – слишком сильно, слишком невыносимо.

Я остановился и обернулся. Она лежала, выбросив руки вперёд, и мне казалось, что я ещё чувствую, как из них уходит тепло. Я хотел подойти к ней, но вдруг оказалось, что я больше не могу ходить. Волна бросала меня вверх-вниз, я терял зрение; когда оно возвращалось ко мне, я смотрел на её тело, непривычно длинное, тонкое, с красным пятном на спине. Потом я всё-таки начал пятиться вглубь леса, часто-часто хлопая ресницами и ощупывая воздух позади себя.

После не поддающегося измерению отрезка времени меня подхватили под руки и ударили в спину. Я услышал слова. Слова были монотонные, непонятные и злые. Я что-то промямлил в ответ. В небе продолжали стрелять. Меня встряхнули и бросили на землю; когда меня начали бить, я зажмурился и попытался свернуться в клубочек.

Чуть позже мне это удалось.

после

Все эти события произошли около года назад. С тех пор в мире вокруг меня довольно многое изменилось. Я слышал о некоторых изменениях. Мне трудно удерживать их в памяти. В России были досрочные выборы; президентом стала какая-то несвежая женщина со вздыбленными волосами; кажется, изменили конституцию и урезали президентские полномочия. После пограничного конфликта с Финляндией в окрестностях Санкт-Петербурга и в самом городе разместили несколько тысяч европейских миротворцев. Область на какое-то неопределённое время перешла под коллективное управление России и Евросоюза. Город отстраивают заново; вместо разрушенного исторического центра получается что-то более жизнерадостное. Я бы хотел вернуться, когда они закончат, но я сомневаюсь, что кого-нибудь из нас выпустят в свободное плавание. Я отдаю себе отчёт в том, что больше не способен ни на какую общественно-полезную деятельность. Придётся быть иждивенцем на содержании Европейского Сообщества. К концу осени нас должны перевести в специализированный санаторий. Не знаю, где он будет находиться. Они пытаются устроить нам маленький рай на земле. Они делают это очень добросовестно. В те часы, когда я могу связно мыслить и действовать, моя жизнь напоминает мне детство – всё настолько незыблемо и разнообразно. Они пытаются сделать нас полноценными людьми. Иногда мне кажется, что я вижу сдавленное чувство вины в глазах обсуживающего персонала – здесь работают только добровольцы. Я очень благодарен им. Но внутри ничего не меняется.

Я постоянно возвращаюсь к тому моменту. Я падаю сквозь разбухающее время и снова оказываюсь там, и Вселенная стоит на месте и меркнет. Время теряет смысл в любых системах отсчёта. Я чувствую ничто, и меня снова нет, и вдруг я материализуюсь где-то в уголке мироздания. Обычно я нахожу себя на полу, сжавшегося в клубочек, но бывает, что я просто стою, или продолжаю делать то, что делал. Но это реже всего. Я не теряю сознание, как некоторые из нас, я продолжаю думать о ней, даже когда чувствую ничто; как будто она была ещё секунду назад и достаточно сделать один шаг в обратном направлении, чтобы всё снова стало целым. Иногда я оказываюсь в её теле, и они не могут меня ни в чём убедить: её тело помнит рождение ребёнка и видит женские сны, и порой я начинаю думать о себе самом с вожделением, а ещё мне очень понравился тот молодой бородатый учёный-норвежец, который работал с нами первые два месяца.

У меня почти нет желаний. Только физиология. Я, как и многие из нас, заставляю себя проявлять интерес к настоящему. Мы собираемся в библиотеке, в холле, в больших комнатах. Мы общаемся друг с другом, с гостями, с родственниками, с учёными, даже с жителями посёлка. Мы ходим на прогулки. Мы играем в жизнь. Иногда я пытаюсь читать. Но чаще я включаю телевизор и сижу напротив него. Волна размывает лица и события. Мир утрачивает подлинность. Я знаю, чего я хочу.

Снова быть вместе.

.

.

.

2000

(во вселенной рассказчика — 2013)

Иллюстрации Натальи Ямщиковой

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s