Кёнигсберг дуз пуа (5)

23. Короткая счастливая пятница г-на Рыбакова

Случилось это ровно в полдень.

—  Выключи, Серёжа! – застонал г-н Рыбаков, когда Гена дошёл до Таиланда. – Выключи, чтоб глаза мои не видели.

Секретарь закрыл вкладку с ютюбом. Аккуратно положил планшет на заднее сиденье, рядом с безмолвным охранником.

Г-н Рыбаков потёр веки основанием ладони и мучительно застегнул ремень безопасности.

— Поехали.

— Куда, Михал Филипыч?

— На работу… Я тебя отпущу, – добавил он, заметив тоску, которая немедленно легла на лицо секретаря. – Я и сам долго не буду. Не хватало ещё, чтобы эти олухи царя небесного угробили мне отпуск напрочь…

Он поморщился от неубедительности собственных слов.

— Правильно, Михал Филипыч! – подыграл секретарь.

Гибридный шевроле бесшумно выкатился со стоянки у Дома правительства на улице Багратиона.

У края стоянки, справа от выезда, стоял хромированный ТГ-автомат, укрытый колпаком из плексигласа.

— Смотрите-ка, Михал Филипыч, – секретарь вильнул головой, выворачивая руль. – Народ не дремлет.

У автомата копошилась девушка в спортивном костюме, румяная от бега. Она пыталась привязать к крючку для сумок поводок, который кончался задыхающимся ньюфаундлендом. Сразу за ньюфаундлендом дожидалась своей очереди пенсионерка в вязаном белом берете.

Г-н Рыбаков откинул кресло, сложил руки на ненавистном животе и закрыл глаза.

Всю дорогу до Шишки он дёргался в полудрёме и смотрел полусны. В снах не было ничего особенного – бессвязный театр абсурда, как обычно. Иногда, после очередной дремотной конвульсии, глаза г-на Рыбакова приоткрывались. Прежде чем снова захлопнуться, они видели плывущий город.

Утро обещало первый жаркий день года; утро сдержало своё обещание. Кёнигсберг млел на полуденном солнце. Пёстрый людской поток на тротуарах обнажил руки и ноги. Вокруг парков, на свежих газонах, укладывались первые загорающие. На террасах кафе, в тени по-майски белоснежных навесов, тягуче завтракала приезжая молодёжь. Она только-только начинала просыпаться после всенощных увеселений.

Официанты и официантки в светлых фартуках, предписанных распоряжением прошлой городской администрации, подпирали стены в ожидании наплыва офисных работников.

У перекрёстков ждали обеденного часа пик регулировщики в жёлтых рубашках с коротким рукавом, блаженно праздные.

Гигантские экраны на торцах зданий, поблекшие под солнечным дождём, беззвучно вертели карусель рекламы и новостей.

Под голубым небом рыскали наглые чайки. В порту гудели паромы. Квадратные табло под светофорами на Балтийском проспекте радостно высвечивали:

ПЯТНИЦА

FREITAG

FRIDAY

В половине первого машина г-на Рыбакова остановилась у центрального входа в Шишку.

Из вращающихся дверей повалили охранники. Они выстроились в плечистый коридор до самой машины, без церемоний оттеснив в стороны десяток журналистов.

— Всё, ребята. Спасибо на сегодня, – г-н Рыбаков расстегнул ремень, стараясь не прикасаться к животу. – В подземелье не отгоняй, Серёжа. Оставь на парковке с другой стороны.

Он выбрался из машины. Сделал несколько шагов по живому коридору. Остановился. Задрал голову на подошвы букв, из которых складывалась надпись «Янтарьгаз» у макушки небоскрёба. Из пространства между спинами охранников смотрели камеры. Журналисты выкрикивали свои вопросы. Высоко в небе висел милицейский вертолёт.

— Будет вам коммюнике сегодня, – сказал г-н Рыбаков, ни на кого не глядя.

Затем вошёл в здание.

После шести «добрый-день-михалфилипыч» он оказался в лифте. Привычно отвернувшись от зеркала, нажал кнопку с номером «38». Створки сдвинулись. Лифт сыграл две хрустальные ноты и пополз к небесам.

На тридцать восьмом этаже г-на Рыбакова поджидала Лена с дрожащими ресницами.

— Михаил Филиппович. Москва прислала смету по переходу на «Линукс».

Она протянула ему многостраничную распечатку, схваченную зелёной скрепкой.

Г-н Рыбаков зажмурился. Его правая рука подскочила, словно готовясь отогнать кровососущее насекомое.

— Спасибо, Лена, – он посмотрел на часы над дверью своего кабинета. – Какое там время отправления?

— Двенадцать двадцать семь.

Г-н Рыбаков кивнул и направился к себе, по пути ослабляя галстук.

— Михаил Филиппович!

Он обернулся. Лена смотрела на его ботинки. Тонкие пальцы с лиловыми ногтями теребили угол распечатки.

— Что стряслось, Лена?

— Можно я сбегаю проголосую? У нас на компьютерах электронные подписи заблокированы… Здесь районная налоговая через дорогу, там автомат, я быстренько…

Г-н Рыбаков подавил в себе отеческий прищур, которым до сих пор встречал подобные просьбы.

— Конечно, Лена. Конечно. Ты даже знаешь что… – он попытался демократически улыбнуться. – Проголосуешь и иди-ка домой. Пятница как-никак. Никаких грандиозных событий сегодня больше не намечается. Будем надеяться.

Лена подняла глаза. Её лицо исказилось – сначала от недоверия, потом от недоумения и под конец от припудренной брезгливости. Рука с распечаткой невольно дёрнулась в сторону г-на Рыбакова.

— Отдыхай, отдыхай, Лен, – сказал г-н Рыбаков, осмыслив это движение. – Хороших тебе выходных.

Его кабинет заливало солнце. Оно отражалось от полированных поверхностей из дорогих материалов. Хлестало по глазам. Даже в душевой кабинке за маскировочным шкафом солнце напоминало о себе фиолетово-жёлтым зудом под закрытыми веками.

После минуты под холодной водой г-н Рыбаков небрежно вытер волосы и завернулся в большое полотенце с репродукцией «Подсолнухов» Ван Гога. Затем вышел из душа. Шкаф задвигать не стал – сразу пошлёпал к бару, оставляя мокрые следы на солнечном ковре. Содержимое бара он знал наизусть; выбор сделал по дороге. Осталось только открыть дверь, протянуть руку за нужной бутылкой и, открутив крышечку, щедро плеснуть в стакан, надраенный уборщицей до викторианского блеска.

Выпив, г-н Рыбаков приблизился к обитаемой части своего рабочего стола. Подцепил ближайший телефон. Нащёлкал нужный номер.

— Здравствуй, Михаил Филипыч! – скупо обрадовались на другом конце. – Что скажешь?

— Привет, Максим. Знаешь?

— Хм. Хороший вопрос. Знаю, наверно. А что именно?

— Про «Линукс».

— Ааа, про «Линукс»… – в трубке послышалась далёкая трель. – … Миш, ты у меня самый приоритетный собеседник, конечно, но пару секунд не подождёшь? Тут по параллельной звонят.

— О чём разговор, – усмехнулся г-н Рыбаков.

Не отрывая телефон от уха, он вернулся к бару.

— … Ну вот и всё, – объявили на другом конце стакан спустя. – Про «Линукс», значит. Ты, кстати, как – Родину продать звонишь? Или мозги мне удобрять? В критический момент?

— Родину, – г-н Рыбаков опустился на пол и устроился там спиной к стене, выпростав из полотенца непропорционально худые ноги. – Бесплатно отдам. В хорошие руки… – он бесстыже похихикал над собственной шуткой. – Проверить хочешь?

— Хочу. Во сколько начало?

— Пятнадцать двадцать семь. По местному.

— Оружие где?

— В ресторане «Шаганэ» на Багратиона. В подвале под кухней. Там фальшивая стена справа от лестницы, как спустишься. Фанерная… Там ещё этот – администратор Георгиев, с родимым пятном на щеке. Его надо чем-нибудь усыпляющим, а то он ненормальный, на пули полезет…

— Хороший совет, – задумчиво одобрили с другого конца. – Давай-ка, Михал Филипыч, я сразу предупрежу, если не возражаешь. Зачем нам пули?

—  Давай, давай… – г-н Рыбаков плеснул себе третью дозу, но торопиться на этот раз не стал. Перешёл на маленькие глотки.

Прошли двадцать две секунды.

— … Ага, я с тобой.

— Ещё заначка на Хмельницкого шесть, на частной квартире. Там по шкафам всё рассовано. Ребята сбегутся из… Из этой… Ёжкин кот, как же её? — г-н Рыбаков крякнул, позабавленный своей забывчивостью.

— «Союзпушнина». Ладно. Сколько всего точек?

— Три. В радиусе пятисот метров все.

— Хорошо. Чего я не знаю?

— Чего ты не знаешь… — г-н Рыбаков потёр ноздрю костяшкой пальца. – Про катера и яхты знаешь?

— В ста километрах от нашей воды уже. Не знал бы, так увидел.

— Топить будете?

— Ну а чего ж с ними… Или ты другое что-то предлагаешь?

— Да нет, можно и потопить, конечно. А можно и не топить. Там Дрозденко-младший на «Лазареве», сын…

— Да ну? – заметно приободрились на том конце. – Серьёзно? А вот за это большое человеческое спасибо, Миш. Большое-пребольшое… Прямо старшему звонить стоит, думаешь?

— Неее. Не Дрозденко. Он ископаемый адмирал, с твёрдым знаком на конце. Заерепенится. Долг, честь, всё для победы… – качая головой, г-н Рыбаков почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы – наполовину пьяные, наполовину мальчишеские. – Поподлей придётся. Жене и невестке звоните. Они его обработают сами. Вы только им прямым текстом: пять километров в территориальные воды – и ракета прямо в Витеньку.

— Точно, Виктор же его зовут… А я тут вспоминаю…

— И вот что. Пусть лично Бухгальтер звонит. Ей поверят сразу.

— Само собой… – на другом конце застучали по клавиатуре. – Миша! Ты гений. И как мне тебя теперь? За такое и мзды-то не придумаешь адекватной.

— Ты давай-давай лучше, запускай маховик, а то поздно будет. Я подожду. Мздун…

Прошла одна минута сорок восемь секунд. За это время г-н Рыбаков, налившийся алкогольной резвостью, успел включить свет, наглухо опустить жалюзи и причесаться перед зеркалом на дверце бара. Это зеркало было хорошо тем, что показывало верхнюю половину головы. Вернее, не очень показывало нижнюю. Нижняя половина изменилась за последние двадцать пять лет.

Причесавшись, г-н Рыбаков вернулся в исходное положение.

— … Миш, ты там ещё? Всё. Считай, Бухгальтер уже звонит. А ты вискаря глушишь, мне нашёптывают?

— Глушу.

— Ну, выпей тогда, чтоб дозвонилась.

Г-н Рыбаков послушно воздел стакан к потолку. Полюбовался тем, как одна из ламп преломляется в бронзовой жидкости. Сделал глоток.

— Лена моя работает у тебя? – спросил он. – Хотя чего спрашивать. Ясно, что работает. Сколько у тебя всего людей в Шишке?

— Пятьдесят девять и шесть десятых процента, Миш.

Г-н Рыбаков невольно замер.

— Ни хрена себе. Это ж неприлично даже как-то. Я думал, ну, треть. Ну, процентов сорок… – он вздохнул. – Шесят процентов на двух зарплатах! А кто-то и на всех трёх! А туда же: ходят, скулят. Профсоюз организовали, прибавки клянчили…

— Денег много не бывает, – банально напомнили с другого конца. – Тебе, кстати, может, поставить кого у дверей? На всякий случай? Человечка три?

— Нет уж, не надо меня… Хотя… – г-н Рыбаков заколебался.

— Да не ломайся. Назвался груздём уже. Давай позову. С автоматами. Все местные.

— … Хорошо. Зови, – г-н Рыбаков отставил виски в сторону. Поднялся на ноги. Вытряхнул из голоса алкоголь. Без солнца, в холодном электрическом свете, жизнь была компактной и управляемой. – А теперь. Теперь – что мне от тебя надо. Сколько щас российских сим-карт в РЗР?

— Активных? Или которые границу пересекли за последнюю неделю? Народ же экономит, местные карточки берёт.

— Активных.

— Погоди минутку… – минутка продлилась шестнадцать секунд. – Пятьдесят шесть тысяч с небольшим.

— Организуй им всем эсэмэс-сообщение. От президента и правительства Российской Федерации. Сможешь?

— Чего ж не смочь. Диктуй.

— Дорогой гражданин и тэ дэ. По решению правительства и тэ дэ. Граждане РФ отныне имеют право свободного въезда на территорию Калининградской области. Нет, зачеркни. Пусть будет «Кёнигсбергского региона». Как гражданин РФ, в данный момент находящийся и тэ дэ. В трёхдневный срок вы обязаны получить. Отметку о пребывании. Прямо в загранпаспорт. Иначе штраф на российской границе. И тэ дэ.

— Длинновато для эсэмэски, Миш.

— Так я только примерно, – обиделся г-н Рыбаков. – Своих попросишь, они сформулируют полаконичней.

— Бутсделано, – повеселились на другом конце. – Только, Миш, эсэмэска эсэмэской, но надо бы ещё и тебя по телевизору показать. Если я правильно понимаю твой замысел. Да ты не делай такое лицо сразу. Никуда ехать не надо. Даже с журами не надо общаться. Ты только накинь что-нибудь поприличней, с галстуком. И сядь за стол, где обычно сидишь. Мы как раз этой ночью новые камеры вкрутили. Картинка первоклассная. Произнеси что-нибудь в том же духе. Ну, может, пару громких фраз высоким штилем вкрути. Катэвэшники потом нарежут красиво. Отретушируют, что надо. А? Что скажешь?

А что можно было сказать? Г-н Рыбаков опустил глаза. Бесформенный халат милостиво скрадывал его туловище. Наряды поприличней, с галстуком, имели противоположный эффект. Особенно под камерами. Г-н Рыбаков не любил телевидение.

Тем не менее, с другого конца говорили дело.

Да и какая кому была разница? Теперь-то?

— Щас, Максим, – сказал г-н Рыбаков вслух. – Щас я оденусь.

.

24. Кёнигсберг

— Двадцать часов ноль одна минута балтийское время, чудесный вечер в Кёнигсберге, нижайшие цены в сети гипермаркетов «Жмот», исторические новости на «Вражеском радио»!

Кант мне свидетель: новости того дня на «Вражеском радио» потянули бы на нобелевку по журналистике, если б таковая выдавалась. Жаль, я и так уже скатал у кёнигсбергских СМИ половину своего повествования. Иначе обязательно привёл бы этот выпуск целиком. Все сорок девять фантастических минут: от выстрела г-на Рыбакова до «Напрасно старушка ждёт сына домой» в рыдающем исполнении Княжны Мери.

Что поделать! Попробую своими словами.

Переход на «Линукс», как известно, не состоялся. Премьер Бухгальтер ещё шантажировала семью вице-адмирала Дрозденко, лётчики только-только усаживались в грипены, закупленные у шведов после долгих финансовых склок в Заксобрании, г-н Рыбаков ещё взывал к российским туристам в нашпигованном жучками и камерами офисе, а всё самое драматичное уже кончилось, так и не начавшись.

Усыплённый администратор Георгиев лежал на полу со шприцем в мускулистой спине. Те работники заведения «Шаганэ», которые не стояли в наручниках лицом к стене, выносили из подвала гранатомёты и ящики с патронами. Из квартиры на Хмельницкого выгребали автоматы. Из чердака на Омской спускали снайперские винтовки. Половина сотрудников «Союзпушнины» сидела в праздничных автобусах цвета морской волны, разглядывая свои окольцованные руки в ожидании депортации.

В Шишке пришлось усмирять пятерых. Усмирением занимались те, кто получал от МОНи вторую/третью зарплату. Немногочисленные остальные тихо сидели по своим ячейкам. Некоторые уже выстукивали сочинения о непричастности – ни к чему, никогда, ни за что. Все вздыхали с облегчением.

В начале третьего вице-адмирал Дрозденко лично перезвонил Бухгальтер. Он сходу назвал её «мерзавкой», «сучкой», «мандавошкой с ушами» и «блядюгой жидовской». Потом, откашлявшись в трубку, спросил: правда, что ль?

— Чистая правда, Дмитрий Степанович, – заверила Бухгальтер.

— Вот прямо-таки и палить будете? Настоящими ракетами? На поражение?

— Именно так, Дмитрий Степанович.

— По нашим кораблям?

— По вашим кораблям.

Вице-адмирал Дрозденко помолчал, зашкаливая уровень записи свистящим дыханием.

— Да ну вас всех на хер… – резюмировал он прежде, чем повесить трубку.

Через двадцать минут российская эскадра развернулась и поплыла обратно.

Фотогеничные грипены, покружив над морем, вернулись на базу.

Квасько, при власти которого их купили, тут же объявился на всех каналах и много раз сказал, что миллиард евро – «бросовая цена за блестящую победу». Все лётчики впоследствии получили по Янтарной звезде второй степени. Двое стали телеведущими. Один участвовал в «Поп-идоле», но вылетел на предпоследнем круге.

Ближе к трём часам, пока в эфирах говорил отретушированный г-н Рыбаков, а телефоны с российскими симками вздрагивали от принятых сообщений, пришла первая вразумительная реплика из Москвы.

Москва требовала «незамедлительного освобождения» Мити и Гены.

Кёнигсбергский кабинет на тот момент заседал уже восьмой час. Бесперебойно. Все давно распустили волосы и содрали галстуки. Министр культуры Бар спал, подложив под голову нераскрытую папку с протоколами секретных кремлёвских заседаний. У тех, кто бодрствовал, звенели головы и тряслись руки от литровых порций кофе. Бухгальтер, взвинченная и бледная, разговаривала по двум телефонам сразу, сидя на столе в мятой сорочке, усеянной кофейными кляксами. Её туфли валялись на полу в нескольких метрах друг от друга. Правая нога рисовала невидимые восьмёрки.

Московское требование вызвало общий стон облегчения. По комнате пробежала волна хлипких аплодисментов.

— Таня? – произнесла Бухгальтер, прижав оба телефона к коленям.

Министр внутренних дел Волокитина соскользнула с подоконника.

— Ну, если они решили делать вид, что ничего не было, – сказала она, – я такое поведение предлагаю поощрять. Обоих придурков отдать. Немедленно.

— А здесь на амбразуру кто ляжет? – спросил министр обороны Шабаев.

На лице Шабаева уже полчаса тлело разочарование. После двух лет снисходительного мата, которым Москва разговаривала с ним по телефону, ему очень хотелось, чтобы грипены утопили хоть что-нибудь под российским флагом. Хотя бы один ракетный катерок. Да хотя бы тральщик задрипанный! Здравомыслие вице-адмирала Дрозденко разбило его мечту.

— Я на амбразуру пойду, – не задумываясь, сказала Волокитина. – Когда журы заголосят, подам в отставку. Уеду от вас всех на фиг в Новую Зеландию…

— Ладно, – Бухгальтер подняла телефоны обратно к ушам. – Кто за то, чтобы отдать придурков и скормить журам Таню, поднимите руки…

И руки поднялись.

Без пяти четыре, пока на площадях Кёнигсберга выстраивались вооружённые штампами милиционеры в парадной форме, пока к ним стекались первые ручейки  российских туристов, манимые табличкой «ОТМЕТКА О ПРЕБЫВАНИИ НА ТЕРРИТОРИИ КЁНИГСБЕРГСКОГО РЕГИОНА», пока Москва вхолостую наводняла эфир опровержениями речи г-н Рыбакова, – в общем, в самый разгар комедии нашего экс-героя Митю вывели из камеры и посадили в автобус, набитый сотрудниками «Союзпушнины».

Приняв Митю, автобус выехал из Кёнигсберга и покатился на восток во главе пяти других автобусов c аналогичными пассажирами. Под утро караван остановился у латвийско-российской границы. Именно здесь, на нашей исходной позиции, мы высадим Митю из автобуса, передадим в руки некомпетентных органов и попрощаемся с ним навсегда. Ибо дальше, как и было начертано, ему навешают пиздюлей, ну а потом наложат грим, покажут по телевизору и отпустят жить, и ничего из ряда вон, кроме редких встреч с кёнигсбергскими журналистами, в его жизни более не случится.

Однако вернёмся в историческую пятницу. В отличие от Мити, чья судьба уже двенадцать часов ходила по рукам, Гена ещё оставался номинальным хозяином своей. Известие о немедленном освобождении он принял с первобытным ужасом. И отказался освобождаться.

— Не хочу я! – крикнул он, вскакивая с дивана.

Диван находился в комнате для гостей на пятом этаже хай-тек-дворца КТВ-1.

— Не волнуйтесь, Гена, – редактор Чистова, немного поблекшая с утра, подошла к столу и налила себе минералки. – Это не милиция. Это МОНя. Ордера на арест у них нет. И быть не может. Наша охрана их не пропустит. И мы вас, разумеется, им не отдадим. А решение выдать вас России, – она залпом выпила минералку, – не думаю, что оно понравится нашим зрителям.

Редактор Чистова не ошиблась (она очень редко ошибается). Как только из экранов и мониторов полезла информация, что Митю под шумок вернули на Родину, население РЗР встало на дыбы.

Правительству при этом досталось не сразу. В начале седьмого министр Волокитина артистично взяла вину на себя и, посыпав голову пеплом, вылетела в отставку под речистое негодование всего остального кабинета. Полноценная правда о Митиной высылке была слита много позже (целых восемь дней спустя), а пока, насытившись избиением Волокитиной, вдохновившись победоносным кружением грипенов, три миллиона жителей РЗР сосредоточились на «Евровидении» и Гене.

Одним хотелось увидеть его на кёнигсбергской скамье подсудимых. Другие кричали, что не дело отдавать в лапы Кремля юного диссидента. Третьи, поправляя очки, замечали, что никаких законов Гена до сих пор не нарушил, а стало быть, дело это сугубо личное. Сходились все в одном: если руководство МОНи отдаст Гену Москве, оно отправится вслед за ним. Младшее и среднее звено МОНи грозило начальству забастовкой. Вокруг здания КТВ-1 и квартиры Гениного брата дежурили патрули антимилиции, готовые пресечь любые посягательства на права Гены. Самого Гену таскали из эфира в эфир, из студии в студию, с этажа на этаж. Чаще всего он служил тематической мебелью, на фоне которой громко спорили и ехидно анализировали, но иногда ему давали и поговорить, причём в самый настоящий прайм-тайм.

Через неделю Гена так вписался в роль общественного деятеля, что начал предъявлять ультиматумы правительству Российской Федерации. В утреннем шоу «Не спать, Кёнигсберг» он дал пять советов Светлане Бухгальтер и наверняка дал бы шестой, не случись в тот момент спасительная рекламная пауза. Если вам уже неловко, представьте, какая моча ударила в Генину голову, когда ему нацепили на арендованный пиджак Янтарный якорь, а потом чуть не сделали почётным гражданином Кёнигсберга.

Хорошо, что из Риги приехала Надя Олеховская. Та самая, которая с хвостиками и санитарной сумкой, см. вторую главу.

Надя привела Гену в чувство – точнее, в несколько чувств, ключевым среди которых была пылкая влюблённость. Раньше случайное знакомство с Надей было для Гены фирменным лейблом, радужным знаком качества на его жизни. Сама Надя казалась сияющей полубогиней. Её имя можно было гордо упоминать всуе среди псковских знакомых, её можно было демонстрировать притихшему Мите, но влюбиться в неё было бы столь же абсурдно, как ухаживать за античной статуей. Лишь теперь, отметившись во всех телевизорах и украсив первую полосу каждого таблоида, Гена разглядел в Наде простую смертную. С высот, на которые он вознёсся в собственных глазах, она виделась не только досягаемой целью, но закономерным развитием событий. Когда такие бредовые видения натыкаются на реальных женщин, пылкой любви не избежать.

— Гена, ты что? – смеясь, отстранилась Надя в ночном клубе с большими диванами. – Я ещё столько не выпила!

И заговорила о чём-то постороннем.

С этой перемены темы началась любовь. С любви началось протрезвление. Через пару дней распоследнему активисту стало ясно, что высылать Гену больше никто не собирается. Москва забыла о его существовании официально. Телемарафон выдохся. КТВ-1 выплатило Гене 52.530 RUK, модный Артём снял ему модную квартиру на Улице 1812-го года, брат помог устроиться в местную ИКЕЮ, и судьба Гены утратила всякую развлекательную ценность для жителей Янтарной республики.

А что за судьба без развлекательной ценности? Сначала влюблённый, а затем выветрившийся, как заправская поп-звезда, вышедшая в тираж, Гена «съехал на Аллею» (см. «Словарь кёнигсбергского сленга» на russian.ko).

Распознать того, кто съехал на Аллею, легко. Трудно разве что встретить съехавшего в других районах города, не говоря уже об остальной поверхности Земли. Пока в нашем безразмерном, суетном мире мелькают годы и правительства, съехавшие пускают дым на своих третьих этажах. Они незаметно сменяют друг друга за стойками крошечных кофеен во внутренних двориках Аллеи. Они просыпаются днём, в половине четвёртого, и циркулируют по ароматным переулкам, безобидно улыбаясь заезжим шведским гимназистам. И если вы думаете, что в их жизни есть что-то надрывное и трагическое, подумайте ещё раз. Подумайте о детях в Демократической Республике Конго. Подумайте о населении Порховского р-на Псковской области. На худой конец, вспомните единственного трагического героя нашей истории.

— Ну? – спросил г-н Рыбаков, закончив речь перед невидимыми камерами, установленными для охраны независимости.

— Отлично, Миш! – сказал телефон с края стола. – Ну чисто Цицерон. Ушло катэвэшникам напрямую. Уже режут. Минут через двадцать обещают пустить.

Г-н Рыбаков встал из-за стола. Второй раз за день сорвал с шеи галстук.

— … Максим, меня развозит тут, – сказал он, походя к дивану. – Я вздремну чуток. Ты мне обруби всю связь, пожалуйста. Часов до шести.

— Без проблем, Миш.

Г-н Рыбаков лёг и дотянулся рукой до выключателя.

— До вечера.

Свет погас. Вместе с ним почернели три компьютерных экрана в загородном комплексе Министерства охраны независимости. Микрофоны зафиксировали облегчённое кряхтение. Вязкий скрип кожаного дивана. Неразборчивый шёпот. Сосредоточенное сопение. Скрип дивана.

Тишину.

Несколько хлюпающих звуков.

Протяжный щелчок.

Тишину.

Скрип дивана.

Учащённое дыхание.

Выстрел.

.

25. Дуз пуа

— Бека?.. Бека, ты меня слышишь?

Рогер опустился на круглый табурет рядом с кроватью.

Ребекка скосила в его сторону глаз, свободный от повязки. Разлепила губы.

— Не-не-не! – Рогер испуганно замахал руками, крест-накрест. – Не вздумай разговаривать. Меня Бритта убьёт, – он оглянулся на дверь из матового стекла. – И народ. Догонит и убьёт второй раз.

— … Там много людей? На улице?

Она говорила тихо, но вполне обыденно. Без хрипа и драматического шёпота, которых, к своему стыду, ожидал Рогер.

— И на первом этаже. Человек сорок. Бритта сказала, главврач разрешил пустить. Там же видишь… –  он показал большим пальцем на мокрые окна с серым небом. – Или ты… не видишь?

— Вижу, – глаз обиженно заморгал.

— Ну конечно ты видишь, – сжался Рогер. – Конечно.

Несколько мгновений он не мог придумать, что говорить дальше.

Ребекка ждала, не закрывая рта. На аппарате, к которому её подключили, горели зелёные огоньки. Из коридора просачивалось расторопное шарканье медсестёр.

— Тебе ведь сказали уже? – нашёлся Рогер наконец. – Про «Евровидение»?

— Нет.

— Нет?! – подскочил Рогер. – Как это так?

— Мне ничего не говорят. Только приказывают лежать лежнем, – Ребекка с досадой зашевелила пальцами свободной руки. – Как будто я что-то другое могу делать… Нет, сказали, что ты придёшь. Бритта сказала ночью… А что – чем всё кончилось?

— Кёнигсберг опять победил.

Он сказал только эти три слова и уставился на неё глазами пса, который приволок тапочки.

Пальцы замерли.

— Кёнигсберг победил?

— С отрывом в двести шесть баллов.

(Пока меня не освистали фанатики «Евровидения»: тут Рогер немного ошибся. На самом деле Кёнигсберг победил с отрывом в двести шестнадцать баллов.)

— … Кто пел?

— Ребекка Линдберг! – Рогер ещё отчаянней завилял невидимым хвостом и выпучил глаза, как часто делал, когда она была маленькой.

— Ну папа, – вздохнула Ребекка. – Брось паясничать.

Вы тоже подумали, что он паясничает?

Вы тоже ошиблись.

Затягивая «Напрасно старушка ждёт сына домой» в студии «Вражеского радио», Княжна Мери рыдала не потому, что ей было так жалко господина Рыбакова. Она рыдала, потому что полдевятого огласили итоги голосования. 87,5% тех, кому было не всё равно, не желали видеть её на сцене вместо Ребекки. Символизм пения Княжны под красно-янтарно-голубым флагом впечатлил кёнигсбергских политиков, но не тронул население.

Потому что людям, по большому счёту, начхать на символизм. И на далеко идущие последствия, которые тщатся предвосхитить министры на своих закрытых совещаниях в комнатах без журов и окон, – на это людям тоже наплевать.

Люди любят дешёвые спектакли, но, надо отдать им должное, не любят бесстыжего лицемерия. Их не колышет, что там за комильфо в Москве и какие мантры нужно читать, чтобы удержаться в российском телевизоре. Искренне ли, по долгу ли службы, но ещё совсем недавно Княжна Мери публично плевала им в лицо. И едва появилась возможность влепить Княжне ответную пощёчину, люди ею воспользовались.

Но это только половина правды. Другая половина, как ни крути, именно в дешёвых спектаклях. В народной любви, на которую я угробил четыре главы. Люди хотят любить громко. Им нужен повод пошуметь под окнами представительства Европейского вещательного союза. Им нужен шанс помахать самодельными плакатами с орфографическими ошибками и подержать портреты, распечатанные дома на папином принтере. Им подавай ночные заявления о форс-мажорных исключениях из правил. А главное, во время финала, когда участница под номером семнадцать не выйдет на сцену, когда зазвучит музыка и на экранах покажется поющее лицо Ребекки, им хочется плакать навзрыд, сжимая те самые красно-янтарно-голубые флаги, размазывая по лицу косметику, утирая мокрую щетину. Когда зазвучит песня номер семнадцать, им очень надо подпевать срывающимися голосами и шмыгать носом, и упиваться мимолётной иллюзией единства, и обнимать друг друга.

А впрочем, что я говорю. Нет, главное всё же не это. Главное (самое-самое главное), что потом, во время подсчёта голосов, когда впечатлительные европейцы спасуют перед народным горем, обаянием Ребекки и липкой мелодией, и все страны начнут, как заведённые, выставлять Кёнигсбергу неизбежные douze points, они же двенадцать баллов, – в такой момент людям хочется всхлипывать от благодарности. Им хочется орать во всю глотку и, выбежав на улицы, целовать каждого, кто подвернётся под руку, а под занавес ночи, не сговариваясь, толпиться в окрестностях больницы и думать (из последних сил), что в таком замечательном мире Ребекка придёт в сознание, Россия пришлёт посла вместо эскадры, и вообще всё у всех непременно получится – стоит только попытаться.

— В общем, ты победила, Бека, – сказал Рогер. – Поздравляю.

Ребекка усмехнулась без звука.

— Спасибо, пап, – её пальцы медленно распластались на белой ткани. – Так вот он. Какой. Новый секрет успеха. На будущий год половина участников. Будет в коме. А что. Удобно. Правда же. Петь вживую не надо. Волноваться не надо. Все тебя жалеют.

— Ну… – Рогер замялся, пытаясь отогнать идиотскую улыбку, которая лезла на лицо. – Ну… Это же не только, скажем так… Это же ещё и…

— Ой-ой, – вспомнила Ребекка. – Получается, я всех подвела. Бухгальтер же взяла с меня слово. Что я не займу первое место. Теперь, получается, второй год подряд. Нам придётся платить. За всё. Опять.

— О! – Рогер с облегчением хлопнул себя по колену. – Ооо, Бека, ты не поверишь. Эта проблема как раз решена.  Нестеров – олигарх московский, который с Княжной Мери – помнишь?

— … С Машей? Которого она «папенькой» называет?

— Он. Сказал, что берёт половину расходов на себя.

Глаз округлился.

— Его же там – как это… – Ребекка осторожно закашляла. – Национализируют.

— Отберут всё, ты имеешь в виду? Теперь вряд ли. Он продал зимой Газпрому свой Тунгуснефтегаз. Вырученные деньги, надо полагать, он хранит не в российском Сбербанке. Объявил буквально вчера, что хочет кёнигсберское гражданство, для себя и для Княжны. Пока не очень ясно, наши его развели на «Евровидение» или это он сам в прекрасном порыве. Но вот что любопытно: он собирается купить мавзолей белый на кваськовской набережной. Недалеко от поликлиники, где ступеньки под воду уходят. Обещает там жить. Сдаётся мне, что на весенних выборах у Квасько окажется много денег, а что он за эти деньги согласился сделать, мы, как водится, узнаем слишком…

— Папа, – сказала Ребекка неожиданно громко.

Рогер умолк.

— Извини, – прошептала Ребекка девять секунд спустя. – Извини, пап.

Рогер покачал головой. Вдохнул максимально возможное количество воздуха. Чеховская борода задрожала. Затряслись ладони, занесённые над коленями. Очки-велосипеды уже давно сползли на самый кончик носа, и глаза, красные от бессонницы, подслеповато щурились поверх дужек.

Ннннет, Бека. Нет-нет-нет, – выдохнул он, переходя на шведский. – Не надо передо мной извиняться. Здесь только я должен просить прощения. За… За… За весь этот Кёнигсберг. Ты понимаешь, Бека? Это я тебя привёз в этот филиал Страны Дураков. Я не задумывался, что для тебя-то это жизнь. Настоящая жизнь, а не любимая игрушка. Потому что для меня… Это для меня было такое реалити-шоу, о котором я мечтал с семьдесят шестого года. Понимаешь? Не понимаешь? Я сейчас объясню. У меня с детства сидела в голове такая виртуальная глыба. Называлась «русская культура». Вся загадочная, вся пёстрая, вся многогранная до ужаса. С волнующими сполохами внутри. Я носил эту глыбу с гордостью. Если не с упоением. Глядел свысока на своих шведских одноклассников. Думал: у меня ого-го! У меня глыба – у вас Стриндберг с фрикадельками! Когда мы с мамой переезжали советскую границу под Выборгом, меня трясло от предвкушения. Но это я тебе рассказывал. Только как было потом – этого не рассказывал. Потому что никакой страны для моей глыбы не нашлось. Не было за советской границей никаких загадок. Там даже пятнадцатилетнему мальчишке всё было видно насквозь. Даже без маминых объяснений.  То, что я увидел, и та культура, которую я таскал в голове, – эти две вещи вообще никак не стыковались, Бека. Никак. Я спросил маму: как такое может быть? Мама сказала: всё потому, что русскую культуру пишут из Рима, с улицы Виа Феличе, за пятьсот царских червонцев. Потом добавила: шутки шутками, а между цивилизацией и народом в любой стране дистанция огромного размера. Я подумал, окей, огромного – но не настолько же? Не до такой же степени, чтоб в филармонии Шостакович, в Переделкино Пастернак, а на остальной шестой части суши – там только Брежнев и другие официальные лица? Не так же, чтоб в Доме кино Тарковский, а вокруг густая ложь и хамство всех против всех? Однажды – я уже был студентом – однажды я взял и брякнул маме, со всем своим сраным максимализмом: мама, ты извини. Прости, мама. Но такая Россия мне на фиг не нужна. Мама смотрит на меня, словно я заболел. Трогает мне лоб ладонью. «Шведёнок ты мой луковый. Другой России никогда не будет». Она была права, конечно. Да что там – она до сих пор права. Никакой другой России никогда не будет. Но ведь хочется же! Хочется, чёрт побери! А тут как раз перестройка. И всё повалилось. И всё завертелось. И из этой воронки выныривает Кёнигсберг. И Наташа… Понимаешь, Бека, к сожалению, дело было не в Наташе. То есть, не столько в Наташе. Дело было в том, что я купился на  «выблядка империи». Я ходил и думал: да это же лабораторная работа по альтернативной истории. Это же шанс, которого больше не будет. Русский язык и человекообразное государство на одной территории! Я должен там жить! Жить и размножаться! Вот прямо так… В итоге притащил тебя сюда, в это чёрт знает что и сбоку ручка. Мне всё нравилось. Меня всё веселило. Политики – чем изворотливей, тем лучше! Журналисты – чем наглей, тем лучше! Общественное мнение – чем истеричней, тем эффективней! Тебя полоскали во всех газетах. Ты не могла в школу спокойно ходить. Всякая скользкая мразь обсуждала тебя прямо на Жёлтом канале. И что я делал? Я твердил себе: пустяки! Издержки открытого общества. Вперёд, Кёнигсберг! К светлому будущему! И так год за годом, без конца и края… Ты же ещё не знаешь: на следующий день после твоей аварии Рыбаков застрелился из «Янтарьгаза». Кто-то сразу же откопал фотографию с тобой и с ним. В двух метрах друг от друга стоите на приёме каком-то. И понеслось. «Рыбакова убила любовь к Ребекке!» «Ребекка была тайной любовницей газпромовского бульдога!» Бека, я говорил уже с юристами. В этот раз мы должны засудить всех к чёртовой матери. Мы должны обязательно всю эту палату номер шесть…

Рогер осёкся.

Несколько секунд он молчал, по инерции жестикулируя – всё медленней и медленней, пока его руки не опустились и не обмякли на коленях. По лицу было видно, как из него рвётся что-то ещё не сказанное и как он пытается и не может найти – сначала правильные слова, а потом хоть какие-нибудь слова, которыми было бы не страшно это сказать.

— Прости меня, Бека… – в конце концов сдался он.

— Щелбан за шведский, – шепнула Ребекка по-русски.

— Что?.. – суетливо переспросил Рогер. – Что ты говоришь, Бека?

— Щелбан за шведский, говорю, – повторила она чуть громче.

Рогер схватился за табуретку, на которой сидел, подтащил себя ближе и, согнувшись, поднёс лоб к руке, лежавшей на простыне. Рука приподнялась и символически щёлкнула его средним пальцем.

— Пап. Скажи мне. Честно.

— Да?

Он резко выпрямился – так, что очки, и без того еле державшиеся, слетели на пол.

— Скажи мне, – снова начала Ребекка, когда очки вернулись на переносицу. – Вот ты. Лично ты. Ты хотел бы жить в другом месте? Не в Кёнигсберге?

— Нет.

— Нет. А кто тебе сказал, что я хочу?

Рогер виновато захлопал ресницами. Начал выстраивать в уме какие-то ненужные оправдания.

Но так ничего и не сказал. Опасался, что стоит ему теперь открыть рот, и он то ли разревётся от стыда, то ли глупо захихикает от радости.

— Какой ты, папа, дурак иногда, – Ребекка улыбнулась правым кончиком губ. – И монологи у тебя. Дурацкие.

.

.

.

2009

.

Спасибо

за то, что вы прочитали «Кёнигсберг дуз пуа».

Если читать было интересно,

пожалуйста,

сделайте что-нибудь из этого списка:

приобретите книгу автора

поддержите Русфонд (помощь детям)

поддержите Фонд борьбы с коррупцией

поддержите российское отделение Всемирного фонда дикой природы

3 ответа на “Кёнигсберг дуз пуа (5)

  1. Спасибо! Да, есть «Остров Крым». Моя давно любимая книга. Но сейчас я продаю прекрасную квартиру в Севастополе. Причину можно не объяснять. Но больно и трудно. Залпом прочла «Кенигсберг». Больно и ясно. Уезжаю. Жаль, не в Швецию. Спасибо за прекрасные повести. Это единственные художественные тексты, которые получилось читать за последнее, фактически военное время. Сравнимы с новостями и аналитическими статьями. И спасибо Снобу за ссылку.

    • Рад, что вам понравилось, Ольга. Жаль, что читать пришлось в такой обстановке.
      Трагично, что и «Остров Крым», написанный в 70-е, и моя вариация на аксёновский сюжет, сочинённая в 2009, с каждым годом становятся только актуальней.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s