Кёнигсберг дуз пуа (4)

18. Дидактика

У одиночных камер есть очевидные достоинства.

Митя задумался о них, когда проснулся на пластмассовом полу. Его только что сбросили с кровати. Повезло, что ночью досталась нижняя полка.

— … Мужики? – спросил он, открыв глаза.

— Приветик, – сказал портовый рабочий Лёша, повязанный за покупку секса у уличной проститутки. – Пан Якубовский, просвети его. Ты пиздеть умеешь красиво.

Якубовский, лысый менеджер, проворовавшийся в своём банке, присел на корточки рядом с Митиной головой.

— Молодой человек, – сказал он с нетронутым польским акцентом. – Вы меня хорошо понимаете?

— Понимаю, конечно, – сжался Митя.

— Это важно, чтобы вы понимали. Сейчас вам предстоит получить жестокой пизды от возмущённых жителей города Кёнигсберга.

— И области, – уточнил безработный Анкявичюс из Гусева, взятый за воровство городских велосипедов для продажи в Белоруссию.

— Жители Кёнигсберга и области не могут безучастно стоять в сторонке, когда такие мудаки как вы играют чужими жизнями. Узнаёте? – он поднёс к Митиным глазам фотографию Ребекки, выдранную из газеты. – Вы позволили себе натянуть дозу сорняка, чрезмерную для вашего хилого организма. Вы сели за руль в состоянии перегрузки. Вы надругались над правилами дорожного движения. Вы, если по совести, не достойны даже лобызать сандалии, которые эта девушка носит на своих прекрасных ногах. Однако именно по вашей вине она находится на грани смерти, – Якубовский вернул фотографию Лёше и встал. – Пускай же эта маленькая экзекуция, этот локальный всплеск народного гнева послужит вам хорошим уроком.

И он засадил в Митин живот остроносый ботинок.

— Ойййй да вы чооооо, мужики!!! – заголосил Митя.

Его челюсти клацнули от удара об собственное колено.

— Главное, по голове не надо, ребята, – напомнил Якубовский. – Его сегодня по телевизору будут демонстрировать.

— Обижаешь, шляхта, – сказал Анкявичюс.

Он подхватил Митю под мышки и отодрал от пола. Митя замахал руками, задёргался, пытаясь вырваться, но, как говаривала бабушка, мало каши ел. Лёша и Якубовский методично отметелили его руками и ногами, не обращая внимания на вопли о помощи. Заключительный удар нанесли по яйцам. Затем клешни Анкявичюса разжались, и Митя скуля рухнул обратно на пол.

Тут же распахнулось окошечко в двери камеры.

— Чего это вы расхулиганились, ребята? – дружелюбно спросили оттуда.

— Помилуй бог пана начальника, – Якубовский направился к раковине, чтобы ополоснуть руки и побагровевшее лицо. –  У нашего российского гостя падучая болезнь. Слишком много Достоевского читал в школе.

Как он и ожидал, никто из присутствующих не оценил его остроумие.

.

19. Господин Рыбаков

Генеральный директор компании «Янтарьгаз» г-н Рыбаков примчался на милицейский участок номер пять в начале девятого. Он имел указание пообщаться с Митей до пресс-конференции. Вместе с ним приехала съёмочная группа Первого канала, сонная и злая, как потревоженный улей. Она провела всю ночь на вечеринке по случаю второго полуфинала.

Кёнигсбергские журналисты уже заняли все скамейки и газоны вокруг участка. Ноздри щекотал запах кофе из десятков бумажных стаканчиков.

— Организуй-ка мне тоже чашечку, – бросил г-н Рыбаков своему секретарю.

Пока секретарь бегал за кофе, г-н Рыбаков переговорил с начальником участка.

— Пятнадцать минут, Михал Филипыч, – сказал тот. – Если больше, нужно с министерством согласовывать.

— Мне больше не нужно, – отмахнулся г-н Рыбаков. – Вы лучше мне скажите: жучки там есть?

— Зачем там жучки? – удивился начальник участка. – В МОНю и так пойдёт прямая трансляция. Их же камеры везде под потолком, как же…

— Это понятно, –  оборвал его г-н Рыбаков. – Понятно, что МОНя всё сольёт через неделю, как обычно. Я не про них. Мне главное, чтобы журных жучков не было.

Он нервно обвёл глазами кабинет начальника участка.

— С этими всё чисто, – заверил тот. – Антимилиция зимой подняла хай, что журы нам платят за прослушку и плодят коррупцию. Так мы сразу повыдирали всё, пока можно. Правда, – поспешил добавить он, увидев просветление на лице г-на Рыбакова,  – я не могу гарантировать, что они со стёкол не будут снимать, – он указал большим пальцем на окно. – По новому закону о СМИ им вроде как можно. «При подозрении намеренного сокрытия общественно важной…» Теперь они напокупали такой аппаратуры, что даже у вас в Шишке на последнем этаже возьмёт…

— Тьфуття… — г-н Рыбаков вздохнул. – Ну, найдите нам без окон чулан какой-нибудь,  – его лицо приняло умоляющее выражение. – Мне б только день простоять да ночь продержаться… Здесь наших сейчас очень много. Если до конца «Евровидения» всё вылезет, мне такое вставят… – он махнул рукой в условном направлении Москвы. – Потом-то хоть трава не расти… А? Есть у вас без окон?

Начальник участка потёр указательным пальцем лоб.

— Ну, чулан так чулан, – он выдвинул ящик стола и запустил в него руку. – А ваши-то, если не секрет, какую сказку будут запускать?

— Да кто их знает… – г-н Рыбаков встал со стула. – Придумают что-нибудь. Традиционное. Спасибо вам большое.

— Только из уважения лично к вам, Михал Филипыч… Так и вижу, что про меня завтра в «Балтийке» будет написано…

Начальник участка отвёл г-на Рыбакова с подоспевшим секретарём в подсобное помещение. На двенадцати квадратных метрах громоздились старые стулья, швабры и вёдра. Под потолком горела тускловатая лампа без абажура.

Следом подошёл Первый канал.

— Михаааал Филипыч! – заныла мужская половина съёмочной группы. – Ну как мы тут будем снимать! Темно, тесно, хлама выше крыши…

— Да шёл бы ты, Витя… – г-н Рыбаков сел на ближайший стул и закрыл глаза. – По мне, так хоть вообще ничего не снимайте…

— Михааал Филипыч!..

— Витька, кончай орать, – сказала женская половина. – Вытаскивай лучше всё в коридор. Давай-давай, живенько! Стены отличные. Снимешь правильно – сойдёт за карцер какой-нибудь.

Через две минуты в комнате остались стул с г-ном Рыбаковым и ободранная скамейка, видавшая советские виды. Съёмочная группа забилась в угол, ощетинившись камерой и лампой на 200 ватт.

Митю привели двое милиционеров.

— Спасибо, – сказал им г-н Рыбаков. – Прикройте дверь, пожалуйста. У нас пятнадцать минут.

Дверь закрылась.

Митя измученно ссутулился посреди комнаты. Его руки заметно дрожали.

Г-н Рыбаков с отвращением посмотрел на него. Затем отпил кофе из бумажного стакана и придал лицу участливое выражение.

— Садись.

Митя кое-как опустился на скамейку.

— Вот так очень хорошо, Михал Филипыч! – обрадовалась женская половина съёмочной группы. – Скажите только теперь что-нибудь, и мы всё.

— Варвара, – сказал г-н Рыбаков всё с тем же участием на лице.

— Меня Дмитрий зовут, – сказал Митя.

— Варвара, – повторил г-н Рыбаков. – Волчица ты, тебя я презираю. К Птибурдукову ты уходишь от меня. Всё?

— Всё, Михал Филипыч, спасибо! – телелампа погасла, и в комнате стало в три раза темней. – Пойдём-пойдём, Витька.

Съёмочная группа торопливо свернула удочки и убралась из комнаты.

— Так. Теперь слушай меня внимательно, – г-н Рыбаков убрал с лица участие и вернул отвращение. – Я Михаил Рыбаков, гендиректор «Янтарьгаза». Фактически, посол России в Кёнигсберге. Понимаешь?

— Понимаю, – прошептал Митя. Его понимание, если помните, тестировали уже второй раз за утро, и первый раз кончился плохо.

— Поколотили уже тебя?

— Да! Очень сильно! – оживился Митя. – Только не милиция, а там… В камере…

— Я знаю, что не милиция. Милиция здесь сама никого не бьёт… – г-н Рыбаков отхлебнул ещё кофе. Отвращение на его лице приняло мечтательный оттенок. – Это хорошо, что поколотили. Если б не ты, я бы сейчас летел на Кубу. В самый что ни на есть данный момент. И моя жена летела бы со мной. А не жевала бы платки  у телевизора –  выживет Ребекка или не выживет.

— Извините… Так тупо вышло! Я же не…

— Ты слушай дальше. Сейчас тебе потащат на пресс-конференцию. Там будет много народу, много журналистов. Они будут задавать вопросы. Отвечать на них будет, скорее всего, министр внутренних дел. Волокитина её зовут. Она расскажет, что произошло, какое ты говно и так далее – всё как есть. Твоя задача при этом – сидеть с оскорблённой рожей. Ни на какие вопросы ты не отвечаешь. Заявляешь в начале, что на вопросы будешь отвечать только в присутствии своего адвоката. И всё. После этого молчишь.

Большой глоток кофе.

— А адвокат потом будет, да? – робко спросил Митя.

— Не нужен тебе никакой адвокат. Если сделаешь всё, как я говорю, через пару дней тебя депортируют в Россию. Там взвесят ещё пиздюлей, покажут по телевизору и отпустят. Если не сделаешь, как я говорю, останешься здесь и сядешь на пять лет. Это если Ребекка не умрёт. Если умрёт – на все десять. Только ты их не отсидишь. Тебя сначала выебут в задницу, а потом ты поскользнёшься в душе, насмерть. И никакой адвокат тебе не поможет. Понимаешь?

Митя испустил утвердительный стон.

— После пресс-конференции тебя отведут в кабинет. Там с тобой будут разговаривать двое или трое человек. Из МОНи. Это их Министерство охраны независимости, аналог нашего ФСБ, если ты не в курсе. На их вопросы ты должен отвечать. Прямо и честно. Всё, что помнишь. Жми на то, что ты кретин и распиздяй. Ты траву раньше курил?

— Да.

— Можешь соврать, что не курил. Что первый раз. Но больше не слова лжи, понимаешь меня? Спросят, сколько раз в неделю дрочишь – отвечаешь сколько.  Да и про траву… – задумчивый глоток кофе; взгляд на глазок камеры под потолком. – Про траву тоже лучше не врать. После допроса тебя посадят в одиночную камеру. Ради твоей сохранности. Я бы на их месте не цацкался с тобой. Но у них, на твоё мудацкое счастье, есть закон на этот счёт… – глоток кофе. – В камере ты сидишь, молишься за выздоровление Ребекки.  Ждёшь депортации. Всё запомнил?

— Да… Кажется…

— Повтори.

Митя повторил.

— Всё, – г-н Рыбаков поднялся со стула и вышел из комнаты.

Недопитый кофе он выкинул в урну у крыльца. Посмотрел на часы. Было уже без четверти девять. На газонах вокруг участка появились свободные места – многие журналисты ушли в бизнес-центр на другой стороне проспекта. Там должна была состояться пресс-конференция. Те, кто ещё оставался, хлынули было в его сторону, но по периметру крыльца стояли широкие мужчины из службы безопасности «Янтарьгаза». Они привычно окружили его и довели до машины.

— Ну, как он, Михал Филипыч? – спросил секретарь, выруливая на проспект. – Телевизионщики уехали уже. Уже склеивают там, наверное…

— Да как он… Мудак он… Погоди-ка… – г-н Рыбаков запустил руку в пиджак и вытащил трезвонящий телефон. Посмотрел на экран. – Нет, ну так и знал… Перезванивает… – он поднёс трубку к уху. – Да, Светлана, слушаю вас.

— Ещё раз доброе утро, Михаил, – сказала Бухгальтер уставшим голосом. – Не буду вас долго отвлекать. Хотела только сказать, что не смогу вас принять в понедельник.

— Спасибо, Светлана.

— До свиданья.

— До свиданья, – г-н Рыбаков опустил руку с телефоном. Сосредоточенно вдохнул и выдохнул.

Секретарь на мгновение оторвался от дороги, чтобы посмотреть на него с вопросом.

— Плохо всё, Серёжа, – сказал г-н Рыбаков. – Не может Бухгальтер его депортировать.

— Но вы же так и думали. Разве нет?

— Да я не думал. Я знал. Кто ж сам в петлю полезет? Точно не Бухгальтер. Только…

Он сделал неопределённый жест и не договорил.

Да и что было говорить? Г-н Рыбаков не верил в успех своих действий. После девяти лет в Кёнигсберге он знал, что шило в мешке дольше суток не держится, государственные тайны дают огромными заголовками на первой полосе, а всякое грязное бельё полощется, в среднем, по трём каналам одновременно. Он рассчитывал всего лишь оттянуть неизбежное. Даже сверху от него требовали минимум: дать скромную фору российской версии событий, чтобы та успела обрасти налётом правдоподобия. Выполнимо? Опыт нашёптывал: вполне.

— Кто ж виноват, что второго клоуна нашли журы, а не вы? – через два с половиной часа скажет г-н Рыбаков кому надо.

И захлопнет телефон.

И будет совершенно прав.

.

20. Генопадение

Примерно в то же время, когда г-н Рыбаков наставлял Митю, второй клоун, он же Гена, проходил инструктаж в головном офисе КТВ-1 на Литовском Валу.

Туда его привёз микроавтобус, размалёванный символикой канала и девизом «Лучше увидеть первым». Двое держиморд с интеллигентными голосами вывели Гену из машины и проводили под самую крышу восьмиэтажного дворца из стекла и зеленоватого металла, блестевшего на майском солнце. У лифта, на пружинистом ковре, их ожидала босая женщина с очень стройными ногами. Ногти на ногах были выкрашены в цвет ковра – синий. Кое-как оторвав глаза от ног, Гена увидел тесное чёрное платье, словно обгрызенное снизу и сверху. Над платьем сияли бронзовые плечи. Сверкала профессиональная улыбка.

— Доброе утро, Геннадий, – протянула руку женщина. – Ирина Чистова, редактор утренней информационной службы. Прошу прощения, что босиком. Так легче работать.

Во время рукопожатия у Гены отчётливо заныло в паху.

— Мне тоже разуться, да? – спросил он, согнувшись.

И тут же горячо покраснел, вспомнив о своих носках.

— Нет-нет, что вы, – успокоила его Чистова. –  Спасибо, ребята.

Держиморды интеллигентно попрощались и уехали вниз.

Инструктаж начался не сразу. Около часа Гена нежился в раскидистом кресле, подцепляя со столика радужную периодику и глядя в неё невидящими глазами. Молодой человек с журнальной причёской без конца подносил ему кофе в микроскопических чашечках. За матовым стеклом дверей говорливо делалось телевидение. Входили-выходили целеустремлённые люди. С минуты на минуту грозилась наступить его, Генина, всекёнигсбергская (а то и всеевропейская) слава. Читать журналы в такой обстановке было решительно невозможно.

Когда Гена начал дуреть от кофе и видений себя на обложках, вернулась Чистова. Она провела его в кабинет без окон. На стенах, обитых чем-то белым и толстым, висели экраны. По периметру круглого стола в центре кабинета стояли ноутбуки, местами захлопнутые, местами населённые экраносберегающим ёжиком. Ёжик бегал взад-вперёд, то и дело принюхиваясь.

Такого же ежа Гена видел на боку микроавтобуса.

— Присаживайтесь, Геннадий, – бронзовая рука указала на стул у захлопнутого ноутбука.

Сначала Чистова приветливо допросила Гену о жизни в целом. Ему показалось, что с интересом. Пару раз она даже вывела что-то палочкой на экране смартфона. Один раз переспросила. При этом, однако, у Гены осталось впечатление, что за пять минут допроса он не сказал ничего, кроме серии туманных «ну да», «да нет» и «ага-ага».

Затем она спросила, что за человек его «друг Дмитрий». Гена протянул кокетливое «нууууу». Взяв покровительственный тон, он описал простодушного скобаря двадцати четырёх лет – работящего таксиста и, по сути, пацана нормального, но всё ж, чего там темнить, не гения.

— И по женской линии – я это уже как бы сплетничаю немножко, да – но по женской линии у Митьки не очень того… Я даже думал, ну, типа свожу его в Кёнигсберг, покажу, что к чему, он тут осмотрится, как бы комплексы преодолеет, – Гена встретился глазами с Чистовой и хихикнул. – Здесь же для этого все условия…

— Вы находите? – риторически удивилась Чистова. Палочка забегала по экрану.

Далее Гена получил шанс правдиво описать своё путешествие. За три минуты он добрался до Литвы. Чистова оборвала его словами «Геннадий, это великолепное роуд-муви», сделала ещё одну заметку и, коротко извинившись, вышла.

— У меня к вам есть предложение, Геннадий, – сказала она, вернувшись.

На этот раз она села прямо на соседний стул, развернувшись к нему. Её ноги пылали в нижнем секторе Гениного поля зрения. Немного легче стало только, когда она закинула ногу на ногу и накрыла колено скрещенными ладонями.

— В одиннадцать двадцать один, – продолжила Чистова, – у нас в прямом эфире пойдёт специальная программа. Напрямую связанная с последними событиями. Вы хотели бы принять участие?

— Конечно!

— И вы готовы повторить всё, что рассказали мне? В общих чертах?

— Никаких проблем! В общих чертах!

— Прекрасно, – кивнула Чистова. – Артём – он вам приносил кофе – он покажет вам наше кафе. Там можно позавтракать. Потом он вас проводит в студию, – она встала. – Да, и ещё. Вы не могли бы, пока вы здесь, отдать мне ваш мобильный телефон? Я страшно извиняюсь. Это правила информационной безопасности.

Гена запустил руки в карманы.

— Чего-то… Эээ… А я его, кажется, дома забыл…

— Прекрасно, – сказала Чистова.

.

21. Предугадайка

За двадцать минут до эфира Гене зафиксировали причёску. Затем добрили подбородок, вытерли нос, припудрили щёки, нацепили на воротник микрофон, запустили в студию и посадили на край чёрного дивана.

Другой край и середина пустовали.

И вообще, всё в этой студии было не так, как ещё минуту назад рисовало Генино воображение. Маленькая. Квадратная. Никакого подиума. Никакой массовки, готовой встречать его реплики умелыми аплодисментами. Только разнокалиберные экраны по всему периметру. Не было даже суровых операторов за огромными камерами. Камеры свисали с потолка, торчали из стен и имели самые банальные размеры.

Модный Артём присел на столик перед диваном. Он держал палец на чёрной таблетке в своём левом ухе.

— Ага. Ага. Ага, – повторял он, глядя на Гену и не видя его. – Ага. Ага. Ага.

На экранах металось беззвучное «Евровидение». Обновлялись осенённые ёжиком страницы Фейсбука, Твиттера, Йамбера, а также двух социальных сетей, о которых Гена никогда не слышал. Шевелила губами Светлана Бухгальтер. Устало жестикулировал смуглый хирург в голубой шапочке.

Интереснее всего, впрочем, было на самом большом экране. Там чередовали Митю и женщину лет пятидесяти в строгом сером костюме. Женщина говорила – много и без единой улыбки. Митя, приплюснутый атмосферным давлением, прятался за частоколом микрофонов и смотрел в стол.

— Так, Геннадий, – Артём убрал палец от уха. – Слушаете меня?

— … Да-да-да! – Гена оторвался от самого большого экрана. – Слушаю.

— Эфир через четыре минуты. Придёт ведущая. Она сядет в это кресло. Когда будете говорить, не ищите глазами камеры. Смотрите на ведущую. Перебивайте, когда хотите. Не стесняйтесь. Вот вода, – Артём постучал пальцем по дорогой минералке, окружённой тремя стаканами. – Пейте, сколько хотите и когда хотите. Продлится всё двадцать пять минут. На тринадцатой минуте передышка на рекламу. Семьдесят пять секунд. Что ещё… Да. Потом, возможно, придёт ещё один гость. Гостья. Или не придёт, –  Артём встал. – Приятного эфира.

Он вышел, оставив Гену наедине с немыми экранами.

Четыре минуты Гена слушал удары своего сердца, четыре минуты медленно вытирал об штаны мокрые ладони, четыре минуты почти не моргал – пока, наконец, экраны не подёрнулись компютерной рябью, и не застучала горячечная музыка. Рябь завертелась, заклубилась, свилась в два десятка воронок, пожирающих пёстрые телекартинки, камеры ожили, дверь за Гениной спиной агрессивно распахнулась, и ведущая влетела в студию, на ходу пересказывая Генину биографию в таком ключе, что хотелось встать в угол, а ещё лучше рухнуть на колени и перед кем-нибудь покаяться.

На последнем предложении ведущая опустилась в кресло.

— Прееее-дугадайка! – крикнул звонкий мальчишеский голос.

— Наши московские журналисты круче, чем их московские журналисты! – заверил упитанный бас.

Гена доверчиво оскалил зубы. Он не подозревал, что доказывать этот тезис будут прямо на его шкуре и до самой рекламной паузы.

И началось:

— Уважаемый Гена, вы не расскажете нам, что привело вас и вашего друга Дмитрия в Кёнигсберг? – спрашивала ведущая.

Гена смущённо мычал про «Евровидение» и неповторимую атмосферу.

Мальчишеский голос объявлял: «Наш прогноз!»

На экранах появлялась шатенка в офисном скафандре на фоне кремлёвской стены. Она с отчаянным пафосом тараторила про двух кандидатов экологических наук, молодых людей с бескрайним будущим, которые приехали в Калининградскую область по заданию Министерства природных ресурсов и экологии РФ, чтобы взять пробы воды, ударить в набат и рассказать миру правду об экологической катастрофе в Вислинском заливе.

Голос колхозника-долгожителя фыркал: «Их дяйствительность».

Другая шатенка читала угловатый текст про двух аспирантов Псковского политеха, которые приехали в Калининградскую область на международный симпозиум по приливной энергетике. Над ухом шатенки парила единица Первого канала.

— Бууууууу! – кричала невидимая публика.

«Незачот!» – мигали экраны.

— Если не секрет, Гена, – ворковала ведущая, – как вы провели минувшую ночь?

Гена неистово тёр ладонями джинсы и мямлил про испанских друзей и чешское пиво.

— Наш прогноз!

Первая шатенка рассказывала, как молодые кандидаты наук, получив отказ от властей Калининграда, решили взять пробы под покровом ночи.

— Их дяйствительность…

Вторая шатенка бубнила, что гостиничный номер аспирантов, забронированный ещё три месяца назад, отдали танцору из свиты польской певицы, и обманутым псковичам пришлось скитаться по городу в поисках ночлега.

— Гена, в вашей первой беседе с каналом КТВ вы сказали о вашем друге Мите – я цитирую: «водила он тот ещё». Вы также упомянули, что с тех пор, как Митя получил права, он –

На экранах появлялся Гена, снятый из-за обнажённого плеча Чистовой, и говорил: «… три раза столбы считал».

— Что конкретно вы имели в виду?

Гена краснел и мешал слова-паразиты с междометиями.

Первая шатенка живописала вой сирен на берегу залива. Спецназ в чёрных масках. Лакеев в милицейских погонах. Сфабрикованное обвинение. Ангажированные СМИ. Раздувание антимосковских настроений.

Вторая казённо намекала, что «калининградская Пэрис Хилтон», она же Ребекка Линдберг, была под шафе. Неслась на красный свет. Жизнь аспирантов спасло только чудо. А тут  коррумпированная милиция. Сфабрикованное обвинение. Ангажированные СМИ. Раздувание антимосковских настроений.

Молодые псковичи, слышал Гена от обеих шатенок, стали заложниками грязной политической игры.

Он ёрзал по дивану, он облизывал губы, он засовывал ладони под себя, его уши горели от жалких попыток отшутиться, а вопросы всё сыпались, и шатенки как заведённые вещали из своих параллельных вселенных. Когда наступила рекламная пауза и ведущая протянула ему руку, запоздало представляясь, он секунд пять не мог сообразить, что делать с этой рукой.

.

22. Княжна Мери

Во второй половине эфира Гена вошёл в историю. И чем больше я эту историю пересматриваю в ютюбе, тем сильнее мне кажется, что я погорячился с определениями. Что главный полугерой у нас всё-таки не Митя.

Но судите сами.

Познакомившись с ведущей (её, как обычно, звали Ульяна), Гена жадно осушил бутылку минералки. Семьдесят пять секунд рекламы на этом истекли. Свет в студии посинел и задёргался. Экраны погасли. Со всех сторон опять посыпалась телемузыка. Диван дрожал. Упитанный бас бубнил по-английски, с карикатурной американской гнусавостью.

Когда весь этот балаган достиг желаемого эффекта, т. е. привёл Гену в благоговейный ступор, ведущая огласила имя второго гостя:

— Княжна Мери!

Балаган оборвался.

Гена покосился вправо и не поверил своим выпученным глазам.

На другом краю дивана сидела Княжна Мери. В перчатках до локтя. Бледные плечи с родинками били по глазам ещё сильней, чем загорелая плоть редактора Чистовой. Декольте Княжны открывало допустимый максимум. Красный сатин полыхал меж матовой чернотой дивана и мерцающей чернотой волос.

Но ничто не могло сравниться с перчатками. Гена обмяк. Он столько раз мастурбировал на мысленный образ этих перчаток, надетых на (гораздо менее отчётливый) мысленный образ мысленно раздетого тела Княжны Мери, что теперь, увидев перчатки воочию, рефлекторно засунул правую руку в карман штанов.

Ведущая представила его Княжне.

Чёрные глаза боязливо посмотрели на Гену. Губы сжались в подобие улыбки. Перчатка оторвалась от сатинового колена и протянулась в его сторону.

С запястья свисал сложенный красный веер.

— Здра… здравствуйте, – Гена вынул руку из кармана и бережно пожал кончики пальцев Княжны.

Это было единственное слово, сказанное им за первые семь минут. Ведущая как будто забыла о его существовании. Гена, впрочем, не обиделся. Сидя на одном диване с Княжной Мери, он сам с трудом помнил о своём существовании.

На Княжну, тем временем, обрушилась кёнигсбергская журналистика.

— Стало быть, пожаловали к нам? – начала ведущая после многозначительной паузы.

— Да.

— Какая приятная неожиданность, – оскалились ведущая. – Мы здесь, грешным делом, опасались, что никогда боле не увидим вас.

— Почему же… – прошептала Княжна.

— Нуууу, как бы вам сказать…

Ведущая щёлкнула пальцами.

— …поддерживаю решение оргкомитета, решение нашего президента, – отчеканила Княжна Мери со всех экранов сразу. – Не пристало нам покорно сносить оскорбления от тех, кто предал наше Отечество, кто продолжает предавать его и поныне. Я имела наивность надеяться, что моё участие в конкурсе – что участие России в конкурсе будет принято с благодарностью, как готовность простить, готовность протянуть руку дружбы. Но в  протянутую руку положили камень. Нам плюнули в лицо. Сегодня я клянусь Богом и Отечеством, клянусь перед всеми русскими людьми, что не ступлю на землю Калининградской области, покуда там правит бал клика предателей…

— Ваша пресс-конференция в Москве три недели назад, – напомнила ведущая, отворачиваясь от экранов. – Бал в Кёнигсберге правит всё та же клика предателей. Вы, однако, здесь. Великосветское лицемерие? Или как это прикажете понимать? Княжна?

Княжна молчала.

— Впрочем, Господь вам судья, – ведущая откинулась на спинку кресла и смягчила ястребиный взор. – Вы позвонили нам сегодня утром… Когда вы, кстати, приехали в Кёнигсберг?

— … Третьего дня.

— Позавчера? Вы уверены? – ведущая подняла руку для нового щелчка.

— Пощадите! – взмолилась Княжна. – Ради всего святого… В понедельник. Мы с папенькой приехали в понедельник.

Рука медленно опустилась.

— Ааа. Так это у нас, стало быть, папенька, –  взгляд ведущей скользнул по экранам, на которых тут же нарисовался импозантный мужчина с проседью в бороде и отблеском больших денег в глазах. – Итак, вам с папенькой было высочайше позволено поступиться принципами. Я правильно понимаю?

— Нам… Мы… Мы приехали…

— БЕЗ соизволения? – ведущая зацокала языком. – Княжна! Это же административное правонарушение. Чтобы не сказать предательство Родины…

Перчатки сложились в умоляющий крест на декольтированной груди.

— Молю вас, не говорите так!

— Молю вас, говорите по-человечески, Маша! – прикрикнула ведущая с продуманной дозой брезгливости. – Или вы по-человечески разучились уже?

Княжна не ответила. Чёрные глаза заволокло слезами.

— Ну, полноте, Княжна, – осадила себя ведущая. – Помилуйте. Зачем же нам плакать. Грим потечёт. Давайте-ка лучше вернёмся к вашему звонку.

— … Давайте, – голос Княжны дрожал, но перчатки легли обратно на сатиновые колени. – Я постараюсь по-человечески… Я хотела прийти к вам, чтобы сказать… Я первый раз встретилась с Ребеккой Линдберг год назад. Мы с па… Я ездила в Вену на ежегодный фестиваль. В прошлом году он был посвящён Гайдну, это мой любимый композитор… Меня пригласили на благотворительный приём в кёнигсбергском посольстве. Ребекка вела вечер. Мы познакомились. Я не могу сказать, что мы стали подругами, но… Мы весь год оставались на связи. Регулярно общались, виделись в Москве, в Мальмё, здесь… – на мгновение Княжна зажмурилась, словно ожидая новой взбучки от ведущей. Ведущая молчала. – Я бы очень хотела стать… Подругой Ребекки. Очень. Она совершенно удивительный человек. С удивительным обаянием, в котором нет решительно ничего наносного, которое исходит из самой глубины души… – Княжна осеклась. – Извините. Вы всё это знаете сами, конечно. Не моим пародийным языком её описывать. Когда мы в Янтарной арене услышали об аварии… – Княжна невольно посмотрела на Гену, всё с той же боязливостью. – Было начало четвёртого утра. Люди начинали расходиться, но никто особенно не торопился. Когда музыка умолкла – когда сказали, что Ребекка в реанимации, в критическом состоянии…

На экранах появилась Янтарная арена: сначала общий план, затем нарезка лиц – озадаченных, ошарашенных, раздражённых, улыбающихся по инерции, слишком пьяных, чтобы адекватно воспринимать информацию. Последним промелькнуло лицо Княжны в маскарадной маске-бабочке. Из-под левой половины маски стекала слеза. Перчатка прикрывала дрожащие губы, раскрытые в немом ужасе.

— … невозможно было поверить. Было чувство полной беспомощности. Мы вернулись в гостиницу. О сне, конечно, не могло быть и речи. Только одна мысль в голове: что я могу сделать? Можно ли сделать хоть что-нибудь? Рано утром, вы знаете, пошли слухи – информация, что финал переносится на неделю или даже вовсе отменяется. Нет, я не поверила. Ребекка… Она ещё не вернулась в сознание, но я абсолютно уверена, она не хотела бы такого исхода. Ни в коем случае. К счастью, её отец сделал заявление – вы знаете – попросил организаторов ничего…

Экраны заполонило лицо Рогера – бледное и вытянувшееся, с тяжёлой синевой под глазами. Губы нехотя шевелились.

— … они подтвердили, что финал будет в воскресенье, – забывшись от волнения, Княжна распустила веер и принялась загонять воздух в декольте. – И когда я об этом услышала – я внезапно поняла, что могу попытаться – что есть одна вещь, которую я могла бы сделать для Ребекки, для её страны, в меру своих …

— Это для какой же страны, позвольте спросить? – сдвинула брови ведущая.

Веер застыл в воздухе.

— Для… вашей страны…

— А поточнее?

— Для Кёнигсберга… – веер сложился и упал обратно на колени. Мокрые глаза сверлили ведущую в надежде на одобрение. – Для Западной России… Для Янтарной республики…

—  Ага, – равнодушно кивнула ведущая. – И что же вы хотите сделать? В меру ваших сил?

— … Я – я, конечно же, позвонила отцу Ребекки. Заручилась его согласием прежде, чем связаться с вами – выйти с вами на связь, я имею в виду… Он поддержал меня и… Даже не могу представить, как ему тяжело сейчас. Он ведь винит себя в том, что случилось. Совершенно, совершенно напрасно! – Княжна метнула на Гену такой взгляд, словно он только что пытался доказать обратное. – Я от всего сердца благодарю – я очень благодарна ему за поддержку. Но даже с его поддержкой, я понимаю, моя просьба может показаться чудовищной наглостью. Чудовищным, чёрствым, циничным пиаром… И всё же прошу у вас – у всех, кто живёт в – в этой прекрасной стране… Нижайше прошу  дать мне шанс – позволить мне выступить за вашу страну в финале «Евровидения» в это воскресенье…

— Да! – взвизгнул Гена, шлёпая себя по ляжкам.

Княжна и ведущая посмотрели на него.

— В смысле, это – ну, хорошая идея… – Гена завертел головой, словно пытаясь спрятать своё пунцовое лицо. – По-моему…

— Хорошая идея? – глухо переспросила ведущая. – Гена? Вы отдаёте себе отчёт? В том, что говорите?

Гена облизнул губы.

— А что? А что такое?

Ведущая закатила глаза.

— Вам перечислить? Вы самовольно приехали в Калининградскую область. Раз. Вы появились на кёнигсбергском телевидении без согласования с господином Рыбаковым. Два. Вы сделали целый ряд заявлений, которые порочат моральный облик российских граждан и наносят прямой ущерб международному имиджу России. Три. Российский МИД и лично господин Рыбаков прямо сейчас расхлёбывают кашу, которую заварил ваш обкуренный приятель. Четыре. Как минимум трое агентов службы безопасности «Янтарьгаза» караулят вас в радиусе трёхсот метров от этой студии, – она щёлкнула пальцами, и по экранам пронеслись неприметные мужчины на остановке/в кофейне/в неподвижном рено с польскими номерами. – Пять. Но вам этого, судя по всему, мало. Вы сидите и на голубом глазу объявляете, что намерение Княжны плюнуть в душу российскому народу, который за неё голосовал…

— Никакой народ за меня не голосовал! – встряла Княжна, отняв веер от заплаканного лица. – Никто за меня не голосовал! А если даже и голосовал, то никто этого не считал! Вы же прекрасно знаете! Всё было заранее решено! Как обычно! Зачем вы молодому человеку дурите голову?

— Я за вас голосовал… – сказал Гена, чуть не плача.

— Спасибо! – крикнула Княжна. – Спасибо вам большое от операторов мобильной связи! – она снова повернулась к ведущей. – Никому я в душу не плюю! Никому, кроме «Первого канала»!

Несколько секунд ведущая сохраняла суровое лицо. Затем сломалась и прыснула.

— Что вы смеётесь? – возмутилась Княжна. – Что здесь смешного?

Она повернулась к Гене, ища поддержки.

И тут Гена сокрушил все механистические теории сознания. Разнёс детерминизм вдребезги.

— А чего, – прорычал он, отводя взгляд. – Я б тоже смеялся. Если б с клоунами разговаривал…

Глаза ведущей округлились. Нос сморщился от щелчка по профессиональному самолюбию. Она-то думала, что видит Гену на десять реплик вперёд, с погрешностью в один смешок или одни покрасневшие уши. А Гена ни с того ни с сего оказался непредсказуем.

— Итак! – сказала ведущая слишком громко. – Надеюсь, вы слышали! Дорогие друзья! Та самая Княжна Мери, которая собиралась представлять Россию на конкурсе «Евровидение»! Та самая Княжна Мери, которая недавно клялась, что ноги её не будет в Кенигсберге! Российская поп-княжна Мери желает выступить за Кёнигсберг! Это, нужно ли говорить, не лезет ни в какие правила. Никто этого никогда не разрешит. Но правила нас сейчас интересуют меньше всего. Мне сообщают, – она приложила палец к уху. – Мне сообщают, что мы только что получили санкцию Миннарвола… Да! Мы получили согласие Министерства народного волеизъявления и личное согласие госпожи Бухгальтер на активацию… Сегодня, с полудня до двадцати ноль ноль… ТГ будет активен в течение восьми часов! – по нижней части экранов побежала надпись «Твой Голос 12:00-20:00 СЕГОДНЯ СЕГОДНЯ СЕГОДНЯ». – С двенадцати до двадцати! Через ваш интернет-банк, через автоматы ТГ во всех отделениях связи, общественных учреждениях и на улицах всех населённых пунктов! Если вы хотите увидеть Княжну в воскресенье на Янтарной арене, если вы считаете, что она достойна быть дублёром Ребекки…

— Я – ни в коем случае! Так – ни в коем случае! – в отчаянии всплеснула руками Княжна. – Умоляю вас, не представляйте в таком свете…

— … за! Если не хотите, чтобы российская поп-княжна представляла вас на Янтарной арене, – голосуйте против! Начало голосования через шестнадцать минут, сразу после новостей в конце часа! Повторяю: сегодня…

— А чего, уже кончается? – встрепенулся непредсказуемый Гена. – Кончается программа?

Ведущая продолжала повторять.

— Кончается? Эй! – Гена вскочил с дивана и замахал руками перед лицом ведущей. Та отпрянула в неподдельном ужасе. – Эй! Подождите! Не закругляйтесь! Дайте мне… – Гена напрягся, оформляя туманное озарение в слова. – Дайте мне слово молвить.

Его сознание, скинувшее ярмо детерминизма, так и не оправилось от близости Княжны.

— Ну, если только молвить, – ведущая выпрямилась в кресле и резким движением одёрнула свой пиджак.

Гена нашёл глазами ближайшую камеру. Облизнул губы. Сглотнул иссякающую слюну.

— Я что хочу сказать-то… Дорогие россияне! Соотечественники! Которые если вы здесь. В смысле, в Кёнигсберге. Тут такая фишка, что я же не Княжна. Мне же домой ни разу не вернуться будет. Мне у нас светит – меня у нас посадят же по полной программе. Может, это, конечно, и – но я ж ничего никому плохого не сделал! По-хорошему если. Я просто в Кёниг приехал с другом! По штрафу, как вы! Так я чего хочу сказать… Соотечественники! Спасите меня, пожалуйста! Я думаю, если мы все из тени выйдем – если объявим, что мы все здесь, в Кёниге! Все по штрафу! Нас же здесь одних туристов тысяч пятьдесят, как минимум! Столько народу сразу под суд не пустят! Давайте, а? Всех же достало погранцов кормить. Они в Таиланд летают на наши бабки, а мы тут все, как лохи, ходим виноватые…

Так говорил Гена.

И видит небо, как хотелось мне бы описать толпы соплеменников, которые бросились осаждать небоскрёб «Янтарьгаза», восклицая: «И я! И я тоже здесь! И что вы, падлы, со мной сделаете? Руки прочь от Гены!» С какой гордостью за нашего человека воспел бы я костры из трусливых «Приложений к дорожному документу»! Как сладко было бы мне вспоминать гордые лица тех, кто, сжимая паспорта, стоял в решительных очередях за кёнигсбергским штампом!

Именно в таких случаях Серёжка Петров из моего класса предлагал купить финский губомотатель.

И поделом. Никто ничего не восклицал, костров не жёг, и никакой решительности в очередях за штампами не было. Я не говорю уже о гордости. Когда вы последний раз видели подхваченную инициативу снизу? Я имею в виду, если низ состоит из обладателей российского паспорта?

Так что повесим голову и признаем: в историю Гена вошёл не потому, что его мольбу услышали тысячи соотечественников. В историю он попал в связи с тем, что запись его выступления показали г-ну Рыбакову.

ДАЛЬШЕ

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s