Концовка детства

.

Детство кончается задним числом. В некоторых дурацких компаниях, где много и по-взрослому говорится про то, что дважды два четыре, бывают уместны такие высказывания:

— Мне кажется… Мне кажется, моё детство кончилось как-то вдруг. В одночасье, я бы даже сказал. По-моему, это было летом. Да, летом – в августе…

Я иногда вхож в такие компании. Обычно они состоят из гуманитарно образованных неудачников, но бить лицом в грязь неохота даже перед неудачниками. Особенно если ушёл от них не так уж далеко. Поэтому я знаю, когда вдруг кончилось моё детство. Я почти не мучился с выбором. Это случилось летом – в августе.

Тем летом мне было двадцать четыре года, так что детство у меня вышло длинное и насыщенное. Пятнадцатого июля я пришёл в наш центральный офис и сразу стал улыбаться во все стороны и благодушно трепаться с девушками. Девушки смотрели на меня не как обычно – по-матерински снисходительно – а с завистью и тоской, потому что я пришёл забрать отпускные и сказать всем до свидания. Через полтора часа я сидел в бистро напротив, ел мороженое с сиропом, и восемьсот долларов грели мне карман. Я вырос в семье инженера и медсестры в маленьком провинциальном Волхове и рассматривал восемьсот долларов отпускных как крупное достижение в этой жизни. Мне было очень хорошо. Отдыхать в полном смысле этого слова у меня как-то не получалось уже четыре года. Июль и август после третьего курса я пробыл вожатым в детском оздоровительном лагере под Туапсе и понял, что ненавижу больше трёх детей в одном месте. После четвёртого курса я решил подзаработать и увидеть белый свет и поехал с некими приятелями собирать клубнику в Финляндии, где меня, несмотря на Скандинавию и Европейский Союз, два раза хватил солнечный удар, один раз избили и каждый день кидали на неизвестную мне сумму. На следующий год, перед торжественной выдачей мне диплома, я поехал на пару дней к родителям в Волхов. После ужина ко мне пришёл прапорщик Прокопчук в сопровождении трёх милиционеров и на год забрал меня в армию. В армии мне, правда, не было совсем плохо, потому что отец с военкомом учились в одном классе, и я весь год мыл полы и печатал повестки в райвоенкомате. В следующем июле меня выпустили из армии, и я поехал в Питер искать работу. Мне снова повезло: благодаря бывшему однокурснику, чей папа повелевал рекламным отделом в издательском доме «Северная Венеция», работу я нашёл через три дня. Но отдых опять не получился. Я проработал год, включая второе января и восьмое марта, разделил политические взгляды начальника и его безудержную любовь к «Зениту», в общих чертах оправдал доверие, и чудо свершилось.

Шестнадцатого июля я приступил к своему отпуску.

Семнадцатого я и моя девушка, которую звали Варя, с группой друзей поехали в поход на Вуоксу. Два дня мы пили вино и купались в озёрах. На третий день Варя заболела страшной ангиной, и мы вернулись в жареный Санкт-Петербург. Варю положили в больницу и стали колоть и резать – без ощутимых результатов. В первой половине дня я приносил ей фрукты и вкусности, которые ей нельзя было есть, и сидел вместе с ней на дырявом лоснящемся диване – иногда десять минут, иногда два часа. В зависимости от того, насколько больно и плохо ей было. Во второй половине дня я читал модные книжки на скамейках в засранных парках или за столиками летних кафе. Один раз я искупался в заливе и потом трое суток зудел всем телом и неприлично чесался в общественных местах. По вечерам я пил вино с одним из своих двух лучших друзей. Ночью я покупал диск с каким-нибудь фильмом и до утра покачивался перед экраном компьютера. Сосед по коммуналке, двадцатилетний грузчик Дима, попеременно трахал и бил за стеной свою будущую жену. Во дворе пьяные бомжи и местная синева с определенным местом жительства орали песни про кокарду в голове и выкидуху в кармане. Пока я спал, комары методично кусали меня в каждый квадратный сантиметр потеющего под простынёй тела. Утром было липко и душно.

Первого августа вместо фруктов и вкусностей я купил пять белых роз.

— Ты помнишь, какой сегодня день? – спросил я, опускаясь в дыру в диване.

— Конечно, — прошептала Варя.

Была трёхлетняя годовщина наших отношений. Мы познакомились в Финляндии.

— Тебе есть, куда поставить?

— Да. У меня есть такая… Вазочка, — она сглотнула, зажмурилась от боли и стала ещё бледнее, чем была.

— Тебе сегодня совсем?..

Варя непонятно повела головой.

— Там сегодня сестра нормальная. Пойдём в палату. Я лягу. Ты сможешь долго сидеть.

Я встал из дыры.

— А твоя соседка? Она не будет возражать там или что-нибудь такое?

— Ничего такого. Она выписалась вечером вчера. Её дочка забрала.

Мы прошли по коридору мимо скрючившейся над книжкой медсестры. В окно палаты светило удушливое солнце. Варя достала из щербатой больничной тумбочки фиолетовую вазочку и поставила в неё розы.

— Я… Потом воды налью.

Она присела на край кровати и медленно опустилась на бок. Солнце заливало её лицо.

— Ляг на другую сторону, — мне казалось, что меня начинает тошнить от солнца.

Варя послушно легла на другую сторону, под защиту тумбочки. Она неотрывно смотрела на меня. Мне стало жутко от жалости. Я не мог представить, что совсем недавно спал с этой девушкой – такими большими казались её глаза и такими тонкими руки.

— Я вчера помылась.

— Тебе же нельзя.

Варя виновато улыбнулась.

— Я знаю. Я не выдержала. Очень хотелось помыться.

Я присел на край кровати. Варя взяла меня за руку. По розам ползала ленивая маленькая муха.

— Поцелуй меня, пожалуйста.

Я нагнулся и вскользь поцеловал её в губы. Она сжала мою руку и сказала почти умоляюще:

— Давай сделаем это. Сейчас.

Я обвёл взглядом палату. В ней стояли ещё три кровати, но ни одна из них не была застелена. На продавленных пружинах валялись пожелтевшие матрацы. Я вспомнил, что соседка выписалась.

— Ты хочешь? – спросил я, содрогнувшись.

— Очень. Очень-очень. Пока мы одни.

Варя погладила меня по волосам. Потом она приподнялась и поцеловала меня.

— У меня нет презервативов, — отстранился я.

— Ну и что? Сейчас… — она провела ладонью по моей щеке, — неопасно.

Она отодвинулась к стене. Я разулся и лёг рядом. Солнце жгло меня сквозь футболку, пока я неуверенно сжимал Варину грудь под халатом, пахнущим стиральным порошком.

— Ты что тут, ещё и стираешь?

— Нет… Я… Это у меня про запас лежал. В тумбочке.

— Праздничный, значит.

— Ну типа да.

Она вжалась в меня всем телом. Я почувствовал, как сильно она похудела. А я думал, ей уже некуда худеть.

— Ты не представляешь, как я хочу, — Варя стала сдирать с меня футболку. Её дыхание гремело в моём левом ухе.

— Не представляю, — честно сказал я.

Мы медленно и липко разделись, скрипя на всё отделение. Несмотря на энтузиазм, Варя была необычно сухая. Когда я кое-как влез в неё и начал двигаться, она несколько секунд морщилась от дискомфорта. Потом всё утёрлось и настроилось, но от набегающего волнами зноя я быстро начал задыхаться. Сдавленный больничный запах снова стал распирать ноздри.

После того, как она кончила, я ещё подергался, выбрался из неё и торопливо оделся.

— А ты? – она ещё немного дрожала.

— А я – бог со мной. В другой раз.

Я больше не мог представить себе другой раз. Я нагнулся над тумбочкой и посмотрел в окно. В облезлом больничном дворе прогуливались сутулые люди.

— Представляешь, там желтушные запросто ходят, — Варя встала и привела себя в порядок.

На следующий день я поехал в Волхов. В электричке я столкнулся с Олей Шумиловой. Она ехала к родителям готовить свою свадьбу. Стоял вторник, а свадьба была назначена на воскресенье. Жених по имени Сергей должен был подъехать в субботу вечером во главе батальона друзей и родственников со своей стороны.

Когда мне было пятнадцать лет, я влюбился в Олю Шумилову с третьего взгляда, и она целых полтора месяца отвечала мне взаимностью, то есть мы делали круги по Волхову и целовались у неё в подъезде. Сейчас Оля несколько потускнела, но в пятнадцать лет она, на мой взгляд, была бешено красивая, и я так одурел от своего счастья, что через полтора месяца она сказала, что я, безусловно, очень хороший и, вероятно, самый лучший, но влюбляются не в лучших. Влюбляются, сообщила мне Оля, так, чтобы голова кругом и больше ничего на свете. Именно такая любовь постигла меня, как только наши отношения прекратились, и ещё года четыре мне периодически казалось, что больше ничего на свете, и я неумолимо надеялся, что может, чёрт возьми, мы снова. Но вместо снова мы сделались большими друзьями, и ей было со мной «очень интересно». Так чистый (до секса у нас за те полтора месяца дело не дошло) образ Оли Шумиловой стал озарять волшебным светом и щемить моё сердце на всю оставшуюся жизнь.

Однако в электричке я столкнулся не с образом, а с реальной двадцатичетырёхлетней Олей, которой очень недолго осталось быть Шумиловой. Мы старательно обрадовались встрече и принялись обмениваться информацией.

— Как твоя девушка? – спросила Оля.

— В больнице, — сказал я.

На образцово-показательном волховском вокзале мы выпили по чашке кофе и отправились по родительским домам. Оля взяла с меня обещание помочь ей готовиться к свадьбе.

Я стал помогать на следующий вечер. Из необозримой массы закупленного на свадьбу алкоголя мы взяли две бутылки креплёного вина и отправились на реку. На реке Волхов есть живописные места, окружённые захламленными кустами. Мы сели в одном из таких мест и какое-то время слушали отдалённые крики купающихся детей и пьянствующей молодёжи. Потом мы выпили и закусили сыром.

— Ну что, невеста, больше мы с тобой так не посидим.

— Почему ты так думаешь?

— А ты думаешь как-то иначе?

Мы ещё выпили. В небе появились первые августовские звёзды.

— А ты когда женишься?

— Откуда ж я знаю. Нескоро, наверно.

— А как же твоя девушка?

— А что моя девушка?

— Она будет ждать, пока ты созреешь?

— Не будет.

— И вообще, когда ты меня с ней наконец познакомишь?

— Уже никогда.

Мы съели ещё сыра. Потом ещё выпили.

— Детей рожать будешь?

Оля пожала плечами.

— Хотелось бы, — сказала она и заметила, что сидит на земле. Я постелил свою рубашку на траву, и она села на рубашку. Вечер был очень тёплый. Мне было нормально в футболке.

— Мальчика и девочку?

— Да уж точно не двух девочек.

Они с сестрой искренне ненавидели друг друга.

Мы ещё выпили и доели сыр. Со стороны Старой Ладоги пронеслись несколько машин. Из одной гремела Бритни Спирс.

— Ты будешь в белом платье?

— А в каком же ещё?

— Не знаю.

Мы обсудили недостатки операционной системы Windows Millennium Edition. Потом мы обсудили Олину школьную подругу, у которой всё в жизни было плохо. После подруги мы обсудили дороговизну снятия жилья через агентство. После этого мы ещё выпили.

— Давай прогуляемся, — Оля вскарабкалась на ноги и нетвёрдо протянула мне рубашку.

Мы перешли через мост и остановились на другой стороне. Я посмотрел в небо. Небо приятно кружилось. Мне хотелось разразиться книжным монологом, о том, как я её любил и как она сделала меня лучше, но хотелось не очень сильно. Я ещё слишком мало выпил.

— Мы с тобой ещё ни разу вместе не напивались, — сказал я мечтательно.

— Ну да, не напивались! В общаге напивались. У Енота. Ты приезжал когда.

— Да, но мы были не одни.

На этом месте я должен был попытаться её пошло обнять, но я ещё слишком мало выпил.

— Андрей?

— Ась?

— Андрей, а я красивая?

— Красивая, — я расплылся в пьяной нежности. — Очень красивая. Особенно была. Особенно когда я был в тебя влюблён.

Сказав это, я нарушил табу. По телепатическому согласию, мы никогда не заводили речь о наших межличностных отношениях, которые произошли в пятнадцать лет.

Мы пошли обратно и остановились у первых домов города.

— Ты хочешь выходить замуж?

Оля решительно кивнула.

— Хочу.

— Хочешь выходить замуж в это воскресенье?

— Я… Я выхожу замуж в это воскресенье.

Она потерянно посмотрела на меня. Потом в сторону. Потом добавила:

— Ни фига себе.

Не касаясь её руками, я нагнулся к её лицу и поцеловал её. Оля отдёрнулась и отшатнулась, не глядя на меня. Я пошатнулся вслед за ней и снова поцеловал, всё так же держа руки прижатыми к телу. Она не ответила, но и не отдёрнулась, и я схватил её за локти. От меня пахнет винищем, подумал я. Потом вспомнил, что она тоже пила. Я пытался следить за собой и целовать по возможности нежно. Оказалось, что у неё особенные губы – нижняя мягче, верхняя твёрдая и равнодушная, и также было девять лет назад. Я вспомнил это почти до слёз. Мы стояли посреди асфальтовой дорожки, на краю города прошлого, где в моей жизни теперь произойдёт только смерть родителей. Я надрывался, чтобы не раздавить её в своих пьяных объятиях. Я взял её за ладонь и повёл за собой.

— Прекрати, Андрей.

Она вырвалась, я снова поймал её ладонь и снова повёл за собой.

— Перестань, Андрей, пожалуйста. Я тебя не люблю. Я тебя не люблю.

— А кто тут кого любит? Любить вообще не модно. Не прикольно, так сказать.

Мы неразборчиво поднялись по ступенькам моего подъезда. Я перестал соображать, что я делаю: дома, вне всякого сомнения, были родители. Я открыл дверь и включил свет в прихожей.

Квартира молчала. На кухне тикали ходики и урчал холодильник.

Родители ушли на серебряную свадьбу к Рябцевым.

— Я тебя буду ненавидеть, — сказала Оля.

— Какой кошмар, — сказал я. – Какой кошмар.

Целуясь, мы переместились в мою комнату. Мой безграничный экстаз постепенно трезвел и выдыхался, и я начал торопиться. Я гладил её тело и безостановочно думал о том, что это первый и последний раз, и что неплохо бы растянуть и раздуть эти минуты – неуклюжие и нетрезвые. Подретушировать это случайное копошение на диване в комнате прошлого, где в моей жизни уже ничего не произойдёт. Осознать и прочувствовать. Я так много думал об этом, что делал всё почти машинально.

Я кончил в неё.

Она не кончила.

Она оделась и пошла к входной двери, но не смогла справиться с замком, который уже лет семь нуждался в ремонте. Я подошёл и открыл замок. Оля молча влепила мне пощёчину и ушла.

Её рука была тонкой и беспомощной. Щека совсем не жглась.

На следующее утро меня мучили жажда и желание утопиться. Я собрал сумку и поехал к Вадику, который отдыхал у бабушек и дедушек в посёлке городского типа. Я обещал ему сделать это с тех пор, как мы познакомились, а познакомились мы на моём первом курсе.

Я вышел из электрички на Московском вокзале. До Боткинской больницы, где в затопленной солнцем палате пыталась выздороветь Варя, от вокзала можно дойти пешком. Я походил вокруг оглушительной площади Восстания, свернул в одноимённую улицу, съел блин в блинной и не смог преодолеть себя. Я не пошёл в больницу.

До конца отпуска оставалось пять дней.

На Финляндском вокзале я купил билет до посёлка городского типа и сел в вагон, наполненный потеющими пожилыми людьми, между которыми местами ёрзало и пило холодное пиво молодое поколение. Поезд тронулся. Мимо поплыли косноязычные продавцы товаров за-де-сяточку. Минут через двадцать я внезапно узнал одного из них. Курсе на третьем его исключили из универа за всё сразу: нулевую посещаемость, минусовую успеваемость, наркотики и за то, что разбил стенд с флагом университета и стал размахивать этим флагом напротив кабинета ректора. Теперь он предлагал уважаемым пассажирам одноразовые фотоаппараты. На лбу его волосы слиплись от пота в жидкий хвостик.

— Игорь, — позвал я, когда он проходил мимо.

Он молниеносно развернулся в мою сторону, автоматически сунул мне под нос ворох фотоаппаратов и раскрыл рот. Из открытого рта неприятно запахло.

— Как дела? – спросил я.

Он внимательно посмотрел на меня прищуренными красноватыми глазами, и мне сделалось жутко.

— Сука, — сказал он устало и равнодушно.

— Что? – поначалу даже не понял я. Он учился в параллельной группе, и мы довольно условно знали друг друга.

— Сука ты.

Он поставил на пол сумку, аккуратно положил сверху одноразовые фотоаппараты и, конечно, испортил бы моё загорелое лицо, если бы первобытный рефлекс не заставил меня увернуться. Я опрокинулся на сидевшую ближе к окну женщину, которая тут же заорала, и от всего сердца лягнул его в пах.

Вадик встретил меня на платформе, небрито возвышаясь в компании летних девочек и мальчиков, которые на вид не превышали восемнадцати лет. Как выяснилось, они не превышали семнадцати. Все поголовно были из Санкт-Петербурга. Девочки сразу же предложили идти за пивом. По дороге я рассказал про схватку с люмпенизированным Игорем, и одна из девочек вдруг стала сбивчиво анализировать глубинные психологические мотивы его поведения. Её звали Эля, и ей было семнадцать лет. Я продолжительно посмотрел на неё, но она не посмотрела на меня.

Из магазина Эля и ровесники отправились в некое культовое место, называемое Стадион, а Вадик повёл меня по посёлку. Из его комментариев сочились картинки детства, в котором посёлки были большими, а Советский Союз – нерушимым. Мне не было интересно, потому что я слышал всё это от самого себя, когда привозил Вадика в Волхов.

Стадион представлял собой футбольное поле, окружённое рядами скамеек. Среди скамеек необыкновенно росли деревья и кусты. Все присутствовавшие, конечно, уже или быстро напились. Двое юношей сказали, что в городе они являются группой «Первый Плацдарм», и стали самоотверженно петь под две гитары про смерть и войну. Потом кто-то сказал, что Вадик пошёл купаться и не вернулся, и все пошли спасать его жизнь, и я как-то случайно нашёл себя рядом с Элей, и мы пошли в сторону, противоположную озеру.

Семнадцать лет мучили Элю по полной программе, за приятным исключением угрей. Она переживала из-за недостаточной изящности мироздания и без конца говорила про психологию. Насколько я сумел сложить из её прерывистой речи, у Эли была лучшая подруга, помешавшаяся от жгучей смеси комплекса неполноценности и мании величия. Эта подруга говорила Эле о том, что им суждена особая миссия и всегда ложилась спать в чёрных гольфах и чёрном парике. Она поднималась над серой массой обычных людей и принимала сигналы из тонких миров, которые говорили ей в определённый час топить плюшевых мишек в Фонтанке. К счастью, они не говорили бросаться под поезд метро или вскрывать себе вены под тяжёлую поп-музыку. Одно время Эля находилась под сильным влиянием такого образа жизни и чуть было сама не поднялась над серой массой, но тут у подруги окончательно съехали все перекрытия. Её отправили в больницу, накачали медикаментами и стали держать в таком состоянии. Подруга перестала слышать голоса из тонких миров, а Эля сразу же увлеклась психологией. Но мир, в её глазах, всё равно был слишком громоздким, и всё в нём происходило нелепо и нетонко. Поэтому наш первый поцелуй произошёл только, когда мы совершенно непреднамеренно обо что-то споткнулись и попадали друг на друга. Через несколько минут этого поцелуя Эля стряхнула меня в траву, сказала «всё хватит» и стала ждать моих дальнейших действий.

— Ну, хватит так хватит, — сказал я.

Эля женственно и юно покачивалась под действием пива и молдавского вина.

— Я не буду с тобой трахаться, — заявила она. – Позаморачивались и хватит.

— Ну, ясно, — я с пониманием подёргал головой в августовской темноте. Мне тоже было трудно думать о нетонкой физической близости с этим маленьким, красивым, нервным и страдающим от абсурда человеком. В тот момент вообще было трудно думать.

В мою голову пришла одинокая мысль.

— Слушай, у тебя было так, чтобы ты месяц или два … как это говорится … гуляла с парнем … твоего возраста … а потом … ну, как бы бросила его или что-нибудь такое?

Эля пренебрежительно фыркнула.

— Ну да, — сказала она.

Мир, разумеется, был не только нетонок, но и неоригинален. Правда, меня это совсем не мучило. И больше никогда не будет мучить.

Я хмыкнул и предложил всё-таки пойти на поиски Вадика.

Вадик сидел на перевёрнутой лодке на берегу озера и стучал зубами, насквозь мокрый и протрезвевший. Он даже не начинал тонуть. Он просто хотел споткнуться с другой девушкой, но выбрал не очень подходящее место.

***

Да, говорю я на этом месте господам гуманитарно образованным неудачникам, разевающим рты от моей бескомпромиссной откровенности. Если бы Вадик в ту ночь утонул, концовка вышла бы поярче. А так я пожил ещё два дня в посёлке городского типа, ещё раз съездил в Волхов, сходил на свадьбу Оли Шумиловой и вернулся в город. Впрочем, на свадьбе я ещё подрался с мужем подруги невесты, который почему-то решил, что я смотрю на его жену и хочу её. В то время, как я смотрел только на невесту и хотел только её.

Мы встретились с Варей у метро в центре. Я купил у одной из осадивших станцию бабушек все её цветы и подарил Варе. Варя облегчённо улыбалась.

— Синяки тебя не красят.

— Начальник мне уже сообщил.

Я пытался что-то сказать или даже объяснить. Потом махнул рукой.

— Забей, — сказала Варя. – Не дети уже.

— Ну да, типа того, — сказал я.

Мы разъехались по домам и через неделю в общих чертах забыли друг друга.

.

.

.

2002

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s