День Конституции

Продолжение рассказа ВСЁ НОРМАЛЬНО, т. е. вторая часть романтической юношеской трилогии о похождениях Тёмы (молодого человека российского образца) в Берлине, СПб и Финляндии первой половины нулевых.

.

ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА

Многозначность и недосказанность бывают очень хороши, но не в жизни. В жизни за них надо бить по рукам и приговаривать к пожизненной сдаче философии. «Позвоните через две недели» не должно заменять «нашим сотрудникам не нужны курсы вашего фэнг-шуя». «Ты знаешь, что-то изменилось» не должно произноситься вместо «я больше не буду с тобой спать».

Только кулинарное искусство и умственные способности не нуждаются в потолке и предохранителях. Вежливости и добросердечию жизненно необходимо и то, и другое.

Иначе хуже бывает дольше.

У Тёмы, как у нормального человека, был обширный ассортимент недостатков. Некоторые из них раздражали других людей. Некоторые раздражали самого Тёму. И с теми, и с другими было трудно бороться, но с первыми всё-таки легче, потому что в них тыкали носом. Из-за них устраивали скандалы.

Слабохарактерная склонность к недосказанности относилась ко второй группе. Поэтому её никак не удавалось искоренить. Другие люди думали, что Тёма говорит всё и прямо – даже слишком всё и слишком прямо. Сам Тёма знал, что наоборот.

В связи с этим, произнося монолог, обращённый к Марине, Тёма следил за собой. Он старался как можно меньше отшучиваться и впадать в лирические отступления и как можно правдоподобней излагать то, что, по его мнению, он думал.

– В общем, – подытожил Тёма. – у Апдайка есть такой роман, называется «Давай поженимся». Я его не читал, правда. Но давай поженимся.

И он вопросительно уставился в серёжку, дрожавшую на ухе Марины.

Серёжка перестала дрожать. Потом задрожала снова. Марина поставила утюг на подставку, кинокартинно оперлась о гладильную доску и посмотрела на Тёму.

– Ты серьёзно, что ли?

– Абсолютно серьёзно.

Марина прыснула.

– Подождал бы хоть, пока я рубашки доглажу.

– В смысле? – честно не понял Тёма.

– А то ведь теперь самому придётся гладить, – Марина кивнула в стиле «вот так вот» и поджала губы, изображая горькую ухмылку.

– Чего я не так сказал?

– Дело не в том, КАК ты это сказал. Главное, ЗАЧЕМ ты это сказал. Не понимаешь?

– Нет, конечно. Что значит «зачем я это сказал»?

– Ещё б ты понимал, – сказала Марина раньше, чем Тёма закончил фразу.

Она оторвала руки от доски, осторожно переступила через болтающийся провод утюга и пошла в прихожую, чтобы причесаться, подвести глаза, слегка подкрасить губы и одеться. Тёма сначала хотел начать демонстративно доглаживать рубашки, но так и не решил, что этим можно продемонстрировать. Он встал с журнального столика и пошёл вслед за Мариной.

– Ты куда? – беспомощно спросил он.

Марина держала во рту невидимку и ответила не сразу.

– Домой, – сказала она наконец. – Принеси, пожалуйста, мой телефон и записную книжку с кухни.

Тёма принёс ей телефон и записную книжку. Марина убрала их в сумочку и стала надевать ботинки. Тёма снял с вешалки её пальто и, когда она обулась, подал ей.

– Спасибо, – сказала Марина, поправляя воротник. – Так, ничего я не забыла?

Тёма автоматически посмотрел по сторонам, но увидел только свои вещи и мебель хозяина.

– Вроде ничего. Я… позвоню, если…

– Ну вот и славно.

Марина открыла дверь и пошла к лифту. Тёма торопливо сунул ноги в тапки и последовал за ней. Маленький лифт не работал; грузовой позакрывал-открывал двери где-то внизу и поднялся через минуту. Марина, стоявшая боком к Тёме, повернулась и открыла рот, чтобы сказать «ну счастливо».

– Я всегда думал, эээ, это мы должны убегать. Когда об этом речь заходит, – опередил её Тёма. – Неужели ты настолько не хочешь выходить за меня замуж?

– Дурак, – сказала Марина.

– Да почему же?!? – Тёма подставил руку под дверь лифта, которая начала задвигаться.

– Потому что дурак, почему. Я хочу. За тебя замуж.

– … Я ничего не понимаю.

– Дай пройти. Счастливо.

Марина вошла в лифт, нажала на кнопку и уехала вниз.

Тёма, не придумав никакой альтернативы, пошёл доглаживать рубашки и понимать Маринино поведение. Второе было проще, интересней и скрасило первое. Через сорок пять минут Тёма привёл в относительно глаженый вид остававшиеся рубашки. Параллельно он умозаключил: на месте Марины и с твёрдостью её характера он поступил бы так же. Во всяком случае, приблизительно.

Было начало первого, двенадцатое декабря и выходной. Тёма, в отличие от подавляющего большинства жителей Российской Федерации, знал, что выходной двенадцатого декабря происходил из-за Дня Конституции. За десять лет до ухода Марины, в этот самый день, поздно вечером, по телевизору подводили итоги выборов в первую Госдуму и референдума по проекту Конституции. Не то чтобы Тёме было тогда интересно, напротив. Ему было пятнадцать лет. Его родители и старший брат аполитично уехали в Боровичи проведать бабушку, и он, не вполне веря в происходящее, дрожащими руками раздевал в Большой комнате девочку по имени Настя. Тёма уже почти позабыл, каким фантастическим образом ему удалось привести Настю к себе в квартиру; он помнил только, что единственным источником света в комнате был телевизор, что они пили «Кадарку» из ларька и что в момент, когда он первый раз в жизни натягивал презерватив, по телевизору показывали довольную лысину Егора Гайдара. С тех пор Тёма очень тепло относился ко Дню Конституции.

Но выходной в жизни Российской Федерации не всегда означал выходной в жизни Тёмы. Деловые люди, которых Тёма учил немецкому, в рабочие дни были замордованы бизнесом и охотнее обучались как раз в дни нерабочие. Поэтому в час дня Тёма сменил старую футболку на одну из выглаженных рубашек и вышел к лифту встречать Борю, великого человека.

Тёма обожал Борю. Боря работал брэнд-менеджером на пивоваренном заводе. Он защитил кандидатскую в Университете холодильной промышленности, проучился год в Мюнхенской Академии Пивоварения и перевёл с немецкого на русский треть неподъёмного тома под названием «Краткое введение в технологию пива и солода». Раз в неделю он приходил к Тёме, чтобы не терять разговорных навыков. Дома, поднимая телефонную трубку, Боря всегда говорил «Борис Нырков слушает». Договариваясь с Тёмой о стоимости занятий, он неделю торговался из-за десяти рублей.

Вместе с тем, если дело не касалось бизнеса, Борина непосредственность поражала воображение и подкупала напрочь.

– Неимоверно рад видеть тебя, Артём, – по-немецки сказал Боря, выходя из лифта с фирменной улыбкой на лице.

– Взаимно, Боря.

Боря прошёл в прихожую и стал разматывать двухметровый шарф, который ему связала мама, жившая в другом городе.

– Какие новости есть в твоей жизни? – как всегда, спросил он.

– Потрясающие, – как всегда, ответил Тёма. – Чай?

– Нет, спасибо.

«Нет, спасибо» в ответ на «Чай?» Боря говорил тоже всегда.

Они прошли в комнату и уселись за стол. Боря достал учебник из пакета с логотипом своего завода и полтора астрономических часа говорил по-немецки, много жестикулируя и иногда подпрыгивая на стуле. Его всегда распирали эмоции и неповторимое чувство юмора. С интервалом в пять минут Тёма останавливал Борю и заставлял его исправить накопившиеся ошибки. Всё остальное время Тёма хохотал и с удовлетворением думал, что получает за это деньги.

По окончании занятия, не переходя на русский, Боря засунул ни разу не раскрытый учебник обратно в пакет и согласился на чашку чая. Они перешли на кухню. Тёма включил чайник и достал чашки и печенье.

– Вчера я имел долгий разговор с моей девушкой, – Боря печально поправил очки и тщетно провёл рукой по взъерошенным волосам. – Мы приняли решение расстаться.

– Почему?

– Я понял, что у неё нет намерения иметь четырёх детей.

Тёма давно знал о Бориной мечте иметь четырёх детей, но не мог представить, что Боря использует эту мечту в качестве критерия отбора. Тёма ощутил лёгкое беспокойство за Борину судьбу. Для пущей искренности он перешёл на русский.

– Боря, я думаю, это гиблый критерий. Я не знаю ни одной девушки тире женщины, которая хочет иметь четырёх детей. Ты ищешь не в той стране. С таким критерием тебе надо в Таджикистан.

– Но это же неправильно! – Боря нервно засмеялся и воздел руки к потолку в жесте возмущённого отчаяния. – Россия находится в демографической яме! Артём! Неужели они не понимают, что дети – наше будущее?

Тёма посмотрел на Борю с очередным восхищением.

– Невероятно, Боря. Ты болеешь за будущее России. Я всегда думал, ты собираешься жениться и эмигрировать в Германию.

– Да! Да, Артём! Европа – это!.. это!.. это!.. Ты просыпаешься утром в Мюнхене и думаешь, а не поехать ли мне в Венецию! Идёшь на вокзал, садишься в поезд и едешь в Венецию! Потом в Турин! Потом в Рим! Потом в Милан! В Милане я пошёл купаться и у меня украли сумку с бумажником! Я тебе рассказывал. Но должен же кто-то воровать, Артём! В другой выходной ты просыпаешься и думаешь, а не съездить ли мне в Париж! В Барселону! В Лиссабон! В Амстердам! В Амстердаме грязно! и воняет марихуаной! но должно же где-то быть грязно! Должны же где-нибудь курить марихуану! Да, Артём! Европа – это!.. Комфорт! Свобода передвижения! Культурное разнообразие! Два евро за бутылку хорошего вина! – Боря жадно отхлебнул поданный Тёмой чай. – Но… Но… Европа должна прирасти Россией, Артём! Иначе Китай прирастёт и Россией и Европой! Мы должны поднимать экономику и плодиться! И размножаться, Артём! Как поживает твоя девушка?

– Какая девушка? – опешил Тёма.

– Которой ты меня представлял. Марина. Марина ведь, да?

Тёма с ужасом поймал себя на мысли, что никогда не рассматривал Марину как свою девушку. В разговорах с друзьями он обозначал её «Марина». Представляя её Боре, он сказал «Марина, это Боря, мой лучший ученик, великий человек – Боря, это Марина». Внезапно Тёма по-настоящему понял. Причём теперь он понял не только, почему Марина ушла, но и почему ему должно быть стыдно. По традиции, он сказал не всё и не то.

– Мы тоже приняли решение расстаться, – объявил Тёма с должной интонацией.

– Но ведь это необходимо отметить! – взорвался Боря. – Это необходимо отметить! Мы с тобой начинаем личную жизнь с новой страницы! С чистой страницы!

– Боря, это великолепная идея, – сказал Тёма, прожевав печенинку. – Не знаю насчёт чистой страницы. Но это обязательно нужно отметить. Сегодня моей личной жизни, кстати, исполняется десять лет. Как и нашей Конституции. Пора подводить первые итоги. Наверное.

– Артём! Поздравляю! Да! Да! – подпрыгнул Боря, хлопая глазами и протирая носовым платком очки.

– Я позвоню всем и закажу столик в Jazz Inn. Это рядом. Там как раз. Дорого и манерно.

– Дорого? – насторожился Боря.

– Но можно просто пить пиво, – поспешно уточнил Тёма.

Им отвели столик почти у самой двери. От двери дуло, но Тёма подумал об этом только один раз. В Jazz Inn было по-хорошему хорошо. Зал вмещал маленькую угловую сцену, навороченный бар и не больше восьми столиков. На стенах висели фрагменты саксофонов, антикварный хлам и портреты чёрно-белых музыкантов. Музыканты были такими великими, а средний посетитель Jazz Inn – настолько в курсе, что под портретами не было имён. Тёма распознал в одном из портретов Луиса Армстронга. Толик также утверждал, что женщина на портрете слева от входа – Нина Симон. Никто не знал Нину Симон, и это утверждение оставили на его совести. Кроме Толика и Бори, к десятилетию Конституции удалось привлечь Лёву и Томаса. Томаса на самом деле звали Сашей, но никогда не забывал об этом только он сам.

– Да здравствует буржуазный образ жизни! – провозгласил Лёва, разгребая салфетки и столовые приборы.

Особенно активно буржуазный образ жизни происходил за другими столиками. Вступающие в средний возраст молодые люди со вторыми подбородками и несколько пресыщенными взглядами заказывали для себя и своих длинноволосых девушек блюда и напитки с четырёхзначными ценами. Три недёшево одетые подруги в районе сорока держали в поставленных на локоть руках длинные сигареты и объясняли официантке, как на самом деле нужно подавать ананасы в кляре. Официантка была сконфужена. Двое бородатых толстяков курили сигары и разговаривали о безусловном упадке Венецианского кинофестиваля. Они обладали левитановской дикцией.

– Эх, Че Гевары на них нет, – сказал Толик и остался доволен своим замечанием. – Что будем пить, господа?

– Что будем пить, типа господа, – поправил его Лёва.

– По щадящему варианту, – сказал Томас. – Я видел там что-то за пятьсот сорок девять. Дешевле ничего нет.

– Ну вот, бутылки три давайте возьмём, – сказал Тёма, отыскав в карте вин упомянутую сумму.

– Мне, пожалуйста, просто пиво, – сепаратно сказал Боря официантке по имени «Вика Чка».

Томас назвал Борю пятой колонной и заказал три бутылки за пятьсот сорок девять. Жидкость, заключавшаяся в бутылках, была красной, полусухой, французской и паршивой. Около семи минут Вика Чка разливала её по бокалам. За это время хозяин заведения успел постоять на сцене и, два раза употребив слово «волнительный», произнести речь о том, что завсегдатаи Jazz Inn суть одна большая дружная семья и что Jazz Inn, вообще-то, благоговейно хранит традиции, но при этом не чужд смелого эксперимента, а потому сегодня вечером мы приветствуем замечательных гостей из замечательного города Гамбурга под названием The Honecker Quartet, ваши аплодисменты, друзья!

– И тут Хонекер, – умеренно удивился Тёма. – «ГДР продолжает жить на семидесяти девяти квадратных метрах». В клубе Jazz Inn. Или здесь меньше метров?

– К традициям они очень благоговейно, это правда, – заметил Лёва. – Мы с Тёмой пришли сюда однажды. Летней ночью. Вон тот дядечка посмотрел на наши джинсы и ботинки, вот таким взглядом. Сказал, типа того, в спортивной одежде вход в клуб не разрешается. Спасибо, Вика, вы великолепны. За… За что пьём?

– За Конституцию, – Тёма приподнял бокал.

– За нашу потрясающую Конституцию! – воскликнул Толик.

– Ну, типа за неё, родимую, – сказал Лёва.

– Чтоб её соблюли наконец, – сказал Томас.

Хонекер-квартет произнёс несколько приветственных английских слов и ударился в смелый эксперимент. Смелость эксперимента оказалась вполне буржуазной и полностью переносимой. Пока Толик многословно рассуждал на эту тему, Боря выпил сепаратное пиво и под шумок попросил Вику Чка принести ему бокал и налить в него вина.

– Друзья! – прервал он Толика. – Конституция – это ещё не всё! Артём и я совсем недавно приняли важное решение! Каждый из нас решил расстаться со своей девушкой…

– У тебя чего, была девушка? – Лёва посмотрел на Тёму с изумлением.

– Ну, Марина, – виновато пояснил Тёма. – Боря её видел просто.

– … и начать жизнь с листа! Я хотел бы спросить собравшихся! Кто ещё находится в подобной ситуации?

– Да все находятся, – отозвался Лёва. – Только я не принимал никакого решения.

– Я тоже не принимал никакого решения, – поддержал его Тёма. – Это Боря упорядочивает наше существование.

– Я тоже там нахожусь, – сказал Томас, принимаясь за бифштекс, который Вика Чка сначала поставила на его снятые очки. – В вышеупомянутой ситуации. Уже, блин, год.

Толик промолчал.

– Он не с нами, – Лёва обличительно ткнул пальцем в его сторону. – У него есть девушка.

– Замечательная девушка! – заметил Толик.

– Волнительная, должно быть, – сказал Томас сквозь бифштекс.

– Это уж как водится, – сказал Лёва.

– Друзья! Друзья! – голос воодушевлённого Бори поднялся над Хонекер-квартетом, так что люди за соседними столиками обернулись, а Тёме пришлось сказать «тише, Боря, тише». – За плечами у нас уже по десять и более лет личной жизни!..

– И более, Боря, и более, – сказал Лёва. – Я первый раз в средней группе детского сада влюбился.

– Боря практику имеет в виду, – сказал Томас, сдержанно икнув.

– Тогда менее, Боря, менее, – сказал Лёва так, чтобы Боря его не услышал.

Боря, впрочем, не расслышал и первое замечание.

– … Полагаю, все мы уже имеем некоторый ценный опыт! Полагаю, настало время… Настало время открыть новую страницу в личной жизни и применить этот опыт! Применить этот опыт!..

Тёма представил, как наученный опытом Боря выпытывает у девушек, хотят ли они иметь одного ребёнка. Затем постепенно доводит число до четырёх. Отводя таким образом время для психологической адаптации.

– … и я предлагаю выпить за то, чтобы этот опыт помог каждому из нас найти самую замечательную спутницу жизни! Из всех возможных! – Боря вознёс бокал над головами.

Несколько мгновений все задумчиво слушали Хонекер-квартет. Потом Тёма вытянул руку вверх, сказал «а также за девочку Настю» и первый чокнулся с Борей. За ним последовали остальные. Но атмосфера задумчивости не развеялась.

– Дело, я так думаю, не только в опыте, – сказал Толик, морщась от изысканного вкуса.

– Согласен, – сказал Лёва.

Тёма с интересом осмотрел только что подошедшую пару, которая заняла последний пустовавший столик, прямо напротив. Но не смог понять, чем вызван его интерес.

– Опыт, конечно, накапливается… – сказал он, возвращая взгляд на бутылку в центре столика. – Но только это, в основном, другой опыт какой-то. Вот я тут думал… Чему же я научился за десять лет.

– Оооо! – протянул Толик.

– Массе вещей, не сомневаюсь, – Томас протянул Вике Чка опустошённую тарелку.

– Научи нас, рэбэ Тёма, – сказал Лёва.

– Преподаватель иностранных языков и личной жизни, – остроумно пошутил Толик.

Тёма сделал Вике Чка комплимент по поводу необыкновенной улыбки. Когда она действительно улыбнулась, он вежливо отобрал у неё бутылку и стал разливать сам.

– Меня, как я теперь зачем-то понимаю… Вот меня постоянно влюбляло в девушек, которые были для меня явно слишком хороши. И понимали это, конечно, – сказал он. – Поэтому больше всего опыта я накопил не в завоевании… самых замечательных спутниц жизни. Больше всего опыта у меня в борьбе с последствиями. В уничтожении… В изничтожении так называемой любви.

– Даёшь лекцию! – Толик символически похлопал в ладоши.

– Ты допросишься, – предупредил его Лёва.

– Он допросится, – сказал Тёма. – Ибо наболело. Вот вы все, типа господа, вы знаете, что изничтожать в себе так-наз-любовь можно разными способами. Достойными и не очень. С гордостью заявляю, что много чего перепробовал. Наверное, почти всё, что доступно… человеку со скромным достатком. Кроме самоубийства и наркотиков. И баскетбольных тренировок, конечно. Этого я не пробовал. Это не для меня как-то.

– А что, баскетбольные тренировки помогают? – заинтересовался Томас.

– Ну да, люди говорят… Не помню, кто их мне советовал. Кажется, одна из тех самых девушек. Слишком хороших… Она в баскетбол играла… Безотказнее всего, конечно, действует банальное время. Но ждать, пока оно подействует, способны только люди, с которыми я не знаком. Ну, и Томас, может быть. Поэтому приходится обращаться к подручным материалам. Использовать кустарные методы… Самые неэффективные выводители любви – это сила воли и здравый смысл. Вне всякого сомнения. Это очень хилые люб-ве-вы-во-дители. Им поддаются только самые тщедушные влюблённости. То есть те, которые так и не начались. Ну, грубо говоря… Она была из Таганрога, необычайно хороша, ты полюбил её немного, она уехала домой. Познакомились в гостях. Показал ей город… Угостил ненастоящим шабли в арт-кафе. Потанцевал. Услышал, что ты приятный молодой человек… Назавтра проводил на поезд вместе с её друзьями. Потом пришёл домой и сказал себе, тьфу ты, фигня какая, что у нас сегодня по телеку. Разум всесилен, типа господа.

– Выпьем за всесилие разума! – воскликнул Боря.

Выпили за всесилие разума.

– Всесилие разума, – продолжал Тёма, – даёт немедленный сбой, если ты узнаёшь, что ты приятный молодой человек, а она никуда не уезжает. Например, потому что в том же бизнес-центре работает. Этажом выше. И хочет карьерно расти именно в этой компании и ни в какой другой. Короче говоря, изо дня в день она выше этажом. Ещё можно её встретить в кафетерии. Ещё можно видеть, как она через стоянку к своей девятке семенит, к будущему БМВ… Видеть и вспоминать, что ты приятный молодой человек. То есть, в её глазах, не обладаешь противоположным полом. Сила воли здесь бессильна абсолютно. Остаётся работать, как никогда. А в субботу, конечно же, напиться с Лёвой и висеть у Лёвы на ушах. Пока не станет противно и абсурдно.

Лёва усмехнулся и закивал.

– … Работа, напиться, противно, абсурдно – это всё помогает. В этой ситуации вообще помогает много чего. Можно пересмотреть дребедень какую-нибудь гениальную романтическую. «Того самого Мюнхгаузена». «Амели». Потом перечитать у Булгакова пассаж про финский нож. Смахнуть слезу умиления и устыдиться: оооо, разве это твоя Марта? Разве это твоя Маргарита? Разве это твоя Амели Пулен? Вот эта вот постиндустриальная бизнес-леди… Разве это твоя джульетта плюс жена декабриста? Да нет же, придурок, нет. Всё впереди, а это так, привиделось…

– Нууу, «Амели» и «Мюнхгаузен» не самые лучшие варианты, – не согласился Толик.

Несколько минут обсуждали другие варианты. Хонекер-квартет, тем временем, забросил эксперименты и переключился на джазовые стандарты. Публика стала подёргиваться и постукивать вилками в такт.

– … Ещё я пробовал, неоднократно… Пробовал мыслить, так сказать, в глобальных масштабах, – Тёма чувствовал, что его несёт, но, поскольку нестись было приятно, не собирался останавливаться. – Прямолинейно сопоставлять, например. Вот ты тут, типа, фигнёй маешься, а в это время в Африке дети голодают. А срочнослужащий Петров получает осколок в живот во имя президентского рейтинга. А до армии срочнослужащий Петров даже не успел потрахаться ни разу… А если начитаться чего-нибудь умного, тогда можно до отказа наворотить. Приплести генную инженерию. Генная инженерия-то ведь не стоит на месте, типа господа. Мы тут пьём и загниваем, а она всё движется вперёд. Можно сидеть и представлять, как лет через сто все девушки будут красивые. Хотя, скорее, никаких девушек вообще не будет. Одни бесполые приятные молодые люди, которые будут размножаться в лабораторных условиях. И где будет тогда вся эта любовь? Где она будет? На первом месте в списке анахронизмов, жалких и грёбаных…

Эта идея пришлась всем по вкусу. Толик долго хихикал. Отсмеявшись, он начал детализировать картину светлого асексуального будущего. Боря и Лёва ассистировали ему. Тёме снова пришлось сказать «тише, Боря, тише». Томас выразил сомнение, что на такую кардинальную автоэволюцию уйдёт всего лишь сто лет.

– Может, больше, – равнодушно согласился Тёма. – Может, меньше. Но рано или поздно, всё равно. Я не сомневаюсь, что рано или поздно так всё и будет… Но твой конкретный организм живёт сейчас. Он сто раз успеет упокоиться и разложиться. До наступления светлого будущего. И это будущее, оно ему совершенно побоку, если ты влюбился в некую неё, а она сначала подумала, а почему бы и нет. И только после этого она подумала ещё. Она разула глаза и обнаружила, что ты приятный молодой человек. Скучный. Предсказуемый. Скучный и предсказуемый приятный молодой человек со слишком большими ушами. Или маленького роста. Или без обширной мускулатуры. Или она и сама не совсем понимает, но без чего-то ооочень важного. Нужное подчеркнуть, короче говоря. Если ты вляпался в хрень такую, тады всё. Выбирать придётся только из двух возможностей. Или уехать, или немедленно найти лучше…

– Причём ни того, ни другого ты обычно сделать не можешь, – сказал Лёва.

– … и ни того, ни другого ты обычно сделать не можешь, – подхватил Тёма. – Было бы проще, если б найти нужно было не лучше, а хотя бы не сильно хуже. Я даже раньше думал, что это выход. Но я перестал так думать. Потом. Не очень давно. Когда у меня появился комок в горле. Как-то во время секса. Нет, надо найти лучше, обязательно лучше.

– Ну и колбасит тебя вечно, Тёма, – сказал Томас, налегая на уже второй салат. – Никого не знаю, кого так колбасит. Комок, блин, в горле. Во время секса.

– Но ведь этот сраный комок – это же ещё не самое страшное, – Тёма покачал головой. – Если ты не можешь уехать или найти лучше, рано или поздно наступает… Наступает то, ради чего не стоит жить. То есть хотя бы один раз наступает такой момент, когда ты выметаешь пыль из-под дивана и натыкаешься на заколку.

– На какую заколку? – Боря передвинул очки с кончика носа обратно на переносицу.

– Для волос. Женскую, – Тёма показал пальцами размер стандартной заколки. – Так вот. Ты её находишь, заколку… Что это любовь, только в пятнадцать лет казалось. Тогда этот абстинентный синдром… Тогда можно было как-то во всём раствориться. И таким образом приглушить. Тогда получалось жалеть себя. Писать стихи дурацкие. Вопить под магнитофон. «Я ломал стекло, как шоколад, в руке». Звонить… Торчать в её подъезде… Бесконечно говорить глупости бесконечные… Думать о самоубийстве… Но теперь-то всё по-другому. Теперь кошмар – одно, а ты – другое. И это другое, которое ты… Оно не может больше писать дурацкие стихи. Оно не имеет права жалеть себя. Не хочет звонить и говорить глупости.

Пара, занявшая последний пустовавший столик, интересовала Тёму всё больше и всё необъяснимей. Он без конца переводил взгляд с женщины на мужчину и обратно.

– … Ты отвечаешь на звонки. СМСки просматриваешь. Проверяешь почту. Домофон пищит. Так изо дня в день… Внутри как бы спазмы отвращения регулярно. При этом. Потому что ты знаешь, что это не она и не от неё. Это больше никогда не будет она. Или от неё. Ни-ког-дА пАра-парабАм-парАм-пАм-пАрам, – напел Тёма. – Даже рациональный позыв напиться кажется пошлым… и совершенно невыполнимым. Ты стоишь перед зеркалом в ванной и смотришь на самого отвратительного человека в мире. Потом, перед сном, нервничаешь. Потому что во сне она будет смеяться. Будет кутаться в твою рубашку. А утром придётся проснуться. Так что засыпать не хочется совсем. Хочется всё своё постылое будущее обменять на полчаса прошлого. Оптом. Или хотя бы на пятнадцать минут прошлого. В конце концов ты придумываешь самый лучший вариант. Самую убойную сделку. Чтобы просто получить от неё СМСку. «Прости, я очень тебя люблю, давай завтра вечером встретимся». Нет, это слишком круто. Просто «давай завтра вечером встретимся». Или что-нибудь в этом духе. А в следующий момент чтобы…

В следующий момент Тёма понял две вещи. Во-первых, что его, к счастью, никто не слушает. Хонекер-квартет извлёк на обозрение публики ворох своих дисков и стал рассказывать на немецком английском, какие они новаторские и почему их, несмотря на это, стоит купить. Во-вторых, Тёма понял, чем ему так интересна пара за соседним столиком.

Им было лет по тридцать пять; может быть, немного больше. Мужчина сидел боком к празднованию Дня Конституции, и в глаза прежде всего бросались его стоявшие ёжиком волосы и одутловатый профиль. Ещё у него было брюшко, задрапированное джемпером и заправленное в брюки, и на удивление свежая улыбка. С этой улыбкой мужчина обращался к Вике Чка и её коллегам, а также два раза посмотрел в сторону Бори, оба раза по полсекунды.

Улыбка женщины казалась ещё более свежей, потому что женщина была красивой и дорого одетой. Она грациозно всплескивала руками. И смеялась, приоткрывая рот лишь слегка. Она сидела лицом к Тёме. У неё были короткие чёрные волосы. Мужчина пил виски. Она пила белое вино. Сначала Тёма подумал, что в России красивых женщин лет тридцати пяти он видел, как правило, по телевизору и на бизнес-выставках в отеле «Европа». Потом ему пришло в голову, что дело в поведении мужчины, которое казалось ненормально естественным. Потом мелькнула идея, что их столик просто удобней всего разглядывать.

Все эти гипотезы были ошибочны.

Минут десять Тёма отрывисто участвовал в беседе о наилучшей встрече Нового года и пытался не смотреть на пару за столиком напротив. В конце концов он встал со стула и коснулся Бориного плеча.

– Боря, пойдём общаться по-немецки с поклонниками Хонекера.

Боря нервно посмотрел на Тёму.

– Артём, они продают диски по пятнадцать евро в рублёвом эквиваленте! Если мы будем с ними общаться, придётся же купить у них диск!

– Я тебя прикрою, если что.

Хонекер-квартет сидел за стойкой бара и общался с дамой, знавшей, как именно нужно подавать ананасы в кляре. Дама бессердечно мучила английский язык и не выпускала из левой руки непочатый коктейль. После каждой реплики сидевшего рядом с ней Хонекер-контрабасиста она закатывала глаза, восклицала ооо I understand! и хохотала. Контрабасист беспомощно улыбался. Саксофонист, гитарист и ударник смотрели на даму. Они вежливо молчали.

Тёма обратился к даме.

– Извините, нам нужно про кое-что говорить, – сказал он с улыбкой и немецким акцентом. – Кое-что очень важный.

– Ооо I understand! – захохотала дама, кокетливо отстраняясь.

Чтобы наладить отношения сразу же, Тёма купил у Хонекер-квартета самый дерзновенный диск и сообщил, что бывал в Гамбурге. Боря помахал руками и прокричал что-то вроде «ваша необыкновенная музыка позволила нам отметить День Конституции должным образом». Хонекер-квартет, несмотря на марксистские бороды, оказался совсем молодым и обучающимся в Гамбургской консерватории, причём контрабасист обучался игре на арфе, а саксофонист и гитарист – классическому вокалу. Ударник только что поступил на композиторское отделение. От такой многопрофильности Боря впал в экстаз. Он воскликнул «люди Возрождения!» и потерял дар речи.

– Борис вчера развёлся, – конфиденциально сказал Тёма контрабасисту. – Сегодня вечером мы отмечаем его свободу.

Тёма кивнул в сторону своего столика.

– Борису нужно сделать музыкальный подарок, – добавил он. – Ему не очень весело.

Боря, не имея дара речи, действительно выглядел потерянно, хотя скорее как перед свадьбой, а не после развода. Тёма увлёк Хонекер-квартет в комнату, примыкавшую к сцене. На то, чтобы объяснить им, что и как требуется сыграть, ушло три минуты. Ещё две минуты Тёма декламировал текст. Саксофонист хихикал. Контрабасист предложил заменить одно слово во втором куплете, чтобы было смешней. Ещё минуту Тёма изображал, как он будет петь. Хонекер-квартет кивал и снисходительно улыбался в бороды.

Пять минут ушло на убеждение прибежавшего хозяина заведения. Все объяснили ему, что Тёма закончил отделение игры на треугольнике Гамбургской консерватории. Он большой друг и всё нормально. Убеждённый, хозяин снова постоял на сцене и объявил начало второго отделения. Хонекер-квартет занял свои места. Тёма подошёл к микрофону и осторожно дунул в него.

– Уважаемые дамы и господа! – сказал Тёма. – Сегодня наш друг Борис Нырков, великий человек, который в данный момент сидит за стойкой и пытается заказать что-нибудь дешевле ста рублей… Наш друг Борис Нырков празднует возвращение в мир абсолютно холостых мужчин. Клуб Jazz Inn и мои большие друзья Кристиан, Лотар, Дитер и Фабиан, – Тёма обвёл взглядом Хонекер-квартет, – любезно предоставили мне возможность поздравить и морально поддержать Бориса. Поддерживать Бориса мы будем при помощи немецкого джазового стандарта. Песенка исполняется на языке Гитлера и Гёте. Называется она Der Superhund, что, в переводе на язык более обиходный, означает «суперпёс». Лирический герой, безымянный бездомный пёс, поначалу сетует на свою неустроенную судьбу. Однако уже к первому припеву он приходит к выводу, что голодная и холодная свобода лучше сытого и обеспеченного существования на цепи… Уважаемые дамы и господа, ваши аплодисменты свободолюбивому и решительному человеку, Борису Ныркову!

Сытая и уже употребившая немало алкоголя публика охотно захлопала в ладоши. Красивая женщина с короткими чёрными волосами помахала Боре рукой и засмеялась, приоткрыв рот лишь слегка. Мужчина дружелюбно посмотрел на Борю и поднял в его сторону своё виски. Тёма, не отрываясь, разглядывал эту пару. Лица мужчины и женщины плыли в лёгкой сигаретной дымке. Они молодели и сливались в одно лицо – в самое прекрасное лицо на свете. Тёме показалось, что он выметал пыль из-под дивана. Что он нашёл заколку, и теперь должно начаться то, ради чего не стоит жить. Но Хонекер-квартет уже сымпровизировал разухабистое вступление, контрабасист крикнул jetzt geht’s los!, и в следующую секунду Тёма удивил себя, не забыв первую строчку и с самого начала попав в тональность. Он был не один, он был не дома, он стоял у микрофона перед собранием удовлетворённых жизнью людей. Его друзья безумно улыбались и отбивали ногами и руками такт за столиком у самой двери. Томас во всю глотку подпевал слова припева. Боря вертелся и подпрыгивал на сиденье у стойки. Тёма спел последнюю строчку – ich bin kein blder Pudel, Mensch, ich bin ein Superhund – и Хонекер-квартет в два раза ускорил темп и обрушился в импровизацию. Марксистские бороды затрепетали. Молодой ленинский лоб саксофониста подёрнулся артистической испариной. Саксофонист извлекал из своего инструмента лай и тявканье, контрабас наклонялся на сорок пять и более градусов, гитара издевательски цитировала эллингтоновский «Караван», тарелки шипели и дребезжали, Тёма щёлкал пальцами у микрофона и смотрел на женщину с короткими чёрными волосами, о которой помнил, в основном, четыре вещи:

«Её зовут Арина».

«Она всегда на диете».

«Она опять купила дурацкую машину».

«Только не влюбляйся в мою маму».

.

.

ВТОРАЯ ПОЛОВИНА

После общения с полтергейстом в центре Берлина Тёмин зрелый взгляд на мир был убран со специальной подставки в кучу барахла на балконе и демонстрировался гостям только в неизбежных случаях.

Окружающие по-прежнему видели в Тёме человека с принципами и мнениями. Сам Тёма с момента возвращения в Россию испытывал затруднения с принципами и мнениями. Он испытывал их, потому что по адресу «С: \ мои бумажки \ берлин \ хрень \ тёма» в его компьютере находилось полученное сверхъестественным путём описание его беззубого геморроидального нормального будущего.

В самом описании, конечно, не было ничего особенного. Здесь, в отличие от ситуации с Мариной, главным было КАК. Тёма не уверовал в объективное существование Шамбалы, святого града Китежа, астральных тел, Господа Бога и барабашек. Но когда Толик пытался, по привычке, привлечь его к беседе о вселенной, цивилизации и нравственных ценностях, Тёма рассеянно смотрел по сторонам. И переводил разговор на кулинарное искусство.

Так уже было как минимум однажды – после ночи с девочкой по имени Настя. Тогда внешний мир тоже абсолютно не изменился. Только в минуты картинных раздумий Тёма чувствовал, что всё и навсегда не так.

Не так, как было раньше.

Очередное подтверждение этому прибыло через два дня после Дня Конституции в виде письма с отправителем Gillette HR. Сначала Тёма, три дня не проверявший почту, хотел удалить его вместе с призывами увеличить половой член и купить недвижимость в Подмосковье. В последний момент он заметил, что письмо озаглавлено «Приглашение на собеседование». Тёма передумал и открыл его.

«Уважаемый Артём, – ввод ввод – мы рассмотрели Ваше резюме и хотели бы пригласить Вас на собеседование 16 декабря 2003, в 17.00. Пожалуйста, подтвердите Ваше согласие по тел. 118 36 66 доб. 2210. – ввод ввод – С уважением, – ввод – Human Resources Manager Арина Окунь».

Тёма отложил бутерброд и взялся за телефонную трубку, но вовремя вспомнил, что воскресенье. Он знал ещё один номер, при помощи которого можно было связаться с Ариной Окунь, но звонить по этому номеру ему не хотелось. Не было гарантии, что трубку возьмёт Арина Окунь, а не Вера Окунь. Поэтому Тёма дожил до утра понедельника, и тогда подтвердил своё согласие.

Вежливый голос, от которого у Тёмы по спине носились мурашки, сказал «очень хорошо» и объяснил, что в 16.40 от книжного магазина у станции метро «Московская» отходит автобус, разрисованный рекламой Gillette. Этот автобус идёт прямо до фабрики и останавливается напротив входа. Рядом с девушкой на ресепшене стоит телефон, нужно набрать мой номер, 2210, сказать, что вы приехали. За вами спустятся. Да, и, пожалуйста, возьмите с собой какой-нибудь документ, он нужен для оформления пропуска на проходной.

Прошёл ещё один день. Тёма отменил два вечерних занятия и достал из шкафа серый пиджак с серыми брюками. Двумя годами раньше, когда Тёму в первый раз пригласили переводчиком на бизнес-выставку в отель «Европа», он зашёл в магазин одежды и попросил дать ему самый дешёвый костюм. С тех пор он облачался в этот костюм не менее десяти раз и почти перестал при этом чувствовать себя агентом иностранной разведки.

Надев брюки и рубашку, Тёма пошарил рукой на верхней полке и вытащил оттуда чёрно-серо-белый галстук с изображением кролика Роджера и ряда других диснеевских персонажей. Пару минут он нерешительно мял галстук в руках и выбирал между Мариной и Наташей. И та и другая совершенно точно умела завязывать галстук, причём Марина совершенно точно умела это ещё и объяснить, но звонить Марине по такому поводу было пока некрасиво, а Наташе он как раз и так собирался позвонить, и у Наташи было безотказное чувство юмора.

Тёма позвонил Наташе.

– А, Тёмафей, – мгновенно сориентировалась Наташа. – Давненько вас не было слышно. Как дела?

– Плохо. Мне срочно нужна помощь.

– Что с тобой стряслось?

– Будь добра, объясни мне, как завязать галстук.

– Ну ты и морда, – Наташа расхохоталась. – Сейчас вот всю работу брошу и буду объяснять тебе, как завязывать галстук… А что, некому больше звонить-то?

– Некому. Меня все бросили. Ну пожалуйста, объясни. Я тебе «спасибо» скажу.

– Прелести холостяцкой жизни, значит. Иди-ка ты в интернет, дорогой мой. Набери в гугле «как завязать галстук». Там будет много картинок.

– Я знаю. Я бы так и сделал. У меня карточка кончилась. Ну объясни, Наташ, тебе же там скучно на работе.

– Это с чего это ты… Щас, подожди секунду… – Наташа обменялась с кем-то десятком неразборчивых фраз. – Извини. Так о чём шла речь?

– Дааа, ты как раз собиралась объяснить мне, как завязывают галстук.

– Ладно, морда… Ты уже перед зеркалом?

Тёма подошёл к зеркалу и прижал трубку ухом к плечу.

– Галстук в руках уже?.. Глаженый хоть?.. С кроликом, небось?.. А с Альфом чего не купил до сих пор?.. Воротник рубашки поднял? Молодец. Тебе какой узел?

– Который я могу завязать.

– Таких не существует.

– Тогда его придётся выдумать. Ты не могла бы?..

– … Хорошо. Будем делать четвёрку. Или малый узел?.. Или нет, четвёрку лучше всё-таки… Четвёрка…

– «Малый узел» мне больше нравится. Он ведь малый? Давай его сделаем.

– Малый узел, говоришь… – Наташа задумалась. – Ладно, бог с тобой, поехали. Галстук вокруг шеи… Готов? Ну уж не знаю, как там тебе с трубкой… Придумай, ты же у нас умный вроде как. Полки, я помню, повесил однажды… Готов? Толстый конец чтобы справа. Который с кроликом. Нашёл? Понял?.. Теперь чтобы тонкий конец, который без кролика, надо чтобы он сверху был. Да, да, крест-накрест, тонкий конец сверху. Так, сейчас, погоди, я прикину… Да, теперь поворачиваешь кролика на сто восемьдесят градусов. Нет, просто поворачиваешь, не перехлёстываешь… Просто вокруг своей оси, да, поворачиваешь… А вот тепееерь, внимание, тепееерь перевёрнутый конец с кроликом захлёстываешь поверх другого конца направо. Направо, да, обязательно направо… Слушай, у меня уже весь отдел ржёт. Спрашивают, где я нашла такого осла … Это не мой осёл! Это чужой осёл!.. Захлестнул? Молодчина, просто молодчина. Теперь мужайся, начинается высший пилотаж. Готов? Готов?.. Теперь толстый конец надо… Да прекратите вы ржать! А ты ведь у нас ничей нынче осёл? Тут интересуются… Короче, теперь конец с кроликом надо продеть через верхнюю петлю, из-под низа. Понял?.. Помнишь, как я делала? Три раза показывала, всё коту под хвост… Да, да, из-под низа…

– Это действительно похоже на узел, – сказал Тёма ещё через пять минут.

– Ещё бы это не было похоже!.. – Наташа перевела дух. – Куда тебе галстук-то понадобился? В «Европу»?

– Нет, – Тёма боязливо опустил воротник рубашки и ещё раз потрогал узел. – Я еду устраиваться на высокооплачиваемую престижную должность в компанию Gillette.

– Неужто созрел? Ну тогда сообщи мне обязательно, если тебя возьмут. Я возьму тебя на заметку. На случай развода.

– Меня не возьмут.

Тёма поблагодарил Наташу, пообещал материально поздравить с Новым годом и поехал на «Московскую». Он приехал слишком рано и провёл пять минут в книжном магазине, в котором было неприятно и нечего покупать. Затем он провёл пятнадцать минут на улице, прохаживаясь по сгусткам грязного снега. Снег таял. Тёма пытался представить, что может быть написано в его резюме, существует ли оно на самом деле и на какую должность он претендует. Потом подъехал автобус. Кроме Тёмы, в него сели ещё человек десять. Каждый из них посмотрел на Тёму с усталым любопытством.

В вестибюле здания фабрики играло «Русское радио». Девушка на ресепшене читала толстый учебник по социологии. Не отрываясь от чтения, она сказала «здравствуйте» и кивком указала на телефон. Тёма набрал 2210. Сказал, что прибыл на собеседование.

– Очень хорошо. Я сейчас спущусь.

Она на самом деле спустилась. В строгом брючном костюме и ярком электрическом свете она выглядела немного старше и не казалась такой ослепительно женственной, какой была в Jazz Inn. На её лице почти не было косметики. Чёрный цвет волос, похоже, был натуральным. Тёма подумал, что ей идёт её возраст. По всей видимости, всегда быть на диете иногда имело смысл.

– Здравствуйте, Артём.

– Здравствуйте.

Один из охранников выдал Тёме бэдж посетителя. Тёма, помедлив, сунул его в карман. Арина бессодержательно улыбнулась и пригласила следовать за ней. Следуя за ней, Тёма понял, что гены и обстоятельства, создавшие шедевр под названием «Вера Окунь», обделили Веру только в одном. Она не унаследовала походку матери. У Веры была нервная, торопливая походка, которая идёт красивой девочке, но ужасна в исполнении красивой женщины. Тёма почувствовал укол злорадного удовольствия и несколько секунд изо всех сил старался презирать себя.

На втором этаже они прошли через зал, наполненный американской стерильностью и разделённый на кубики. В кубиках сидели молодые люди, каждого из которых можно было бы взять на заметку на случай развода. Если бы на их пальцах уже не было золотых колец. Они откидывались во вращающихся креслах и смотрели на Тёму. Их любопытство не было усталым. С парой молодых людей Арина обменялась шутливыми репликами.

В кабинете Арина предложила Тёме повесить пальто на вешалку в углу, присесть за круглый недеревянный стол и подождать ещё минутку. Она вышла. Тёма сел на указанный стул и несколько раз обвёл кабинет взглядом. Стол номер два (некруглый), бумаги, телефон, факс, ноутбук, принтер, шкаф, огни садящихся в Пулково-2 самолётов в чёрном окне. Тёма потрогал узел галстука и стал рассматривать вены на своих руках. Минуты через три Арина вернулась. Она села с другой стороны стола, чуть боком к Тёме.

– Итак, – бодро начала она.

Продолжения не последовало. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Арина встала и заперла дверь кабинета. Дверь была наполовину стеклянной.

– Спасибо вам, что вы приехали, – Арина снова села.

На столе с её стороны лежал листок бумаги, похожий на резюме на английском языке.

– Спасибо, что вы меня пригласили, – сказал Тёма. – А это, перед вами, это действительно моё резюме?

Арина растерянно взглянула на лежавший перед ней листок.

– Нет, это просто… – она отодвинула листок. – Вы знаете меня?

– Да. Вы мама Веры Окунь.

– Вы смотрели на меня… на нас с мужем весь вечер.

– Да. Я прошу прощения.

Тёма совершенно не представлял, что произойдёт дальше, и в связи с этим чувствовал нечто близкое к эйфории.

– Да что вы, нет… Это я должна просить у вас прощения за эту… за спектакль с собеседованием, – на лице Арины зажглась и погасла улыбка. – … Но вы разве видели меня раньше? Я хочу сказать, до пятницы?

– Нет. Я смотрел на вас, потому что вы очень красивы. А ваш муж очень необычно улыбается. И вы сидели за столиком прямо напротив.

– Спасибо за комплимент… – Арина вскользь коснулась рукой волос. – Вы тоже хорошо пели… По пению я вас и узнала.

– По пению? – Тёма подался вперёд от удивления. – Вы слышали раньше, как я пою?

– У Веры есть ваш диск. Она его часто слушала, где-то в начале года.

– А, ну да, понятно… – Тёма подарил Вере диск, когда она первый раз пришла к нему в гости. Однажды, два года назад, Тёма подумал, может быть, музыка – это его призвание. При помощи денег и трёх музыкантов он записал несколько своих песен. Но ему так и не удалось убедить себя, что музыка – это его призвание. – Вера как-то навещала меня… Один раз, где-то в начале лета. Как у неё дела?

– Да, да, она говорила, – Арина закивала. – … Я, собственно, из-за неё хотела с вами встретиться.

В глубинах Тёмы ощутимо похолодело.

Арина несколько раз пробовала начать говорить.

– Понимаете… – наконец удалось ей. – Странно, вы как будто совсем не удивились, когда получили приглашение на собеседование…

Тёма промолчал.

– Понимаете… – Арина, почти не останавливаясь, скрещивала ладони и слегка потирала их. – Вы ведь преподавали у Веры немецкий? В Language Planet, у Арутюняна?.. Вы, наверно, в общих чертах представляете, какая она… По характеру, я имею в виду, по темпераменту?

Тёма уклончиво повёл подбородком.

– Вера – своеобразная девочка, – изрёк он бесцветно.

– Да, конечно, своеобразная, это верно… Одарённая во многом, многие учителя её хвалят. Но я, как мать, прекрасно понимаю, что эта её своеобразность, по крайней мере, частично… Дело в немалой степени в том, что, я скажу вам честно, что мы с мужем её слишком избаловали. Понимаете, у нас было обыкновенное советское детство. Не самое бедное, конечно, но всё-таки советское. И потом, мы же были совсем молодые, когда Вера родилась, я ещё на четвёртом курсе была… Господи, зачем я вам это рассказываю…

Арина замолчала и поёжилась в кресле. Ненормальность происходящего стала гнетущей. Тёма глубоко вдохнул, выдохнул и предположил:

– Вы, наверное, хотите, чтобы я что-нибудь сделал?

– Да, да, – тройной кивок и двойное «да» удавались ей менее очаровательно, чем её дочери. – Я хотела узнать, не могли бы вы давать Вере уроки немецкого.

– … Почему вы просто не позвонили мне? – кое-как выговорил Тёма вместо немедленного «нет, я бы не мог».

– У… У меня не было вашего номера. Я звонила в Language Planet, мне сказали, вы уже больше года у них не работаете. Дали ваш имэйл и ваш старый номер, по которому на меня, извините, наорали матом…

– Вера знает мой номер.

– Да, конечно, Вера… – Арина покачала головой. – Мне всё-таки придётся всё объяснить. Дело в том, что Вера с прошлого года брала уроки английского у одного преподавателя. Все говорили, очень уважаемый человек. Заслуженный учитель России. Профессор какого-то британского университета…

– Вихляев.

– Да. Вихляев. Илья Дмитриевич. Вы его знаете?

– Отвратительная личность, – не стал сдерживаться Тёма.

На лицо Арины нахлынуло облегчение.

– То есть вы знаете всю эту историю?

– Какую историю?.. Его застукали наконец с какой-нибудь школьницей? – с насмешливым омерзением догадался Тёма.

И чуть не прикусил себе язык.

Арина посмотрела на Тёму со смесью удивления, благодарности и лёгкого ужаса.

– Вы всё-таки… Да, одна из девочек, которых он учил, Верина одноклассница, рассказала родителям, что он…

– Я понимаю, – Тёма почувствовал прилив бульварного любопытства и вспомнил Бианку. – И сколько таких набралось девочек?

– Три… Был, конечно, скандал, его уволили из школы и посадят, наверное… Во всяком случае, я не думаю, что Абашидзе оставит его в покое. Это отец одной из девочек. К счастью, с Верой этот профессор… С Верой ничего такого…

– Я понимаю, – сказал Тёма.

Несколько мгновений он думал, кто кому врёт: Вера Арине или Арина Тёме. Второе было вероятней. Вера не умела убедительно врать. Вера врала настолько неправдоподобно, что иногда Тёме оставалось только беспомощно смеяться.

– … Но проблема в том, что Вера, как выяснилось, была влюблена в Вихляева. Знаете, как это у девочек бывает…

– Ага, – сказал Тёма. – Знаю.

– Она пережила ужасный стресс. Мы консультировались с врачами. Хотели даже перевести её в другую школу, но это очень хорошая всё-таки школа… Сейчас я вот думаю ещё, на Новый год надо бы…

– Мне очень жаль это слышать, – внезапно Тёма понял, что начинает злиться. – Я надеюсь, у Веры всё будет хорошо. Как у всех одарённых подростков, у неё очень тонкая психика и ранимая душа. Но какое это всё имеет отношение к урокам немецкого? Иначе говоря, ко мне?

Арина снова скрестила успокоившиеся было ладони.

– Понимаете, Вера много про вас рассказывала. Ещё когда ходила в Language Planet. Мне кажется, она в вас тоже немножко была влюблена. Ей неинтересно со сверстниками. Вы же знаете, какие мальчики бывают в старших классах. Так вот, я подумала, если вы не возражаете… Если бы она стала ходить к вам, она бы отвлеклась от этой истории. Вы обаятельный, – На протяжении нескольких слов её голос был почти заискивающим. – Симпатичный. Умный. Талантливый. И вы молодой. Какие у вас расценки за академический час? Я готова платить вдвое больше.

Тёма перестал злиться и рассмеялся.

– Подождите, подождите. Эээ… То есть уроки немецкого нужны для того, чтобы мой светлый юный образ вытеснил из сознания Веры старого козла Вихляева? Чтобы она не побежала вскрывать себе вены, когда он окажется в СИЗО? Я правильно понимаю вашу идею?

– Ну, в общем, да, – успокоилась Арина.

– Прекрасная идея, – Тёма развязал малый узел, стащил галстук с шеи и запихнул в карман пиджака. – Прекрасная идея. Арина, вы замечательная мать. Вы говорите, вы готовы платить вдвое? Обалдеть, просто обалдеть. Тридцать восемь евро за занятие. Вы согласны на это, да?

– Да, да, конечно, – тройной кивок.

– А если мне понравится Вера? Она же обаятельная. Симпатичная. Талантливая. Умная. Более чем молодая. Переключившаяся с Вихляева на меня. Начинает дышать чаще. Когда я наклоняюсь к ней, чтобы указать на ошибку в письменном задании. Дополнительная плата, видимо, как раз за то, чтобы я стойко переносил? Чтобы я крепился?

– Эээ… – Арина посмотрела Тёме прямо в глаза. – Понимаете… Вам же всё-таки не шестой десяток идёт. А Вера уже не… Не маленькая девочка. Это… Это нормально.

Тёма встал, прошёлся по кабинету и присел на краешек второго стола.

– То есть можно, если что, да?.. А я всё лето боялся, вдруг вы узнаете… – Тёма потёр указательным пальцем переносицу. – Да, бедное советское детство сыграло с вами шутку… Вы не помните этого, да? Из русской классической литературы? Как дворянки нанимали симпатичных горничных, чтобы сыновья не бегали по борделям терять невинность?.. Наша историчка, правда, говорила, любая историческая аналогия хромает. Причём не на одну, а сразу на три ноги. Но что-то в этом есть. Какое-то трудноуловимое сходство, не находите?..

Арина молчала.

Тёма снял с вешалки пальто и оделся. Потом проследил взглядом посадку очередной грозди огней, отвернулся от окна и подошёл к Арине.

– Извините, – тихо сказала она.

– Ничего страшного, – Тёме было противно от своего праведного гнева. – Я действительно думаю, что вы замечательная мать. И дочь у вас замечательная… – после этих слов Тёме сделалось противно ещё и от своей снисходительной добродетели. – Нет, извините, я всё не то говорю… Мне очень понравилась эта штука с собеседованием. Вы, наверное, почувствовали, что я на неё клюну, да? Но, к сожалению, не могу вам помочь. Мой светлый юный образ для Веры уже не актуален. Пройденный этап. Найдите что-нибудь свежее. До свидания.

Тёма взялся за ручку двери. Дверь была заперта.

– Вы не могли бы?..

– Подождите, – Арина поспешно поднялась. – Вам сейчас трудно будет отсюда уехать. Подождите, я вас довезу до дома.

Они ехали в полном молчании. Играло «Радио Эрмитаж». Валил мокрый снег. Московский и Лиговский почему-то были забиты машинами.

Через час сорок пять минут Арина объехала место строительства очередного дома с видеофонами и подземными гаражами и остановила машину напротив Тёминого подъезда.

– Мы, оказывается, почти соседи, – слабо улыбнулась она.

– Да, – сказал Тёма. – Спасибо, что подвезли. Передавайте от меня привет Вере.

Арина покачала головой. Тёма не смог истолковать это покачивание. Задать проясняющий вопрос он не захотел.

– До свидания.

– До свидания.

Тёма вошёл в подъезд, выбросил рекламную дрянь из почтового ящика и поднялся на свой этаж. Дома было темно, тепло и гудел холодильник. Не включая света, Тёма сел на табуретку и снял ботинки. Он знал, что если он включит свет, то рано или поздно увидит в зеркале самого отвратительного человека на свете. Минуты три он просто сидел в темноте и думал о Вере. То, ради чего не стоит жить, медленно брало его за горло.

– Золотые детки, – наконец сказал он, пытаясь освободиться. – Блядь.

Но это не подействовало.

.

декабрь 2003 — январь 2004

.

.

.

ЧТО БЫЛО ДАЛЬШЕ

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s