Критерий настоящей тайны

Пояснение, которое можно пропустить

Когда пишешь длинную беллетристику – ОК, когда я пишу длинную беллетристику, я делаю заметки в бессистемных блокнотах. Часть этих заметок можно снабдить хэштегом #идейное_содержание.

В отличие от поворотов сюжета и биографий главных героинь, это содержание не превращается в Художественный Текст напрямую. Во-первых, потому что писать романы идей в XXI веке – моветон, то есть кринж. Во-вторых, делать Художественный Текст прямо из идей невозможно. Я, во всяком случае, не умею. Даже когда излагаю в своей худлитре глубокие Мысли, это неизменно оказываются какие-то другие Мысли. Не из блокнотов, а для красоты. Видимо, потому что Мысли, тем более глубокие, – они как сексуальное влечение, как ностальгия по детству или ненависть к мерзавцам. Они служат не сырьём, а батарейкой, питанием для студенистого генератора таких предложений и абзацев, которые мне нравятся безотносительно к своему содержанию.

Однако Мысли в блокнотах мне тоже дороги. Особенно те, которые я списал у мыслящих людей не напрямую, а украл с задержкой, перемешав и переварив, отчего они мне кажутся “моими”.

Кроме того, Мыслей становится много. Многовато. Чтобы нормально писать книжку, которую я пишу сейчас, достаточно трёх мощных батареек:

(1) щемящей тоски по детской вере в светлое будущее человечества,

(2) отчаяния от близости глобальной катастрофы и

(3) жалости к тем, кому не повезло.

Ну а значительную часть #идейного_содержания, которое скопилось в блокнотах, лучше вывали(ва)ть сюда – некрасивым нехудожественным текстом. Чтобы меньше зудело и не отвлекало от главного.

Ещё одна причина существования этого текста в самом конце.

Иллюстрациями послужат фотографии древних мыслителей и мыслительниц, которые я год назад выжал из Midjourney.

Критерий настоящей тайны

Большинство “высоких/глубоких тайн”, которые так завораживают нас в религии, эзотерике и художественной литературе “про таинственное”, имеют мало общего с настоящими тайнами, которых навалом во вселенной. “Сокровенные истины” религиозных учений, “духовные измерения” медиумов и экстрасенсов, “проблески непостижимого” в ньюэйджевой беллетристике – всё это добро, как правило, насквозь человеческое и безнадёжно человекоцентричное.

“Тайны”, гарантирующие успех у публики, – это “тайны”, которые людям заведомо понятны. Это исполнялки человеческих желаний с непостижимым механизмом. В конечном счёте они неизменно сводятся к некоему необъяснимому, “чудесному” способу заполучить всё, чего нам хочется, не прилагая к тому особых усилий. Эти “чудеса” сулят нам вечное здоровье, вечное избавление от забот и мерзавцев (привет “Мастеру и Маргарите”), неограниченный срок бытия, пряники отличникам, карцер хулиганам. Они обещают, что нас заметят, простят, оценят и полюбят “такими, какие мы есть”. И т. п.

Настоящие тайны мироздания радикально иные – радикально нечеловеческие. Случается, что нам удаётся разгадать эти тайны и даже использовать их для исполнения своих желаний (посмотрите на свой телефон; вспомните врачей, которые вас спасли). Но “эксплуатация” подлинных тайн, когда она вообще возможна, требует огромных интеллектуальных и практических усилий. Вселенная – не исполнялка наших желаний. Мы неразрывно связаны с её тайнами, потому что мы её часть (отсюда наша способность их разгадывать и ставить себе на службу). Но у нас нет никаких оснований полагать, что вселенная существует ради нас; что вселенная дразнит нас, кое-как пряча за пазухой волшебную палочку и таблетку вечной счастливой жизни.

Отсюда КРИТЕРИЙ НАСТОЯЩЕЙ ТАЙНЫ:

Если тайна настоящая, она не будет никаким боком привязана к лёгкому и быстрому исполнению человеческих желаний.

(Единственное исключение можно и нужно сделать для простого человеческого желания разгадать настоящие тайны мироздания, какими бы они ни были. Как утверждал, огульно обобщая, классик, фотографии которого нет на этой странице, «все люди от природы стремятся к знанию».

И раз уж к слову пришлось это аристотелевское желание, уместно испустить

один из наиболее хронических криков души:

Ёжкин кот! На свете столько всего разного и интересного и мне ещё не известного, и всё хочется узнать, про всё прочитать, послушать и поболтать с неравнодушными людьми, а жизнь только одна, да и в этой одной-единственной даже в самые выходные, выдранные из повседневности дни голова нормально работает от силы пять часов подряд.)

Насущная необходимость высоких идеалов

Утопические идеалы, высокие принципы, деятельная вера в светлое будущее – на данном этапе истории человечества всё это перестало быть “блажью” и стало насущной необходимостью. Наша цивилизация приобрела способность угробить себя, причём разными способами, и она непременно угробит себя, если не добьётся реального мира на Земле и не обеспечит справедливого распределения свободы на всей планете.

Иными словами, если мы не построим утопию, мы обречены.

Здесь можно провести аналогию с проблемой / парадоксом халявщика (free-rider problem). Назовём данную угрозу человечеству проблемой циничной жадности или проблемой циника-самодура. На протяжении всей истории крупных человеческих обществ хапуги и самодуры могли добиться (и добивались) удовлетворения любых своих прихотей, не ставя под угрозу существование и развитие человечества как вида. Безусловно, альфа-самцы, обладающие властью, время от времени наносили серьёзный ущерб совокупному знанию человечества (накопленному на момент очередных Великих Завоеваний). Но они не могли уничтожить сами предпосылки человеческого прогресса – как правило, не могли даже локально, не говоря уже о катастрофе планетарного масштаба.

Сегодня циничный хапуга и самодур, облечённый властью, способен похерить всех и вся, причём за считанные десятилетия, годы, месяцы, часы. Физическую и идеологическую инфраструктуру для такого уничтожения обеспечивает наша родоплеменная раздробленность на “страны” с “национальными интересами”, на “геополитических игроков”, ведущих циничную игру с нулевой суммой.

Как следствие, высокие идеалы, преодоление родоплеменного цинизма, борьба за светлое утопическое будущее всего человечества окончательно стали насущной, практической необходимостью. Большеглазый идеализм стал экзистенциальным императивом.

Если мы не хотим угробить себя, мы должны создать мир, в котором нет самодуров и хапуг у власти, нет родоплеменной раздробленности, нет цинизма. Глобальная победа “всего хорошего” – залог выживания человечества и сохранения совокупного человеческого знания о вселенной (в том числе о себе как о части этой вселенной).

Между высокими идеалами и реальностью нет противоречия

Понимание того, как мир выглядит сейчас (в обыденной речи – “реализм”), и убеждённость, что мир должен стать лучше (в обыденной речи – “идеализм”), – это не два разных, взаимоисключающих подхода к жизни. Это два обязательных условия любого морального поступка, в том числе самого мелкого и самого частного.

Сюда же: противопоставление веры в моральный прогресс и “трезвого”, “реалистического” отношения к действительности – это полная чушь. Это разводка, выгодная лишь тем, кого устраивает уродливое состояние общества.

Рассуждения о том, что те или иные социальные улучшения, борьба за ту или иную форму свободы, справедливости, “смягчения нравов” и т. п. “нереалистичны”, ибо нарушают некие “законы человеческого общества”, некое “естественное положение вещей”, – почти всегда голословная защита статус-кво ради статус-кво и в оправдание собственной везухи. Даже в тех случаях, когда подобные рассуждения не вполне голословны, они держатся на (вольной или невольной) подтасовке: “в доказательство” приводятся факты массового насилия и произвола под вывеской благих намерений.

Отрицание морального прогресса на основании “законов природы” и “законов человеческого общества” должно вызывать подозрение уже хотя бы потому, что слова “закон” и “природа” в этом контексте пусты. Они создают иллюзию научности там, где её нет и в помине. Мы очень плохо понимаем, как именно люди и их цивилизация “встроены” в законы природы.

“Закон природы” подразумевает повторяемость. Закон природы – это модель причинно-следственных связей, предсказывающая “нормальный” ход класса событий на основе статистики и/или неких свойств предметов и явлений, которыми эта модель оперирует. У нас нет никакой статистики по развитию технологических цивилизаций. У нас жалкая выборка из одного элемента, a pathetic sample of one. Мы совершенно не представляем, как “обычно” развивается цивилизация “вроде нашей” – или какая бы то ни было планетарная цивилизация. Мы не имеем понятия, какие свойства нашей цивилизации “нормальны”, а какие “ненормальны”; какие свойства указывают на наше вероятное будущее, а какие не указывают.

Мы, короче говоря, не имеем понятия, на что ещё способно человечество. Наш единственный способ узнать, есть ли “естественные” пределы у нашего морального прогресса, – прожить наше будущее.

При этом у нас есть масса свидетельств того, что локальный моральный прогресс (локальный во времени и пространстве) вполне возможен. Рабство, бесправие женщин, детский труд, пыточная психиатрия, системная гомофобия, постоянные войны между соседними “державами” вроде Германии и Франции – все эти гадости объявлялись “естественным” состоянием вещей, бороться с которым бессмысленно или даже пагубно для общества. И все эти гадости удалось преодолеть как минимум на десятки лет как минимум для сотен миллионов людей.

Закрывать на это глаза, отрицать возможность морального прогресса на том лишь основании, что он неравномерно распределён и обратим, – всё равно что отрицать возможность и необходимость медицинского прогресса, потому что больницы в Рязани и Киншасе хуже больниц в Сеуле и Хайфе, а украинское здравоохранение уничтожается московскими бомбами.

Религия, месопотамская и немесопотамская

Понятие “сверхъестественного” подразумевает наличие “естественного”. Оно предполагает деление реальности на “обычные” и “чудесные” явления, раздел всего сущего на “природу” и нечто “вне природы”, “над природой”, за пределами “обыденного” мира.

Трудно, но важно помнить, что эта бинарная онтология моложе, чем кажется. Раскол реальности на посюсторонний мир и потустороннее, невидимое царство высших сил не был общим местом большинства человеческих культур до платонизма и неоплатонизма, до христианства и ислама, до отделения натурфилософии от (монотеистической) теологии.

Скажем, жители Междуречья третьего тысячелетия до н. э. не кромсали реальность подобным образом. Онтологически они были “натуралистами” не в меньшей степени, чем натуралисты XXI столетия н. э. Их представления о механизмах реальности, о причинно-следственных связях в наблюдаемом мире были совсем другими, но они не делили эти механизмы и связи на “естественные” и “сверхъестественные”.

(Можно даже сказать, что культовые практики вроде месопотамских и связанные с ними представления о мире не были “религией” в нашем постхристианском понимании этого слова. Но шут с таким семантическим чистоплюйством. Если есть “боги”, пускай называется “религией”.)

Месопотамская религия* как модель объяснения мира (т. е. того, что мы бы назвали «природными явлениями») основана на самом интуитивном для человека понимании причинности. Согласно этой модели, за большинством событий, о причинах которых вообще стоит ломать голову, кроется умысел живого, мыслящего, наделённого волей (короче говоря, человекообразного) актора: мёртвого предка, духа, демона, бога. Иными словами, простейшая модель объяснения реальности – её тотальное очеловечивание. Всякое событие, требующее объяснения, объясняется как умышленное действие.

При таком подходе к объяснению мира вынести богов за рамки «природы» невозможно по определению. Болезнь, гроза, засуха, падёж скота, изменение русла Евфрата, восход и заход луны – всё это свидетельства непосредственного присутствия демонов и богов в твоей повседневности.

Авраамический монотеизм не отказывается от этой модели. Напротив, зрелая монотеистическая теология доводит очеловечивание реальности до логического предела.

Жители Междуречья, судя по всему, исходили из того, что реальность в том или ином виде (допустим, в виде хаоса) существовала до появления богов. А христианство (и т. п.) объявляет плодом человекообразного действия возникновение самой реальности: бог сделал мир из ничего, когда ему так захотелось. Другими словами, монотеизм маскирует свой примитивный подход к объяснению природных явлений тем, что вытаскивает свою человекоподобную модель причинности за пределы природы.

(Это вытаскивание бога в чистую трансцендентность – в своё время и в известной степени – развязало руки исламским и христианским учёным. История, если её хорошо рассказывать, полна занимательных сюжетных поворотов.)

Сноска

*Разумеется, не только месопотамская, но в романе у меня будет фигурировать Месопотамия.

Монотеистический газлайтинг

Одно выгодное отличие древних форм политеизма (вроде месопотамской веры в Инанну, Энлиля и компанию) от авраамического монотеизма – отсутствие того, что можно назвать метафизическим газлайтингом.

Условная жительница Урука, Ниппура или Вавилона видела, что жизнь, мягко говоря, трудна. Мир полон бедствий и пакостей, которые в любой момент могут лишить тебя средств к существованию, а в конце концов непременно тебя убьют. За бедствиями и пакостями стоят боги. У богов есть кое-какие представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, но в конечном счёте боги заботятся о себе, и даже людей они создали из откровенно эгоистических соображений: чтоб те строили им храмы и приносили жертвы. Ещё у богов бывают перепады настроения. Попадёшь Мардуку под горячую руку – мало не покажется.

И всё это ни для кого не секрет. Богов не нужно считать безупречными, всеблагими, ибо-так-возлюбившими мир и человека. Им нужно всего лишь громко льстить и регулярно давать взятки, типа как Сталину или Трампу. И надеяться на лучшее.

Условный христианин-мусульманин-иудей, разумеется, тоже видит, что мир полон всяких гадостей, в том числе совершенно не по вине человека. В мире есть землетрясения, цунами, рак, чума, детский церебральный паралич, старческая немощь. Мир истязает по-всякому и всех, включая миллиарды ни в чём не повинных животных.

Но просто подлизываться к тому, кто дал тебе пожизненный срок в этом лагере, тебе как христианину (мусульманину, иудею) мало. Тебе положено верить – искренне, истово верить вопреки собственным глазам и ушам, что твой бог всё-таки безупречен; что он Лучший Друг Всех Детей и Взрослых; что он изо всех своих ничем не ограниченных сил печётся о человеческом благополучии.

Если это не газлайтинг, то я не знаю, что такое газлайтинг.

Неолиберализм и плоскоземельщики

Отрицание научного знания, агрессивное недоверие к экспертам, помешательство на “самостоятельном” постижении мира, абсурдная переоценка своей способности “всё понять”, не опираясь на собирательный опыт человечества, – всё это хотя бы в некоторой степени наверняка

эпистемологическое следствие неолиберализма

(если угодно, гносеологическое либертарианство),

идеологически обусловленная атомизация человеческого познания

(приводящая к столь же катастрофическим последствиям, что и прочие формы общественного распада).

Отрицать социальную, коллективную природу человеческого познания,

отрицать то, что познание требует взаимопомощи, доверия и общественных институтов, –

столь же абсурдно и нелепо, как отрицать социальную природу человека в целом. Казалось бы, должно быть очевидно, что попытка понять мир “в одиночку”, не забираясь на плечи бесчисленных людей, которые уже посвятили целые жизни той же цели, – самонадеянный идиотизм, обречённый на жалкое фиаско.

Воистину, служители неолиберального культа добились выдающихся результатов. Десятки лет они трубят о том, что человечество должно состоять исключительно из одиноких ковбоев. И вот вам пожалуйста: миллионы людей по всей планете гордо закрывают глаза на очевидное, перечёркивая тысячи лет и тысячи жизней, потраченных на то, чтобы наши знания о мире достигли сегодняшнего уровня.

(Показательно при этом, что плоскоземельщики, антиваксеры и прочие одинокие ковбои невежества сбиваются в стаи не менее, а скорее более охотно, чем учёные.)

Эпистемологические последствия трайбализма

У родоплеменной раздробленности человечества много ужасных последствий. В области познания пагубное влияние человеческого трайбализма начинается на самом базовом, концептуальном уровне. Несчётные тысячи людей потратили миллионы человекочасов на то, чтобы приписать чрезвычайную познавательную ценность национальным, расовым и прочим родоплеменным ярлыкам. Несчётные тысячи страниц “философских” и “научных” рассуждений построены на предпосылке, что предикаты вроде “немецкий”, “русский”, “китайский”, “западный”, “ориентальный”, “семитский”, “белый”, “негроидный” и т. п. непременно сообщают нечто крайне важное, “сущностное” обо всех аспектах поведения огромных групп людей.

Эту бы энергию да в мирных целях.

Сладость игры в слова

Научное теоретизирование в XXI веке стиснуто реальностью со всех сторон. Оно требует многолетней работы с информацией, собранной до тебя. Оно требует владения понятийным аппаратом, созданным без тебя.

Самое напряжное в том, что научные модели должны “бояться реальности”. Они должны быть хоть как-то изоморфны миру за пределами твоей головы. При этом вывод о том, что да, вот эта вот модель вроде бы отражает, «ухватывает» нечто реальное, можно сделать только по итогам кропотливой работы с данными и только после добросовестных споров с людьми, которые не ты.

А псевдонаучная словесная эквилибристика не стиснута ничем. В этом её неоспоримая привлекательность. Любительское теоретизирование обо всём на свете не сковано сбором и сличением данных о реальности, не омрачено необходимостью считаться с критикой коллег. Его единственные критерии – красивость, “интуитивность” и “правдоподобие” в твоей же голове.

И красивость, и интуитивность, и правдоподобие, как правило, сводятся к одному: к очарованности языковой формой созданного тобой текста. Многие люди, часто сами того не осознавая, по-прежнему исходят из того, что язык изначально изоморфен миру – что язык уже в самой своей форме содержит ключи к пониманию действительности.

Вера в “неслучайность” языковой формы, в её познавательную силу встречается повсюду: от каббалистики до псевдолингвистических бредней Михаила Задорнова. Представление о том, что языковая форма отражает устройство мира, угадывается уже в самых ранних клинописных текстах – на глиняных табличках из Междуречья, которым почти пять тысяч лет. Позднее встречаются и прямые свидетельства: некоторые рецепты месопотамской медицины явно вдохновлены тем, что в шумерском или аккадском языке название какого-нибудь “лекарства” похоже на название болезни или больного органа. Типа: болеешь свинкой – лечись свиными какашками. 

В той далёкой древности, когда Разум лишь начинал Познавать Мир (привет “Лениздату”) и оставлять письменные свидетельства своих усилий, неслучайность языковой формы была вполне резонной эвристической гипотезой. Ведь было очевидно, что язык способен описывать мир, и было не менее «очевидно», что и устройство мира, и устройство языка придуманы богами. Систематически, экспериментально гипотезу о связи между языковой формой и реальностью никто не проверял.

И так продолжалось тысячи лет. По большому счёту, произвольность подавляющего большинства языковых знаков (т. е. понимание того, что форма большинства слов никак не связана с их значением) даже языковед/кам стала очевидна только в девятнадцатом-двадцатом веках.

Да и то, прямо скажем, не всем языковед/кам. Немало “лингвистов” в особо духовных странах и ныне пытаются выдавить из языка откровения об устройстве реальности. Такие “лингвисты” нередко кучкуются вокруг дисциплины под названием “лингвокультурология”. Лечением болезней на основе похожих слов лингвокультурология, к счастью, не занимается; у неё задачи поскромней. Но ключевая эвристическая гипотеза об изоморфности языка и некоторых аспектов реальности у лингвокультурологов ровно та же, что была у вавилонских жрецов.

Чисто эмоционально я понимаю и вавилонских жрецов, и лингвокультурологинь, и теоретиков-любителей с тройкой по физике в школьном аттестате, которые спамят сотрудников ЦЕРНа “опровержениями” квантовой механики. Было бы очень удобно и радостно, если б можно было узнать что-нибудь нетривиальное о вселенной, просто поиграв словами. Я обожаю играть словами. Так обожаю, что 36 лет подряд пишу литературу. Для тех, кто любит словесную эквилибристику, сочинение худлитры – оптимальный выход. Наименее опасный для родных, близких и человечества в целом.

Ещё есть философия. Но там тоже надо тщательно следить и за своими словами, и за реальностью за пределами твоей головы. (Иначе ты будешь дугин, а не философ.) Зато эмпирические данные самому собирать не надо. Можно сличать свои концептуальные кренделя с чужими исследованиями.

Оригинальность

Намерение вот так вот взять, сесть и выдвинуть оригинальную идею, выдумать оригинальное понятие, изобрести оригинальный литературный приём или невиданный сюжет (не говоря уже об оригинальных теориях, объясняющих действительность), – иногда трогательная, но всегда невежественная самонадеянность. Как и прочие формы самонадеянности, она при этом бывает упоительна. Ну, и полезна для мотивации. Чем меньше знаешь, тем сильней и самозабвенней фонтанируешь идеями, которым сто лет в эту субботу. (Нередко – от двух до четырёх с половиной тысяч лет в эту субботу.)

Если ты в XXI веке, то единственная легкодоступная форма оригинальности – неизбежная, чтобы не сказать банальная, комбинатóрная новизна в мелочах. Никто, кроме тебя, ещё не был тобой. Никто не был вот именно этим четырёхмерным явлением, не занимал вот именно этот кусок пространства-времени, не смотрел на вселенную и человечество именно из этой точки, сквозь именно эти очки. Если ты сядешь самонадеянно генерировать идеи (пусть они будут хоть сотой свежести), в их комбинации или хотя бы в словесном оформлении этой комбинации что-нибудь свеженькое да попадётся. Даже ChatGPT, в конце концов, всякий раз выдаёт нечто банально, но реально новое (а то и забавно новое).

Бывалый советский философ обнадёжит нас ещё сильней.

– Вы, товарищи, – воскликнет он из своего вечного забвения, – забываете о всесильных законах диалектики! Рано или поздно мелкая комбинаторная новизна совершит качественный переход в Подлинную Оригинальность!

Ну, не знаю. Я бы на законы диалектики не рассчитывал. Придумывай что придумывается, и будь что будет.

Ещё одна причина существования этого текста

Литературу писать сладко, но мучительно. А заметки, даже столь пространные, – менее сладко, но зато совсем не мучительно.

Хочется иногда вспомнить, как это было (тридцать с лишним лет назад), – писать не мучаясь.