«Асса» и гендер

Это (слегка сокращённая) копия поста, написанного для блога «А бабы здесь тихие». Блог посвящён развлекательному гендерному анализу советского и постсоветского кино. Жмите сюда, если вам такое интересно.

«Асса», из которой, как из гоголевской «Шинели», много чего навыходило, смотрится нельзя сказать чтобы свежо, но местами современно. По окончании сеанса так и тянет объявить (держите меня четверо), что вся рускоязычная хипстер-поп-рок-мета-пост-ирония последних лет – это восьмидесятые дубль два, игра в Ленинградский рок-клуб и в объединение «Новые художники». Просто играют в этот раз не только советскими кубиками, но ещё и сэмплами попсы девяностых да на поле скрепного феодального капитализма десятых.

Впрочем, не фиг лукавить и заниматься любительской культурологией. Дело, конечно, в зрителе. Я принадлежу к поколению, для которого «Асса» навеки останется последним писком крутоты и молодёжности. А какое впечатление она производит на миллениалов, не говоря уже о зумерах, – это надо спрашивать у них.

Я, в свою очередь, могу лишь надеяться, что некоторые особенности «Ассы» уже режут зумерский глаз своей непостижимостью. Например, что «негр Витя» его режет. (Белому Дмитрию Шумилову из группы ВЕЖЛИВЫЙ ОТКАЗ в «Ассе» вымазали рожу бурой мазью, потому что «негр Витя», вымазанный бурой мазью, – это как бы ваще прикольно и ништяк.)

Или вот, скажем, полное отсутствие женщин в субкультуре главного героя Бананана. Хорошо бы, чтоб и оно вызывало некоторый когнитивный столбняк у юного русскоязычного поколения. В конце концов, юное поколение нынче растёт среди музыкальных коллективов типа КИС-КИС, БАББЫ, ХАДН ДАДН, АИГЕЛ, IC3PEAK, ГШ, Гречки, Монеточки, Алёны Швец, Даши Шульц и т. д., и т. д., и т. д. Не говоря уже о классике, вроде ОБЕ ДВЕ, PUSSY RIOT и КРАСНОЗНАМЁННОЙ ДИВИЗИИ ИМЕНИ МОЕЙ БАБУШКИ, а также о дремучей классике: Земфире и НОЧНЫХ СНАЙПЕРАХ.

Здесь впору вспомнить, что в «Ассе», помимо заснеженной Ялты и Цоя с «Переменами», есть сюжет. Согласно сюжету, бывшая работница здравоохранения Алика (Друбич) мечется меж тремя мирами. Первый – это мирок богатого «папика» Крымова (Говорухин), царство подпольного бизнеса и уголовников. Второй мир – блистающая, хоть и безденежная, вселенная художника-музыканта Бананана и его друзей. Оба этих мира существуют в огромной туше третьего – советского, со всеми его ментами, КГБэшниками, работягами, столовками, портретами Брежнева и театром лилипутов, который уже хрен знает сколько лет даёт одно и то же представление.

Этот большой советский универсум, если верить «Ассе», – единственный, в котором женщины играют какие-то активные, пусть и мелкие, роли. Они поют на сцене театра лилипутов, сдают жильё, сидят за стойкой регистрации в гостинице, работают в КГБ и даже зачитывают хмурому Цою правила поведения советских музыкантов в ресторанном ансамбле. (Ср., кстати, сцену в фильме Серебренникова «Лето», где Юлия Ауг принимает Цоя в рок-клуб.)

Ни в мире подпольных дельцов, ни в мире эстетов-нонконформистов ничего похожего нет. Там у женщины дело одно – быть Спутницей Жизни олигарха или свободного художника. В крайнем случае – мамой, которая стирает свободному художнику рубашку. Даже за кадром, т. е. на звуковой дорожке, креативный женский голос раздаётся ровно раз: когда Жанна Агузарова затягивает «Чудесную страну».

К тесту Бехдель, соответственно, «Асса» робко подбирается только в тех сценах, где Алика говорит с представительницами советского мира. С мамой (по телефону; маму не видно и не слышно). С безымянной работницей гостиницы. С безымянной КГБэшницей после убийства Крымова («Пойдём… Снимите рубашку… Можешь пройти… Что вы хотите взять из одежды?..»). Женщины с именами при этом попадаются Алике дважды. После самоубийства Альберта Петровича она говорит два предложеньица Зое, его вдове. А ближе к началу, когда Бананан приводит Алику на ночлег, она обменивается парой деловых слов с матерью Бананана, Марьей Антоновной:

Алика: Здрасте…

Негр Витя: Глядите, какую мы вам чудесную жиличку привели! (Отметим интересный феминитив.)

Алика: Я только на одну ночь. Это зависит от шторма.

Марья Антоновна: Пройдите… Комната чистая, бельё свежее. Сетка панцирная. Одеяло пуховое, телевизор КВН. Всё стоит три рубля.

Алика: Хорошо.

Марья Антоновна: (Бананану) Сними рубашку, я тебе щас постираю!

Алика: Вы мне?

Марья Антоновна: Да нет!

Алика: (протягивая деньги) Пожалуйста.

В общем, я не знаю. ФОРМАЛЬНЫЙ ЗАЧЁТ 2,5/3? Учитывая все прочие разговоры и то, как бесконечно дорог нам этот подарок перестройки? Или просто НЕЗАЧЁТ 2/3, учитывая здравый смысл?

Так или иначе, перейдём лучше к

Длинному послесловию

о том, как патриархат воспроизводит сам себя даже в самой что ни на есть духовной среде, одержимой поисками Внутренней Свободы и Прекрасного.

Для начала –

Немного статистики

Вот передо мной на столе букинистическое издание под названием «Путешествие рок-дилетанта». Лениздат, 1990 год, одна из первых книг об истории и буднях советского рока. Автор, ленинградский писатель Александр Житинский, несколько лет вёл в журнале «Аврора» рубрики «Записки рок-дилетанта» и «Музыкальный эпистолярий». Писатель Житинский, иначе говоря, был режиссёром Соловьёвым ещё до того, как это стало мейнстримом. В том смысле, что Житинский, представитель поколения «папиков» и советского культурного истеблишмента, увлёкся ленинградскими неформалами задолго до «Ассы».

В книге «Путешествие рок-дилетанта» две вкладки с цветными фотографиями. В общей сложности, на этих вкладках 50 снимков советских рок-музыкантов в группах и поодиночке. Женщины присутствуют на трёх снимках из пятидесяти (6%). Две бэк-вокалистки угадываются на концертном фото группы ЗООПАРК; двух певиц содержит группа АВИА; Джоанна Стингрей отплясывает в гуще мужиков с саксофонами на выступлении ПОП-МЕХАНИКИ.

А (гендерно) типичный разворот цветных вкладок в «Путешествии рок-дилетанта» выглядит так:

Другая книга у меня на столе называется «Переломные восьмидесятые в неофициальном советском искусстве». НЛО, 2014 год. В этом сборнике есть 20-страничный отрывок из лекции Тимура Новикова «История ленинградского искусства 1980-х годов». Тимур Новиков нам особо дорог тем, что стоял у истоков объединения «Новые художники». Именно его коммуналка на Воинова 24 (ныне Шпалерная) была неформальной галереей «Асса», где жил Бананан-Африка и где выставлялось искусство, вынесшее мозг режиссёру Соловьёву.

В своей лекции Новиков упоминает не менее 53 художников, работавших в Ленинграде и Москве в 60-80-х годах. Женщин среди них три (чуть меньше 6%): Елена Фигурина, Нелли Полетаева и Наталья Жилина. Иными словами, художников-женщин в лекции Новикова меньше, чем художников-мужчин, которые так или иначе играли в группе «Кино». Таких у Новикова набирается как минимум пятеро: Цой, Георгий Гурьянов, Сергей Курёхин, Андрей Крисанов и Борис Гребенщиков.

Что до Гребенщикова, то и он, как мы помним, – один из несущих элементов «Ассы». Он написал «Иду на ты», «Мочалкин блюз», «Козлодоева» и «Плоскость». Он спел «Город золотой». Он «бог, от него сияние исходит». Короче, давайте на мой стол щас ляжет ещё одна книга, а именно «Борис Гребенщиков словами Бориса Гребенщикова». НЛО, 2013 год, составитель А. Лебедев. О своей жизни с 1953 по 1987 год включительно Гребенщиков рассказывает на стр. 13-82.

В ходе этого рассказа БГ называет не менее 60 человек, которые встретились ему на жизненном пути и так или иначе оказали влияние на его творческую деятельность и/или творческий рост. Женщин среди них девять (15%). Если вас впечатляет столь высокий процент, уточню, что соратниц по творчеству в этой девятке только четыре: Алла Пугачёва (упомянута в связи с худсоветом на «Мелодии»), Валентина Пономарёва, Ольга «Пэрри» Першина («внесла композиторский вклад» в «Двух трактористов» с альбома «Треугольник») и «Лиля – тогдашняя жена Ляпина», которая «подпела на “Мальчике Евграфе”».

Остальные женщины в обратном хронологическом порядке:

• «Марьяна». Возможно, Марианна Цой; вскользь упомянута в связи с заседанием рок-клуба.
• Дочь Алиса. Её рождению «посвящена последняя песня на альбоме» «Все братья – сёстры».
• Мать БГ. «Большая умница, я очень благодарен ей». Приучила БГ читать неадаптированные книги по-английски, защищала право БГ слушать рок-н-ролл «на максимальной громкости» (отец был против).
• Бабушка Екатерина Николаевна. Играла на семиструнной гитаре, «честно преподала мне три аккорда».
• Учительница Ася Львовна Майзель. Вела «литературно-поэтическое общество» в школе, где учились БГ и Анатолий «Джордж» Гуницкий:

Ася Львовна Майзель… дисциплинировала написание стихов и одновременно давала зелёный свет любым нашим безумствам. Насколько я помню, именно она подала идею: что бы ты ни делал – всё хорошо, лишь бы стихи получались. Если для этого надо стоять на голове или совершать какие-то асоциальные поступки, то их вполне можно делать. И она нас терпела.

Для сравнения: почти все встречные мужчины, которых называет БГ (а их, напомню, 85%), – это люди вроде барда Евгения Клячкина, Джорджа Гуницкого, Всеволода Гаккеля или Сергея Курёхина. Иными словами, это сплошь братья по музыкальным инструментам, креативным замесам и духовным исканьям.

К этому остаётся добавить людей, которые, по словам БГ, влияли на него заочно. Сначала музыканты («тех лет» – это в районе 1980):

Как видите, БГ приводит 22 имени и названия. Ну ОК, если засунуть Харрисона обратно в «Битлз», то 21. Женщина в списке одна – Мелани, Melanie Safka. В проценты её переводить не буду, потому что лень смотреть, сколько парней было в каждой группе.

Теперь «поэты, прозаики, философы» (из интервью 1982 года):

Ноль из восьми. Отметим, что список открывает Толкин. Признание БГ в любви к «Властелину колец» стоит процитировать отдельно:

…то, что описано Толкиеном, для меня и сегодня более реально, чем то, что я вижу вокруг. Меня потрясло в нём отсутствие декоративности: вопросы благородства, чести, долга, человеческих отношений стоят у Толкиена так, как они стоят для меня в реальной жизни. «Властелин колец» говорит про тот мир, в котором я живу.

Как мы только что видели, с гендерной точки зрения, cага Толкина говорила молодому БГ про мир, в котором он жил, совершенно буквально. Если вдруг не читали, поверьте мне на слово. Я перечитываю и переслушиваю «Властелина колец» уже 28 лет: сначала по-руски, потом в оригинале, потом до кучи на немецком и шведском.

Активно действующих героинь первого или хотя бы второго-третьего плана я в книге (не путать с фильмом, где эльфийка Арвен – бойкая супервумэн на коне) навскидку помню четыре: эльфийскую королеву Галадриэль, роханскую аристократку Эовин, родственницу Бильбо Лобелию (которая хочет оттяпать у него Bag End) и гигантскую паучиху Шелоб. Если учесть, что Галадриэль – полубогиня, прекрасная и бесчеловечная dea ex machina, то лишь одна из этой четвёрки, Эовин, сопоставима с главными героями мужского пола, т. е. с Бильбо, Фродо, Сэмом, Мерри, Пиппином, Голлумом, Арагорном, Леголасом, Гимли, Боромиром, Фарамиром, Денетором, Теоденом и Эомером. Из менее человекообразных мужчин немедленно вспоминаются Элронд, Гэндальф, Саруман, Саурон, Древобород, зомби-предводитель назгулов и Том Бомбадил. Итого уже 21, и это я ещё даже не взялся за второстепенных мужиков уровня Лобелии.

Разумеется, в трёх томах толкинского эпоса мелькают и другие женщины. Чаще всего это чьи-то матери, дочери, тётушки, возлюбленные и прочие родственницы. Они не участвуют в сюжете; не затрагивают своими поступками «вопросы благородства, чести, долга, человеческих отношений». Почти все нити повествования во «Властелине колец» связаны исключительно из мужчин – совсем как в творческой жизни Бориса Гребенщикова, рассказанной словами Бориса Гребенщикова.

К чему вся эта кустарная статистика?

Для пущей наглядности.

Как известно, разговоры о системном/структурном неравенстве имеют обыкновение выливаться в непроглядный срач. Выливаются они туда, в частности, потому, что под «системой»/«структурой» многие вольно или невольно представляют нечто вроде системы советской – государственной, прописанной чёрным по белому, навязываемой прямым текстом с высокой трибуны. Конечно, в законах постсоветских государств и в речах постсоветского начальства хватает и такого официального сексизма. Но самая липучая, самая вязкая системность не в речах и законах. Она в привычках и в «нормальных» моделях поведения. Её сила – в невидимой руке статистики, которая держит нас за горло.

Иллюстративный случай из жизни

Во второй половине лихих девяностых я был студентом и пять лет жил в одной комнате с четырьмя сокурсниками по инъязу. Одно из самых жгущих воспоминаний того времени у меня связано, скажем так, с искусством. У нас, пацанов из Ленобласти, не было денег и богемных связей, но было время, молодость и много моделей для подражания – в том числе из советской контркультуры 80-х. Наша трёхместная комната в общаге на Детскосельском бульваре была моим Ленинградским рок-клубом; моей галереей «Асса» и Пушкинской 10. Мы писали песни, рисовали рисунки, снимали пост-пост-мета-мета-кино на ВэХаЭс-камеру одного из наших пап и говорили на диком жаргоне, сотканном из бесконечной языковой игры.

Однажды вечером соседи по комнате обмотали меня с ног до головы кассетной плёнкой и выставили в коридор возле нашей комнаты. Рядом на стену прилепили бумажку: «Произведение современного искусства. Материалы: плёнка, [моя кличка]». Так, в роли произведения современного искусства, я стоял истуканом не менее часа. Слух о перформансе расползался по этажам. В какой-то момент снизу прибежала девчонка с сияющим лицом. Не говоря ни слова, она сунула в мою руку, торчащую из плёнки, здоровенный латунный подсвечник и убежала.

Я не помню, как её звали. Лена? Оля? Таня? Я, бляха-муха, не помню даже, с какого она была факультета. Несмотря на то, что она потом приглашала нас в гости. Несмотря на то, что она пыталась говорить со мной об искусстве и духовных безднах Петербурга.

Безусловно, у меня уже тогда была аллергия на разговоры о духовных безднах Петербурга. Но друзьями с той девчонкой мы не стали вовсе не из-за этого. Друзьями мы не стали, потому что не было в программе такого алгоритма – дружить с девчонками.

С девчонками либо хотелось трахаться, либо не хотелось. Если не хотелось, то к ним можно было ходить на шарлотку. Их можно было спрашивать про курсовую и снимать в кино на ВэХаЭс. Им можно было давать за глаза ваще прикольные клички (Бузомнутая, Реактивная, Сексообильная) и писать про них ваще прикольные песни. Но писать песни с ними, рисовать с ними, сочинять с ними дурацкие сценарии, на равных тусоваться с ними и по-дружески, в лицо, без снисхождения прикалываться над их слабостью к безднам Петербурга, ежели таковая слабость имела место, – вот это всё было за гранью моего представления о мире. Этого не было в «нормальных» моделях поведения.

В моделях, которые мы с мальчишками унаследовали, мягко говоря, много от кого. В том числе от героев контркультуры 80-х. Мужчины, сделавшие «Ассу», смотрели на коллег женского пола примерно так же, как мы на соседок по общежитию. Позвольте достать четвёртую книгу, на этот раз чисто про «Ассу», и процитировать из неё слова режиссёра Соловьёва о модельерке Елене Зелинской, создательнице костюмов для фильма:

Зелинскую мы звали Вазелинской. Она была хорошенькая, и все к ней приставали. Я помню, мы поехали в валютный какой-то санаторий, который тоже стоял пустой. Мы пошли в баню, а там был такой массажный пояс… и Африка, портвейна этого напившись, влез в этот пояс, долго там бился и кричал: “Какой кайф, никакой Вазелинской не надо!”

(Тут для полноты картины в голове должен играть «Мочалкин блюз».)

Любая мужская тусовка – от воровской малины и студентов в общаге до группы «Аквариум», объединения «Новые художники», Политбюро ЦК КПСС и путинской олигархии – функционирует одинаково. Манеры и лексика могут различаться, но гендерный фильтр неизменен. Мужчины для тусовки потенциально свои по умолчанию; женщины свои или никогда, или в порядке исключения, за особые и заведомые заслуги.

Одна из немногих женщин, которые на равных тусовались с ленинградскими рокерами 80-х, – Джоанна Стингрей. Она была американкой, ходячим доступом к Западу. Она выглядела так, словно не собиралась никому стирать рубашки, жарить котлеты и рожать дочь Алису накануне окончания записи альбома. С ней, короче, нужно было как с человеком.

В духовных безднах «Ассы»

Прямым текстом гендерный вопрос в «Ассе» всплывает единожды. Бананан (через коммьюникейшн тьюб в позишн намбер ту) декламирует Алике:

— Екатерина Вторая довольно долгое время переписывалась с Вольтером, ведя при этом дневники откровенного содержания. Другие же известные истории дамы вели только дневники, да и то не все. Всё изменила революция…

Бананан-Африка здесь обстёбывает ритуальные речи о том, как хорошо стало женщинам при советской власти. Точнее, он обстёбывает весь советский дискурс радикальных социальных изменений к лучшему как таковой – феминизм ему просто попался под руку.

Если не считать вялой ненависти к «мажорам», т. е. детям самого верхнего слоя советской элиты, контркультурщики 80-х были стихийными либертарианцами: всякую борьбу против социального неравенства они считали гнилым совковым разводом. Их главной и единственной ценностью была личная, собственная свобода – свобода самовыражения и самоустранения из постылого социально-политического бытия.

— А я вообще не живу жизнью, — объясняет Алике Бананан (в рубашке, постиранной мамой). — Жить жизнью грустно: работа – дом, работа – могила. Я живу в заповедном мире своих снов.

— Мы отказались от политической и занимались чисто художественной деятельностью… — вторит Бананану Тимур Новиков в своей лекции. — Наша деятельность в 1980-е годы испытывала границы свободы не в смысле политики, а в смысле эстетической практики… Мы себе добывали вседозволенность, пробовали, что же можно сделать ещё такое, чего раньше было нельзя.

Новиков, к сожалению, умер в 2002 году. Зато московский художник Юрий Альберт дожил до озарения:

— …это было, как я сейчас понимаю, довольно ограниченное, причём очень характерно ограниченное, понимание концептуализма*, — вспоминает он восьмидесятые, — потому что все левые, феминистические и другие подобные коннотации тогда как-то не воспринимались… Тогда казалось, что это придурь какая-то, что люди с жиру бесятся, обманутые советской пропагандой.

«Все левые, феминистические и другие подобные коннотации» – это, насколько я могу судить, как раз все коннотации, без которых песня «Хочу перемен», исполняемая Цоем под занавес «Ассы», звучит как гимн тусовки центровых мальчиков, которым не хватает свободы самовыражения и комнаты для медитации.

Не поймите меня неправильно. В советских условиях свобода творчества для преимущественно мужских арт-рок-тусовок Ленинграда и Москвы была революционным шагом вперёд. Однако с выхода «Ассы» прошло 33 года. И нынешние папики, которые стебутся над борьбой с системным неравенством, ни фига не лучше ментов, посадивших Бананана в обезьянник за серьгу в ухе.

*Примечание:

Новиков и «Новые художники» утверждали, что занимаются «неоэкспрессивизмом» и «примитивизмом», а не концептуализмом. На наше счастье, в «Ассе» все художественные -измы скомканы в единый цветастый хрен, pun intended. Тот же коммьюникейшн тьюб – это работа концептуалиста Михаила Фёдорова-Рошаля/Рошаля-Фёдорова.