АНАДЫРЬ - МОСКВА 400

Анадырь — Москва 400 (продолжение)

Рудольф Андреев. Воспоминания о Карибском кризисе

(Часть первая: АНАДЫРЬздесь)

.

Часть вторая

МОСКВА 400

.

Ченч • Попугай • Женщины • Тлетворное влияние • Москва-на-Анадыри

Языкознание • Знаменитости • Командующий Плиев • Дурдом • Я беременная женщина

Человеколюбие • Домой • Балтийск-Ленинград • Эйфория • Остров Свободы

.

Советские солдаты на Кубе по версии журнала «Лайф» от 9.11.1962

.

.

Ченч

У кубинцев же была карточная система, и хоть шаром покати. Четвёртый год революции. Эмбарго, Америка кончилась, а сами они не производили ни фига. Одни спортивные тапочки на год им давали по карточкам.

И вот только мы освоились немного, начался ченч. А нам что было менять? Одежду и меняли. Нам же ещё в Союзе выдали тельняшки на поход, и гражданское платье у нас было: две рубашки, брюки, по костюму у каждого и ботинки на микропоре.

Всё! Всё, что можно было выменять на алкоголь, — всё спустили! С алкоголем у кубинцев проблем не было. Где-то семьдесят пять сентаво – большая бутылка вина, довольно приличного. Около двух-трёх песо – баккарди. Кто поприжимистей был, тот костюм зажилил, а кто выпить очень хотел – тому на хер этот костюм не нужен. Всё кубинцам сблочили!

До того дошло, что некоторым не в чем было в строй вставать, когда построение общеполковое. У нас Винокуров один был на батарее – мы его «Алкопуровым» звали, в честь спирта «алкопур». Откуда-то он был из Предуралья, из какого-то посёлка, где одни зеки да спившиеся. Помню, устроили у нас смотр: у кого что осталось из одежды? Ну, построились мы. Алкопуров этот стоит на левом фланге в одних трусах – маленький, с мешочком. В мешочке у него одна грязная рубаха, и больше ничего. Всё пропито. Да и не только у него.

И вот нам уже на Кубе выдали по брюкам и по две рубашки дополнительно, чтобы хоть что-то было. И какие-то ботинки ещё. Ну, ботинки – те сразу туда же в ченч, потому что ходили, в основном, в шлёпанцах самодельных. Из покрышек вырезали следки и проводами привязывали к ногам. А штаны обрезали, чтобы шорты были.

Но если в строй становиться, всё равно надо штаны откуда-то брать. В полку же развод караулов каждые сутки. На плацу! Мы передавали друг другу, у кого что есть. В караул, как на выход.

Комбат на нас глядит и чуть не воет:

— Ну, стыдуха! Ой, стыдуха!

Мало того, что пропили одежду. С техники стали аккумуляторы скручивать и продавать. У кубинцев перебои с электричеством, освещения нет, а с аккумулятором хоть приёмничек послушать можно.

Ну, и я подключился к торговле. Сначала сапоги офицерские продал. Спиздил у Володи, своего командира взвода. Думаю: всё равно он их не носит на жаре.

Нашёл какого-то кубинца, стал с ним торговаться. Сапоги хоть и поношенные были, но блестели – хромовые. Вот я ему пытаюсь втолковать:

— На лошадь! – изображаю лошадь. – На кавайо! На жеребца будешь залезать в этих сапогах! Кавалеристом будешь!

Убедил, короче. Не помню, на сколько точно бутылок рома хватило, но на много.

Чувствую: большой спрос здесь на обувь. Решил ботинки свои продать – которые выдали. Вошёл во вкус.

Пришёл к кубинцу. Показываю ему ботинки. Он примерил на ногу, ему как раз. Щупает подмётку. Он такой модели, наверно, в жизни не видел – экзотика.

Гляжу: глаза у него уже загорелись. Я ему:

— Пятнадцать песо!

Он мне:

— Десять!

Раза четыре мы это повторили. Я ботинки под мышку, изображаю уход, а сам-то думаю: да я и за пять согласен!

Он меня удерживает:

— Компаньеро совьетико! Садись!

Пошёл, принёс какую-то бутылку. Наливает мне мензурку крепкого спирта вонючего. Двигатели у них на таком работали. Я выпил. Он мне:

— Десять!

Я головой качаю:

— Пятнадцать!

Он второй раз наливает. Я вторую выпил – загорелось ещё. Говорю:

— Ещё – и тогда десять!

А про себя думаю: куда мне эти десять девать-то? Хочу спросить, сколько этот спирт стоит, и боюсь. Так ведь и скажет: «десять за бутылку».

И вот выпил я эту третью, взял десять песо и ушёл. Ходил-ходил. А уже чувствую: забрало меня. И куда податься? Я обратно к нему, а он уже куда-то пропал с моими ботинками. Видимо, на радостях, что солдата этого наебал. А я хожу с этой деньгой, без выпивки, как царь Мидас с золотом. Парни меня потом кляли, что ни хера не принёс. Деньга эта – ну что с ней будешь делать? Нужно её опять куда-то нести, реализовывать.

А с Володей, у которого я сапоги спиздил, у нас, кстати, хорошие были отношения. Помню, как-то проснулись в палатке. Лежим, а по нему ползёт скорпион. Володя этого скорпиона рраз! – и на меня. Я подскочил, стряхнул кое-как. Смеюсь:

— Как же это ты, командир? На подчинённого! Как же мне тебя после этого грудью в бою закрывать?

.

Попугай

У нас же почти у всех часы были. «Победы» всякие старенькие, но часы. Помню, мода ещё вдруг пошла: расписывать циферблаты. Умелец один нашёлся доморощенный, который пёрышком там выводил что-то.

А Вася Шевченко, приятель мой не разлей вода, всё время у кубинцев сидел на хвосте. Приёмы им показывал, а они его благодарили материально. Какие приёмы? Да он и не знал никаких приёмов. Просто здоровый – давит этих парнишек кубинских. Они пищат только.

И вот Вася говорит:

— Есть возможность втюхать им часы.

Мол, они желают иметь «Рено».

Мы думаем: ну, «Рено» не «Рено», а с красивым циферблатом найдётся. У Васи были часы расписные, но ходили херово. Вот поколотишь если – идут. Потом раз – опять стоят.

Но что ты будешь делать. Товар – какой есть. Идём с этими «Рено» к кубинцам. Просим тридцать песо.

Вася их на руке показывает, чтобы не было понятно, что не ходят. Циферблат здоровый, на нём Кремль нарисован или какая там экзотика русская.

И вот мы, как можем:

— Антимагнетико! Агуа но! Водонепроницаемые!

Слов-то не знаем. «Противоударные» хотим сказать, а как это сказать? Вася решил наглядную демонстрацию устроить. Всё равно, мол, не ходят, чего беречь. Подбросил их в воздух, а они от удара об землю рраз! – и пошли опять. Я уже думал: всё, бесполезная торговля. А тут такое. Кубинцы впечатлились.

И мы получаем тридцать песо. И у нас капитал. Ё-моё, куда девать? Надо реализовывать.

Поскольку я-то более свободный был, я по всей округе челноком бегал. Радиусом семь-восемь километров – я всё время в походе. Окрестности подызучил. Запомнил что-то вроде пивбарика в одном месте. Там не то что пиво, а всякие напитки разные, и кубинцы сидят со своими мачете. Кидают кубики. Играют в какой-то свой шиш-быш.

И мы туда с Васей с этими тридцатью песами припёрлись. А там барная стойка, ликёрчики всякие, ля-ля-ля тополя. Как в кино, короче.  Я при помощи каких-то английских слов и жестов с этим барменом стал общаться. Одного мы попробовали, потом другого, третьего. Сумма же приличная, тридцать песо. Вася уже примостился за один столик, потом у другого посидел. Братается с кубинцами.

А там попугай был. Откуда-то с морей как будто: сидит, по-английски говорит что-то. Ещё на каких-то языках. Вася внимание кубинцев усыпил и себе за пазуху этого попугая. Подбегает ко мне и шепчет:

— Всё, Рудька, валим!

Я не пойму: в чём дело? Остаются же ещё деньги. У меня только начинает знание языка прорезываться. Машу руками во все стороны. Напитки разглядываю: чего ещё попробовать?

Вася мне:

— Бери с собой, и валим! Быстрей-быстрей-быстрей!

Ну, я сколько-то бутылок разных купил на пробу – и за ним оттуда. Отошли подальше, сели у какой-то балочки. И Вася вытаскивает из-под рубахи этого попугая.

— Во, — говорит, — сувенир! Всем, бля, сувенирам сувенир!

Пьём с ним дальше. Вася пускается в фантазии. Вот он приедет в Союз, вот покажет всем этого попугая, вот все охуеют от его способностей языковых.

И вдруг шум-гам из-за кустов. Прибегают кубинцы со своими мачете. Вся кафешка, наверное, в полном составе. Окружили нас со всех сторон. Вид угрожающий. У нас волосы дыбом, которых у обоих нет. Всё, думаем, пиздец. Щас срубят нам бошки.

Короче, отдали им этого попугая. Стоим перепуганные, суём им бутылки свои. Угощайтесь, мол.

Они погалдели ещё и разошлись потом.

.

Женщины

Помимо солдат у нас ещё были женщины вольнонаёмные из Союза. Медсёстры, официантки, подавальщицы в офицерских столовых. Им говорили, когда нанимали: «Поедете в страны народной демократии». В Польшу, в ГДР. Ну, они подписывали контракт. Думали, походят в Польше по магазинам. А их на Кубу.

Помню, палатку женскую поставили сначала недалеко от нас. А мы же материмся, как кони, с утра до вечера. Да и вообще. Какая рядом с нами жить захочет?

И вот они куда-то перебрались. Поставили палатку ближе к зарослям. А там птицы какие-то ломятся ненормальные всегда. Треск стоит, шорохи, и пацаны в карауле со страху стреляют ночью. Нам же наговорили всем:

— Контра не дремлет!

И вот у парней молодых моча всякая бьёт в голову. Одному что-то покажется, он начнёт стрелять, а другим постам слышно же. И те со страху начинают в лес палить по веткам. Перерасход патронов очень большой был.

В общем, и там этим дамам не было покоя.

Из офицеров, кто подальновидней был, – жену с собой привёз. Помню, у одного старшего лейтенанта из Полтавы симпатичная была жена, медичка. Хохлушка такая миловидная. Полковник Некрасов её заметил и хотел к себе в любовницы. А она ему: ни фига, не получится. Не поддалась. Шум они с лейтенантом подняли даже какой-то. Так этот Некрасов, сволочь, сразу расторг с ней контракт и отправил в Союз досрочно.

Другие офицеры закрутили с официантками и подавальщицами любовь.

Двух баб, мне запомнилось, в честь ракет называли: Глыбальная и Тактическая. Одна тощая, высокая – она «Тактическая». Другая как глыба – та «Глыбальная». Подавальщицами обе работали и в ларьках продавали всякую хуйню.

А нам же командиры изобретали какие-то занятия всё время: то конкурсы песни строевой, то ещё что. Бульдозерами разровняли плац – больше Дворцовой площади. Трибуны сделали в натуральную величину.

И вот мы проходим мимо этих трибун в трусах. Парадным строем или с песней. Бьём шаг в тапочках, если у кого есть, а то и босиком. Кто в чём! Ты бы посмотрел… «Ррравнение налево!», блядь. Налево трибуна, там пара офицеров, и эти дамы торчат – Глыбальная с Тактической. Изображают генералитет. Ну, надо ж кому там стоять, а больше некому: кто на службе, кто в отъезде.

Ё-моё.

А местные проститутки денег стоили, конечно. В городке этом, Артемиса, был ближайший бардак. Мы когда выезжали туда на базу за продуктами, вокруг нас бегали пацаны кубинские, наученные уже материться по-русски. Один пацанёнок, помню, тащил меня в бордель:

— Фоки, фоки! – кричит.

Показывает мне цены на пальцах. Ун песо – старая и страшная, трес – «регуляр», синко – «муй бьен». В смысле, то, что надо.

.

Тлетворное влияние

У солдат тогда было три с чем-то рубля денежное довольствие. На песо около пятёрки выходило. А бутылка кока-колы стоила чуть поменьше песо. Пять бутылок мог купить солдат рядовой. Я – десять, потому что мне, как замкомвзвода, десять песо на руки давали. Ещё сколько-то рублей переводили на лицевой счёт.

Первый раз я кока-колу попробовал в кубинском магазинчике. Из холодильника, в красивой бутылочке. Первый раз в жизни! Очень понравилось. Мы сразу с собой захотели купить – угостить приятелей.

А хозяин магазинчика с собой не продаёт. Здесь стой и пей!

Мы не поймём: в чём дело? Предлагаем ему за бутылку, как за две. Очень нам хочется показать другим эту сраную кока-колу.

Хозяин ни хера не поддаётся. Не продаю с собой – и всё.

Потом только нам разъяснили: как американцев не стало, бутылки для кока-колы перестали завозить. Саму-то жидкость как-то самопально гонят, а бутылок новых нет. И он если бутылку отдаст, она выпадает из круговорота. Нечем торговать ему будет!

Потом уже, когда лавка стала действовать в части, завезли и туда кока-колы. Но там она без холодильника была, тёплая. Ни вкуса в ней, ни хера.

Как нас ещё разлагали? Ну, из Америки радиостанция специально работала на нашу группу, чтобы мы новости слушали. А нам на хер эти новости. Да и где ты их будешь слушать? Зато библии с голыми бабами имели большое хождение. С виду библия как библия, на английском, но в ней вклейки порнографические.

Шофёры, которые офицеров возили на козелках, всегда закупали что-то в городке. В моём расчёте Паша Дука был шофёр. И вот он, как выедет, или спирта купит, или библий этих.

Когда мы уже домой уезжали, многие хотели свои библии увезти в Союз. Сохранить на память. Но их поотбирали во время досмотра.

.

Москва-на-Анадыри

Первые три-четыре месяца вообще переписки никакой не разрешали.

Но нас всё-таки было сорок с лишним тысяч. Если столько человек пропало разом, вопросы начнутся рано или поздно. Политбюро забросали письмами. До Кремля дошло, что население в беспокойстве. Тогда только разрешили писать. Но чтобы без конкретики. И вот мы сидели, чесали лбы: как бы это так изловчиться? Чтоб и цензура пропустила, и чтобы дома поняли, где ты служишь.

Адрес у нас был: «Почтовый ящик Москва 400». И какой-то индекс небольшой – не помню его уже. До родных когда дошли первые письма из этой «Москвы 400», нам пошли ответы: «Дорогой сынок! Как мы рады слышать, что ты теперь служишь в Подмосковье. Папа скоро собирается поросёнка продавать, так он заедет к тебе». Анекдот.

У одного из наших молдаван батька был битый мужичок. Сидел сколько-то лет. И вот он, когда письмо из «почтового ящика» получил, пишет сыну: «Ты мне не пизди, сыночек, про хорошую погоду. Знаю я ваши почтовые ящики. Если сидишь, сиди по-человечески. А если скурвился, то домой лучше не возвращайся».

Вот, кстати, я и хотел предложить тебе назвать «Москва 400» всё это. Мол, «Москва 400» – такой почтовый адрес был у сорока трёх тысяч наших соотечественников, находившихся на Острове Свободы.

.

Языкознание

Молдаван у нас было очень много. Я тебе могу перечислить даже, кто у меня был в расчёте: Цепурдей Трофим, Дука Паша и Мокану Толя. Уже три получается. Цепурдей Трофим, гагауз, был наш главный полиглот: девять языков знал на уровне базара.

Молдаване очень быстро стали по-испански разговаривать. Это же романская языковая группа, много корней общих. Паша Дука – шофёр, который комбата возил, – тот вообще сразу шикарно заговорил. Он любвеобильный очень был пиздострадатель, по кубинкам ходил постоянно. Может, это поспособствовало.

Ну и русские некоторые, кто из образованных семей, стали учить язык серьёзно. Дима, например, этот из Ленинграда, который орешки-то нашёл. У него папа с мамой учёные какие-то, и вот он сразу взялся за испанский. Когда нам кубинцев на обучение стали присылать, он всё время с ними был: объяснял, переводил. Тренировался.

Под конец уже тех, у кого был какой-то минимум испанского, начали вербовать остаться после демобилизации переводчиками. Курсы им устроили, сколько-то месяцев натаскивали. Потом жильё дали.

Через несколько лет я Диму случайно встретил на Невском. Я уже в институте учился, а он-то ленинградец коренной. Я ему:

— Ё-моё, Дима! Как? Что?

Я же на Кубе был замкомвзвода первого огневого взвода, а он второго. Но я вернулся в шестьдесят третьем, а он остался как раз переводчиком. Женился на кубинке. Виллу ему дали с бассейном. Он такого и представить не мог!

А когда я его встретил уже, он с этой кубинкой только что вернулся в Ленинград насовсем. Жил с ней в коммунальной квартире, хотя она по-русски ни слова. Я рот открыл:

— Ну, ты даёшь, Дима!

А он рот открыл, что я в торговом институте. Не мог представить, каким это образом из меня вдруг лепится торговый работник.

Ну, и правильно не мог.

.

Знаменитости

Знаменитости к нам приезжали. Юрий Власов приезжал, штангист-то великий. Я у него автограф брал. Помню, он рядом с подписью нарисовал штангиста из чёрточек.

Ещё Саюшев приезжал из ЦК ВЛКСМ. Выступал перед нами. Очень складно говорил. Анекдоты рассказывал про американцев: как они нас перепугались и удрали все из Флориды. Одни, мол, уехали в Европу, а другие накрылись белым саваном и, чтобы не было паники, тихо ползут на кладбище. Это когда кризис уже кончился, он приезжал – мосты наводить. Не перед войной же ему туда свою голову совать?

Космонавт Попович тоже перед нами выступал, когда разъезжал по европам и по миру. Попович летал одновременно с Николаевым, на разных кораблях. Они впервые радиосвязь осуществили между кораблями и первые от кресел отстегнулись в космосе.

Когда он должен был на Кубу прилететь, к нам комбат прибежал:

— Надо,  — говорит, — приветственную речь толкнуть этому космонавту. От имени личного состава.

Якобы он прямо в подразделение к нам приезжает, прямо на батарею.

Мы перепугались. Язык-то в жопе у всех, никто и двух предложений красиво связать не может. И вдруг тычут в меня:

— Вон, сержант Андреев пиздеть умеет.

И я перепугался больше всех. С корешами пиздеть – одно дело, а тут-то не знаю, что говорить, понимаешь.

Но пронесло. Оказалось, напутали наши командиры: не надо никакую речь, а надо просто делегатов на встречу. Новый приказ: явиться к штабу в лучших одеждах. Собрались мы, дали нам пригласительные билетики и повезли на встречу в штаб группы войск.

Часа три Попович нам рассказывал, как в космос летал. Мне про воблу запомнилось. Им жратву уже не только в тубах давали – простую тоже. Николаеву должны были воблину положить, по его просьбе, но перепутали, и вобла эта оказалась на борту у Поповича. И вот Попович нам:

— Я его дразнил в космосе этой воблой! На всю орбиту причмокивал!

А я с собой несколько открыток захватил с видами Кубы. При входе ещё, когда Попович на «шевроле» приехал с сопровождением, я сунул ему открытку. Он подписал. Я потом целую неделю всем по очереди показывал эту открыточку и пересказывал его рассказы. Ну, и кто-то у меня открытку спиздил в конце концов. Выдавал потом, сволочь, за собственный трофей, наверно.

Из кубинцев к нам приезжал команданте Альмейда – на празднование четвёртой годовщины революции. Ему демонстрировали стрельбу из танков. У нас какой-то последней модификации были танки. Ну, дуло навели на пальму, пальнули. Пальма вдребезги. Альмейда прыгал от восторга. Долго всех обнимал.

Годовщина революции, кстати, на Новый год же у них приходится. Новый год мы праздновали сначала по Советскому Союзу, а потом ещё по местному времени. Помню, я свалил за выпивкой после торжественного собрания и поддал крепко. На обратном пути заблудился в темноте. Приятели уже думали: «Пропал, сволочь!» Ни выпивки не принёс, ни самого нет. Собрались искать уже.

Хорошо, я вышел к какому-то домику. Там кубинец, молодой парень. Я пьяненький, ни хуя не понимаю, мямлю чего-то. «Ба ба ба». Но он меня понял. Взял факел, и вот мне запомнилось: ночь, Новый год, джунгли вокруг. И этот парень впереди с факелом. Ведёт меня по дорожке.

Когда мы до знакомых мест дошли, я ему показываю, что дальше сам. Чтоб его не задержали. Думаю: меня и самого-то щас цапнут. Тут же, думаю, ракетный дивизион стоит зенитный – всё время охранение должно быть охуенное.

Но никто меня не задержал. Праздник. Никаких постов не было.

.

Командующий Плиев

Всеми нашими силами на острове командовал Плиев. Он в кавалеристах был, ещё полком командовал у Будённого.

Один раз нам объявляют: Плиев едет смотреть на нашу боеготовность. Как приедет, надо деятельность изображать. Учёбу, подготовку, гимнастику. Мне сказали на брусьях кувыркаться – я там какие-то элементы по первому разряду делал. Васе приказали штангу жать. Он всё готовился, жал её без конца. Чего дожал – когда Плиев приехал, ему эту штангу уже не поднять было ни хера.

И вот прибыл Плиев на «шевроле». Высоченный. В сопровождении два наших козлика с автоматчиками. Наши парни в кубинском обмундировании.

И подходит он прямо к моему орудийному дворнику. А я к его приезду всю мозаику-то свою ещё и зелёной краской опрыскал из пульверизатора. Он постоял у орудия. Поглядел на красоту эту. Одобрил. А потом взял и обоссал мой дворик. Там же укрытие какое-никакое от глаз, где вход. И вот он в этот вход, прямо на стенку.

Помню, меня это глубоко оскорбило. Стою и думаю: «Ну надо же, блядь. Матросы, вон, даже в море не ссут. А ты изволь на орудие-то хоть не испражняться!»

Ё-моё.

А по весне уже подавал я на имя Плиева рапорт о зачтении мне срока службы. Слухи же пошли, что вот какой-то пароход приплывёт из Союза, двадцать пять тысяч человек домой заберёт. И все только и говорят, что про этот дом. Парни-то уже по четыре года отхуячили вместо трёх. А я пять! И мне ещё служить и служить, потому что два года восемь месяцев в училище мне вообще не засчитываются.

Я к комбату:

— На Родину хочу! Семью кормить!

Комбат вошёл в положение. Повёл меня к замполиту. С замполитом пошли к командиру полка Некрасову. Объяснили всю ситуацию: что я уже пять лет марширую, у меня жена родила, тёща инвалид первой группы по зрению.

Некрасов мне по-отечески:

— Вот поверь мне, сержант. Послужи ещё и верой и правдой, и я тебя с первой возможностью отправлю в Союз.

Не «демобилизую», понимаешь, а «в Союз отправлю». А там – служи дальше верой и правдой.

Тогда мы сели с замполитом прошение писать Плиеву. Изложили опять все факты. Подшили характеристику мою в авторской редакции. Отсылаем в штаб группы войск.

А Плиев то ли дворик мой запомнил, то ли характеристики начитался, то ли что. Приходит, короче, обратно, моё прошение, а поперёк него резолюция:

«Я с этим сержантом ещё послужу».

Ну, я охуел совсем.

Комбат меня успокаивает. Предлагает сверхсрочником остаться, чтобы зарплата шла хотя бы:

— Будешь, — уговаривает, — отсюда семье помогать.

А я всё. Не могу больше. Только домой. Думаю: «Да на хуй вас всех. Через дурдом попробую».

.

Дурдом

Мы с приятелем Васей долго вынашивали идею в дурдом попасть.

Из нашей части ребята периодически попадали в Гавану в госпиталь, понимаешь. Некоторые по болезни, некоторые по изобретательности. Ну, придумывали себе болезни. Там же довольно вольная была организация, в этом госпитале. Можно было выйти и даже в бардак успеть. Вася мой в Гаване с больным желудком как-то лежал. Один раз сходил в этот бардак – сразу все его песо закончились.

Потом, очень многие же подхватили венерические заболевания, особенно среди офицеров. Сначала этих заболевших в Союз отправляли. А потом смотрят: ё-моё, это явление может повальным оказаться. Некому будет революцию защищать! И перестали комиссовать венерических. Пошли зато слухи, что психических шлют домой. Якобы из наших один пожаловался на голову и сразу под комиссию попал.

Вот я и загорелся после плиевской резолюции.

Предварительно сходил на разведку. У меня же слизистая была рассечена изнутри губы. И губа всё время оттопырена. Я прихожу к хирургу нашей части:

— Можно, — спрашиваю, — губу мне подтянуть?

Он говорит:

— Видишь, тут влажность и жара какая? Высокая опасность инфекций. Заживать будет долго. Жди до Союза – там холодно.

Короче, терпи.

Тогда я по существу:

— А ещё вот, — говорю, — мне не сдержать свои эмоции агрессивные. Если кто приказ не выполняет, у меня сразу шум в голове и в глазах темнеет. А потом нервный тик начинается.

А я же пиздюлей такое количество уже надавал, что и сам не рад, понимаешь. Мне и выдумывать ничего не надо.

Врач говорит:

— Нууу, запишись на приём в Гавану к невропатологу или психиатру.

Записался.

Прямо накануне поездки в Гавану съездил в очередной раз на холодильник, где мы жратву получали. Всю ночь потом сидели, чифирили.

Утром приходит микроавтобусик. Сели. Вентиляция херовая, жарко, душно. Вся машина забита солдатами. Какая-то женщина ещё была, помню.

Едем. Я твержу:

— Мне плохо. Мне плохо. Мне плохо.

Раскачиваюсь всё время внутри этого микроавтобусика и «мне плохо, мне плохо». И тут, блядь, как по Станиславскому: мне действительно начинает делаться плохо. Вспотел, дышать трудно. Таблетку мне какую-то суют. А уже к Гаване подъезжаем. Парни все смотрят в окошки. Я никуда не смотрю. Раскачиваюсь целенаправленно:

— Мне плохо. Мне плохо.

А там, уже на территории Гаваны, что-то вроде бухты вдаётся в сушу, и тоннель длинный – километра два, если не больше. Вот в этот тоннель когда стали въезжать, со мной началась истерика. Меня начало колотить. Тут же меня завалили на лежак, какой-то разъебай сел на меня сверху. Включили сирену и прямо в госпиталь, в приёмный покой. Как будто даже по рации позвонили туда в крыло психиатрическое.

В выписке у меня потом было написано: «госпиталь имени Твардовского». Строили его сначала вроде американцы, потом чехи, а достраивали чуть ли не китайцы. Этажей семь-восемь. Над морем возвышается. Музыка всё время играет, каждый этаж окрашен в свой цвет, и на каждом этаже больные одеты в свой цвет. Материя типа сатиновой, тонкая такая. Вид на море сквозь сетки на окнах.

Персонал был и наш, и кубинский. Помню, когда меня только привезли, одна медсестра-кубинка мне всё улыбалась. Показывает на себя:

— Эстрея!

«Звезда», значит. Меня трясёт всего, а они отвлечь меня пытаются:

— Смотри! Смотри, какая Эстрея красивая!

В общем, осмотрели меня и на этаж повели. Четвёртый, наверное. Без носилок – просто двое сопровождающих. Подходим к двери этажа, а там два негра здоровых стоят с автоматами. Короткие такие автоматики, чешские, типа израильского «узи». Заходим на этаж – ё-моё, там ещё один с автоматом!

Потом-то мне объяснили, что два контрика на этаже. Они целую семью вырезали, поэтому и охрана была усиленная. Но сначала я сильно перепугался.

— На хер лечение! – кричу. – Желаю быть здоровым! Я вообще уже здоровый!

Но уже по-русски со мной никто не разговаривает. Всё уже. Назвался груздём.

.

Я беременная женщина

Зато захожу в палату – мне навстречу:

— Рудька, ты?!

Смотрю и узнаю разъебая того самого, про которого говорили: «он уже в Союзе».

Он шустрый такой, маленький, но крепкий. Забегал вокруг меня:

— Рудька, заходи-заходи, тебе тут место хорошее, всё чики-чики! Щас дама придёт, и обмоем!

А он уже с дежурными медсёстрами знаком. Идёт и сообщает: мол, побриться надо, или что там. Медсестра макает кусок ваты в спирт и даёт ему, а он эту вату в стакан выжимает.

Развели водой, поддали. Он рассказывает:

— Ничего-ничего, не беспокойся. Здесь жить можно. Кормят хорошо.

Я говорю:

— А как домой-то?

— Дааа, вот с этим не очень…

Не светит, короче.

В палате было ещё три человека. Один старший лейтенант, откуда-то с Киева. Кончил мединститут, и призвали его в армию. А он сугубо гражданский, ему эта армия на хер не нужна, он только свалить мечтает. И косит по-чёрному. Чтобы в дурдом попасть, открыл огонь из пистолета поверх голов. Светильники разбил какие-то, старших офицеров напугал.

Завотделением наш, Владимир Ильич, подполковник медицинской службы, хочет этого лейтенанта на чистую воду вывести и засудить за симулянтство. А у того специальность как раз с психиатрией связанная. Он в институте на отлично учился, все симптомы знает наизусть. Не подловить его. Ему деваться некуда: или диагноз, или трибунал.

Меня этот лейтенант тоже осмотрел.

— Да, — говорит. – Психика у тебя немножко взвинчена. В стрессовом состоянии всё время находишься. Будет Ильич тебя осматривать, говори вот так…

В общем, расширил мне диапазон говорения.

Ещё кубинец у нас был. Симпатичный такой парень, жизнерадостный. Мы с ним подружились. Общались каким-то образом. Помню, он рассказывал мне, как он видит светлое будущее коммунистическое:

— Коммунизм, – говорит, – это мучо-мучо комер, мучо-мучо дормир и поко-поко трабахар.

Много есть, много спать и мало работать, короче.

Наши медсёстры ему нравились. Там же жара, они все ходили в халатах на голое тело. Всё просматривалось со всех сторон. Он воспылал сразу же.

Спрашивает меня: как, мол, в любви объясниться по-русски?

Я ему:

— Повторяй за мной: «Я – беременная – женщина».

Он это признание отработал и пошёл объясняться. Медички смеются, руками на него машут, но одна попалась суровая. Как оскорбилась! Пришла к нам разбираться. А они же там сразу смекнули, кто уроки русского ведёт. Знают, что мы с кубинцем этим приятели.

Ну, и воткнули нам по уколу за оскорбление. Очень болезненно было.

.

Человеколюбие

Вызывает меня Владимир Ильич на первый осмотр.

— Откуда? – спрашивает.

Я говорю:

— Жена в Ленинграде. Я в армии уже пять лет. Нахожусь в стрессовом состоянии. Нервный тик. По голове клюшкой дали однажды. Боксом занимаюсь, несколько нокаутов было.

А он из Ленинграда. Жена на Кубе вместе с ним, а сын с бабушкой в Ленинграде.

Осмотрел меня. Видит, что я физически крепкий.

— Спортом, говоришь, занимаешься?

— Да!

— Ну, будешь помогать больных водить на процедуры. А там посмотрим, что с тобой делать.

И вот меня один раз привлекли помогать, потом другой раз. Я гляжу: а врач-то этот, Владимир Ильич, с подопечными не церемонится. Удушения проводит, чтоб не рыпались. Ррраз! – и перекрыл кислород одному из больных. Мне не по себе стало. Уже чуть ли не на сторону этого больного хотел встать. Владимир Ильич кричит:

— Помогай! Его вырубать надо!

А я замешкался. Не знаю, что делать.

Он мне потом:

— Ты, друг, мне такой нерешительный не нужен. Человеколюбие не хуй тут проявлять. А то нескоро ещё домой поедешь.

После этого я стал помогать действительно.

Там же были настоящие задвинутые, в основном. Одни не жрали ничего – их искусственно приходилось кормить. Другой, наоборот, жрал всё подряд. У тебя изо рта прямо выхватывает. Я сначала думал: «Ну, раз голодный – бери». А тут не в голоде, оказывается, дело.

Помню, в соседний корпус нужно было сопровождать какого-то душевнобольного – через дорогу. И проходила машина. Он, сволочь, как побежит! Хотел броситься под заднее колесо, но промахнулся – головой только ударился в покрышку. А со мной в паре был настоящий санитар, из армии. Советский, подготовленный. Он этому больному сразу пиздюлей надавал, и больше его никуда не водили.

Помню, потрясло это меня.

.

Домой

Какое-то время прошло, и Владимир Ильич меня снова вызывает. Май уже, наверное, был.

Я спрашиваю:

— Ну, как у меня дела?

Он машет рукой:

— Ааа… – говорит. – Ты всю жизнь такой был и всю жизнь такой будешь. Старайся размеренно себя вести. Соображай спокойно. Учись контролировать свои поступки.

Он, видишь, всё присматривался ко мне. И вот спрашивает:

— Свезёшь посылку моему сыну, если поедешь домой?

Я, конечно: рад стараться! Рассыпался в обещаниях.

Владимир Ильич мне:

— Все обещают… Но у тебя, мне кажется, всё-таки хватит совести довезти эту посылку.

В общем, приготовил он мне посылочку. Ящик такой – больше всего моего скарба.

И документы мои разом прошли все инстанции. Всё! Домой!

Кубинец, приятель мой, хотел мне на прощанье сумочку подарить из крокодиловой кожи. Мол, жене настоящий кубинский сувенир привезёшь. Дал медсестре большую деньгу, попросил сходить купить. Медсестра ходила-ходила по Гаване – не нашла никакой сумочки. Он тогда написал на этой деньге свой адрес и отдал мне на вечную память. А я и хотел сохранить, но уж больно большая деньга была. Купил на неё алкоголя перед погрузкой.

Обратно мы плыли на «Марии Ульяновой». Грузопассажирское судно, рассчитанное на триста шестьдесят человек, что ли. А загрузили на неё тысячу с чем-то человек. Все проходы, все коридоры – всё заполнено людьми было. Но я, поскольку больной, в медпункте плыл. Там мы, как приличные люди, — кровати, отдельная каюта.

Только вышли из Гаваны, появился американский эсминец. У нас глаза на лоб: прёт прямо на нас на всех парах, пушки двигаются туда-сюда. Наш корабель ползёт, не моргнув глазом, а на эсминце такую войну разводят, что пиздец – как будто раздавят вот-вот. Вертолёты их летают прямо над нашими мачтами. На них сидят парни с камерами, ноги свесив. Снимают нас. И так по кругу, раз за разом. Мы им машем, жесты неприличные показываем в камеру:

— Воооот! Воооот вам! Иди сюда!..

В уме все уже завоевали Америку, короче.

В течение двух дней эти вертолётики над нами летали, и эсминец нас сопровождал. Потом бросили. Решили, видимо, что всё в порядке.

.

Балтийск — Ленинград

Приплыли в Калининград.

Меня сразу на машине отвезли в Балтийск – в Центральный военно-морской госпиталь. Положили в невралгическое отделение. Там уже никаких психов – нормальные все более-менее. Стали мне опять какие-то таблеточки давать. На корабле, в медпункте, кстати, тоже пичкали чем-то. Помню, даже к врачу жаловаться ходил:

— Вот, — говорю, — к жене еду после года разлуки, а у меня эрекция пропала.

Врач меня успокоил:

— Это, – говорит, – медикаментозное подавление. Явление временное. Когда пройдёт, ещё больше хотеться будет. Несколько раз за раз.

А в Балтийске, в госпитале этом, вызывают меня и объявляют:

— Документы у тебя не до конца оформлены. Не можем тебя комисс0вать. Надо тебе ещё местную перекомиссию пройти.

В общем, отменяется жена. Вместо демобилизации предлагают месячное лечение в санатории. Я соображаю: если посадят в санаторий, значит, после него я буду окончательно здоров. Значит, потом всё равно служить эти два года. Ё-моё, пиздец, это же никогда не выберешься из этой советской вооружённой силы!

— Не могу, – говорю, – в санаторий! Желаю поговорить с начальником госпиталя!

И мне почему-то навстречу пошли. Принимает меня начальник госпиталя – то ли капитан какого-то ранга, то ли полковник. Я не понимаю, как у них там звания устроены в военной медицине. Три больших звезды на погонах, короче.

Оказывается, и он из Ленинграда. А я же как ленинградец везде выступал. Рассказываю ему про жену, и что вот квартира на Пушкарской моя якобы, и как я по Неве истосковался.

Он мне:

— Ну, хорошо, земляк. Оформим твои документы в Прибалтийском округе. Я поспособствую.

В общем, сказал, что уедет куда-то на две недели, и дал мне номер телефона.

— Названивай мне периодически, чтобы я не забыл.

Думаю: ни хера себе. Как это я полковнику буду там что-то напоминать? Но так уже домой хотел, что хватило наглости. Сказали звонить – буду звонить. Раза четыре звонил, если не пять. Он каждый раз:

— Да-да, помню. Сделаем.

И сделал, ты понимаешь. Случилось! Недели через три меня вызывают вдруг и демобилизуют:

— Всё, сержант, домой. Собирайся.

Смотрю: все печати везде проставлены. Написано: «ушиб головы, статья девятая». Не годен к действительной строевой, ограниченно годен в военное время. Дали выходные деньги. Вместе с тем, что на Кубе натекло, где-то рублей сто восемьдесят получилось.

А поскольку я от санаторного лечения отказался, мне дали проезд в мягком купейном вагоне до Ленинграда. До Вильнюса ехал с каким-то матросом. Он глядит: у меня деньги есть. Повёл меня в вагон-ресторан, нашёл сразу какую-то девчонку и давай её угощать за мой счёт. Я поддал и думаю: что за хуйня? Тем более он ещё оскорблять начал:

— Ты, сапог! Все вы говно!

Они же, матросы, всегда выёбывались. Я ему:

— Ах ты, блядь! Да ты моря-то настоящего в жизни не видал, а я океан туда-обратно пересёк! У меня тельняшка заслуженная!

Вытряс, короче, из него свои деньги обратно. Соскучился уже по маханию кулаками.

После Вильнюса со старшиной-сверхсрочником я ехал. Он куда-то в отпуск, пьяный, с собой гармошка. Наяривает без конца: «Эх, Андрюха, нам ли быть в печали!» За стеной старшие офицеры ехали, тоже в отпуск из Калининграда. Они всё пытались нас заткнуть. А старшина в гражданском. И я в гражданском. Он их всех уже ненавидит. И я их всех уже ненавижу.

— Идите вы все, — кричу, — на хер, майоры-подполковники. Я с Кубы, блядь, еду!

Ветеран кубинской революции, короче.

.

Эйфория

Первые дня три-четыре в Ленинграде не до посылки было. Встреча с Женькой там, любовь, внимание. А посылка в углу стоит. Я и Женьке привёз с Кубы туфли и пижаму какую-то. Но слухи же, понимаешь, ходят по городу: кто-то там кому-то с Кубы привёз такое! Платья! Машину! Телевизор! А ты, мол, ни хера не привёз, по сравнению. Посылку только чужую приволок через океан, дурачок. Косятся на этот ящик.

Я думаю: какой вам на хер телевизор? Сам живой явился. Радовались бы.

Через несколько дней понёс я эту посылку на квартиру Владимира Ильича. Где-то у Суворовского музея в одной из улочек его семья жила. Пацана я не застал, только бабушка была дома. Как она мне обрадовалась! Часа полтора ухаживала за мной, кормила: то одно поставит на стол, то другое. Расспрашивает про Володю: как он там? А я и не знаю, что ей сказать. Я с ним что – общался, что ли? Больных вместе душили – вот и всё общение. Ну, всё равно, что-то молол там этой бабушке. Рассказывал.

Помню, как вышел от неё на улицу счастливый. Иду и думаю: ё-моё, я в Союзе! И посылку отдал! Я честный мужик!

И главное, от армии меня освободили! В военкомат же как раз сходил. Там сидит эта рожа, смотрит мои документы:

— А хули ты с Кубы такой незагорелый?

Я ему:

— Ты мне, командир, уже не командир. Иди на хер со своими шуточками.

Всё! – думаю. Всё, на фиг! Больше всё! Вот ты мне где! Я ухожу, а ты сиди, блядь!

Я несколько дней так и ходил одуревший от радости. Я и по жизни-то радуюсь всегда, а тут вообще как дурачок. Ну наконец! Ну всё! Всё теперь! Ну надо же!

Вот такая эйфория была.

.

Остров Свободы

А я никогда нигде не работал, получается. Никакой специальности у меня гражданской, ни фига. В техникуме учился два года – бросил, чтобы в артиллерийское училище поступить. И в армии пять лет. А в армии я делал всё, что хочешь, но только ничего не делал. Из пушки стрелял, бегал штурмовую полосу третий в батарее, кросс бегал между вторым и первым разрядом, боролся, рожи бил на ринге, пять парадов прошагал – вот мои заслуги-то все. Ну, в училище ещё старался – без троек же учился, пока не выгнали.

А тут пришёл. На работу надо устраиваться. Ребятёнок маленький. В квартире этой на Пушкарской, получается, две семьи: мы с Женькой и сыном и Женькина сестра с сыном и мужем. Посередине тёща, между этих семей. Комната проходная общая, и направо-налево ещё две комнаты. Пацанёнка не устроить ни в ясли, ни в садик. Тёща говорит: «Не буду с ним сидеть. Ваш ребёнок». Да и полуслепая же – как она с ним будет сидеть?

Сестра Женькина – старший дворник. Вася, муж, на двух работах постоянно. Он тоже был из скобарей, как я. Во время войны от голода добровольцем в армию записался. Сначала вторым номером был в миномётчиках, таскал плиту эту ебучую на себе. Потом в моряки попал каким-то образом. Катер его один раз потопили, и он на скале какой-то спасался, хер знает сколько времени. Седая у него такая голова была. И туберкулёз. И вот он всю дорогу хочет поддать, а старший дворник с тёщей ему не дают:

— Работать надо!

И он на этих работах всяких день и ночь. Мне запомнилось: пришёл он как-то домой, протягивает деньги старшему дворнику, а та ему в рожу их кидает. Мало, мол, принёс. На пиво потратился по дороге или на что там. А меня ж Владимир Ильич не зря предупреждал. Меня тогда вообще было не сдержать. Я как всё это увидел, чуть в рожу ей сразу не дал. Старшему дворнику.

И потом, у меня ничего же своего. Вот только что мне дали на Кубе – гражданское платье это. Только оно, и больше ни хера: ни мыла, ни зубной щётки, ни тапочек – ничего у меня нету. Сто восемьдесят рублей своих – те уже или на подарки спустил, или пропил, или отдал.

Вначале радовался, что ванна есть в квартире. Я же никогда в жизни с ванной ещё не жил, а полоскаться очень люблю. И вот залезу в ванну, а мыло не моё, и больше десяти минут занимать нельзя – совмещённый санузел. И тут никакой радости.

Я не понимаю: так что же это? Как же это так? В армии, что ли, лучше было?

В общем, ничем хорошим это не кончилось. И трёх месяцев, наверное, не прожил на Пушкарской. Выставили меня из этой квартиры. А я и рад уже был уйти.

Вот и вся тебе Куба. Говорю: чемоданчик остался, который я в военторге купил перед отправкой.

А,  ну да. Ещё характеристику мне дали, когда демобилизовывали: «За время нахождения в командировке за границей проявил себя» – и так далее. В общем, хвалебная всякая херня. Как я понял, стандартная – всем выдавали. Кроме тех, которые совсем уж были разъебаи.

Потом, когда я хотел в техникум радиотехнический поступить на Гривцова, вспомнил про эту характеристику. Я же им отметки из училища принёс, а там написано: «отчислен за нарушение дисциплины». Те, в техникуме, сразу меня завернули. «Иди отсюда, у нас своего хулиганья хватает». И вот я хотел эту характеристику им показать: мол, я герой, а не хулиган! А я же её в военкомат сдал, когда в Ленинград приехал. И военкомат мне её обратно на руки не выдаёт. Так и не поступил я в этот техникум.

Зато в другой раз Куба меня спасла.

Я уже на сталепрокатном заводе тогда работал. С Женькой раздельно жил. И вот договорился с ней на свидание, а она притащила следователя с милиционером. Они меня за жопу сразу: где работаешь? Почему денег на ребёнка мало даёшь? Привели меня в ментовку на Петроградской.

И вдруг меня там из ментов узнаёт один! Я же на Кубе всё время начальником караула был. И как-то этого парня там третировал, в карауле.

Он скалится:

— Ооо, блядь. Кто у нас в задержанных-то.

А в это время как раз во Вьетнам набирали добровольцев. Обещали четыреста рублей сразу каких-то подъёмных и, помню, оклад шестисотрублёвый. И я как раз подал заявку уже в военкомат:

— Я, — говорю, — зенитная артиллерия. На Кубе служил. Желаю ещё одну революцию защитить!

Ну, и тут, в ментовке, я сразу начал выёбываться:

— Да хули вы мне? Я во Вьетнам уже еду!

Мол, я с империалистами биться буду, а вы все говно. И не хер мне тут с алиментами.

В общем, мент этот шустро справки про меня навёл в военкомате. Поставил их в известность о моём моральном облике. И мне потом из военкомата прислали извещение: «Больше не приходи».

Короче, обошлось без Вьетнама.

Меня бы и так, наверно, не взяли. Но всё-таки..

.

.

Отец (справа) в Ленинграде в конце 50-х

.

(Надпись на обороте фотографии: «Вот такой я две недели назад был, такой и остался, а товарищ у меня неплохой, «кореш» мой. Домой бы. Тебя, мама, такой бы здоровой сделал. А мундир, как ни пыжься, надоедает. А когда же мы с тобой, мама, сфотографируемся?»)

.

Записано и подвергнуто щадящей литературной обработке в 2010-2012 гг.

Вместо эпилога: ПАПА И СЕРЖАНТ

Вместо послесловия: ЧЕРЕЗ 50 ЛЕТ ПОСЛЕ КОНЦА СВЕТА

.

.

.

Advertisements

2 ответа на “Анадырь — Москва 400 (продолжение)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s