ПРО ТЕХ, КТО

Несколько песен

Сначала просто список (в алфавитном порядке):

Ай-ай-ай – Руки Вверх
Восьмиклассница – Кино
Красно-жёлтые дни – Кино
Моя оборона – Гражданская Оборона
Нарцисс – Павел Кашин
Нет-нет – Несчастный Случай
Тяжёлый рок – Борис Гребенщиков
Старинные часы – Алла Пугачёва
Странные танцы – Технология
Ямайка – Пятница

Теперь сам текст.

ВОСЬМИКЛАССНИЦА – Кино
КРАСНО-ЖЁЛТЫЕ ДНИ – Кино

Приступ эпигонства, охвативший меня после восхищённого прочтения книжки Ника Хорнби 31 songs, может быть оправдан только поправкой на национальную специфику. Ни одна из Любимых Песен Ника Хорнби не является не то что русскоязычной, но даже не-англоязычной. Я его понимаю. «Ты бьёшься о стену с криком She loves you!, но кто здесь помнит латынь?» – надрывается БГ, и БГ знает, о чём надрывается. Средневековые научные трактаты писались на латыни. Современная поп-музыка поётся по-английски. Слегка допустимы французский, итальянский, испанский и немецкий. Но только в определённых жанрах. Немецкий – в жанре под названием «Группа Rammstein».

Русский язык допустим в опере Петра Ильича Чайковского «Евгений Онегин».

Такое положение дел кажется мне вполне естественным. Нет, ну конечно, будучи рядовым снобом с образованием выше среднего, я время от времени покупаю диски с прогрессивными завываниями на лапландских диалектах, а также загонял до дыр двойной сборник Авива Геффена (Авив Геффен поёт на иврите и единолично выполняет в Израиле роль Джима Моррисона, Курта Кобейна, Джона Леннона и Пола Маккартни). Я признаю талант и даже некоторую самобытность Геффена. Но трудно не понимать, почему широкая международная общественность никогда не полюбит никакие самобытные вариации на тему Imagine, если вместо комфортабельного английского там звучит нечто вроде «боницадляхалё / плюгесавэлео». Что бы это ни значило.

Однако между средневековыми научными трактатами и поп-музыкой есть, по крайней мере, одно существенное различие. Трактаты писались для узкого круга страшно далёких от народа учёных, знавших латынь по умолчанию; поп-музыка писалась и пишется для всех. А все проживают не только в Великобритании и Северной Америке, но и, например, в Российской Федерации, где обучение английскому языку в рамках средней и высшей школы носит декоративный характер. При всей любви россиян к музыкальным коллективам типа Modern Talking и Ace of Base, даже их, скажем так, немудрёные тексты ложатся на русское ухо в виде загадочных «а кипы чары» и «о-о-о мэч ю бобс». Конечно, любая российская домохозяйка интуитивно чувствует, что в этих строках поётся нечто о главном, а любой российский подросток подозревает, что в произведениях групп Nirvana и Guano Apes речь идёт об отстойности бытия и других фундаментальных вопросах. Но догадываться – одно. Подпевать и цитировать на стене подъезда – другое.

Видимо поэтому помимо блатных романсов, Филиппа Киркорова и песен про палатку и костёр на русском языке существует и вменяемая поп-музыка. В продвинутых кругах эту поп-музыку принято называть вторичной и небрежно хаять. Как правило, справедливо. Но я не отношусь к продвинутым кругам, и абстрактная вторичность обычно не мешает мне любить конкретную песню.

Хотя от сопоставительного мышления избавиться трудно, до каких бы ошеломляющих выводов оно не доводило. Гребенщиков, говорит сопоставительное мышление, – это наш Дилан, Кобзон – это советский Фрэнк Синатра (правда вот, при упоминании имени Кобзона я никогда не могу вспомнить ни одной песни Кобзона; вижу только широкую фигуру с протянутой в сторону рукой, закрытыми глазами и безмолвно распахнутым ртом), Ревякин из Калинова Моста – наш косовороточный ответ Джиму Моррисону, а Лагутенко и вовсе Джарвис Кокер. Один сочинитель музыкальных обзоров даже уподоблял Крематорий Pink Floyd. Все эти отождествления трудно воспринимать без слоновой дозы иронии (какой же вам из Ревякина Моррисон, если Ревякин умеет играть на гитаре, не удосужился умереть в 27 лет и уже на девять десятых ушёл в полное забвение?), но факт остаётся самим собой: если кто-нибудь посмотрит мне серьёзно в глаза и спросит «а кто был в России Битлз?», я не буду оригинален и скажу «Кино». Не задумываясь. The Beatles, Джим Моррисон, Роберт Смит и много чего ещё. С функциональной точки зрения.

Есть древний «еврейский» анекдот, в котором Абрам пренебрежительно сообщает Саре, «слыхал я этих Битлз – картавят, гнусавят и слуха нет», а на вопрос Сары, где он их слышал, отвечает: «да мне Мойша по телефону напел». Я тоже впервые услышал весь репертуар Ленинградского рок-клуба из уст брата. В пятнадцать лет мой простой советский брат попал на концерт тогдашней Алисы (тот самый, под впечатлением от которого журналист Кокосов написал статью «Алиса с косой чёлкой») и сразу же уверовал. То есть перестал слушать ВИА «Земляне» и начал переписывать у подкованных друзей Аквариум, Зоопарк, Странные Игры и даже, по-моему, коллектив под названием Гора, На Которой Растут Бобы. И, разумеется, Кино. Я был на десять лет младше брата и, в силу сложной биографии нашего общего папы, жил в некоторой дали от Ленинграда. О существовании русского рока в этой дали узнали, в основном, в самом конце восьмидесятых. Но меня приобщило раньше. Приезжая в гости к отцу и мне, брат постоянно пел необыкновенные песни про алюминиевые огурцы, Камчатку, странных родителей по имени Анархия и Стакан Портвейна, а также про Ситара, который играл.

У моего брата отсутствует музыкальный слух – начисто. Поэтому моё первое представление о русском роке было такое: плохо зарифмованные песни без мелодии и непонятно про что (судя по всему, именно так до сих пор представляют себе «настоящий русский рок» на «Нашем радио», так что моя детская точка зрения была вполне легитимна). Когда я начал слушать оригиналы, мои представления подтвердились, по большей части.

Кино оказалось одним из исключений.

До окончательной и безоговорочной канонизации Цоя «Восьмиклассница» успела побывать народной песней в исконном смысле этого слова. Я слышал, как у костров и во дворах её исполняли с упрощённым набором аккордов и творчески переосмысленным текстом («ночною улицей вдвоём с тобой под ручку мы идём», «ты говоришь, из-за тебя доходит дело и до драк»). Я видел её в двух дембельских альбомах конца восьмидесятых – без упоминания автора. А однажды я сильно поразил маму своей подружки, когда сказал, что «Восьмиклассница» была написана Цоем: мама отчётливо помнила, что слышала эту песню ещё в школе.

(На этом месте я неизбежно оторвался от компьютера, чтобы взять гитару и два раза подряд спеть «Восьмиклассницу», жмурясь от удовольствия и ностальгии.)

В отличие от их Битлз, у которых первая собственная песня «не про любовь» появилась только на пятом альбоме, наш Цой о любви и цветах, по собственному признанию, петь не умел, и всё то, что он о них всё-таки спел, окутано устойчивым ароматом стёба. Однако у каждого битлз должен быть свой йестердэй, то есть идеальная песня, а идеальная песня, по определению, может быть только про отношения между мужчиной и женщиной (пускай сексуальные меньшинства подают на меня в суд, я от своих слов не откажусь), ибо все остальные темы плохо выдерживают проверку временем и возрастом. По меньшей мере странно всю жизнь заводиться от того, что в наших глазах крики «вперёд», а судьба любит тех, кому умирать молодым. С другой стороны, каждый обречён умилённо вспоминать, как пустынной улицей вдвоём куда-то с кем-то шёл, и было легко, и она говорила о всякой ерунде, и хотелось пойти в кино или кабак, и надо было расставаться. Спросите моего брата, какая песня группы Кино ему всё ещё нравится, и после серии скептических хмыканий он назовёт вам «Восьмиклассницу».

«Восьмиклассница» — идеальная песня. И – для меня – Цоевский йестердэй. Может быть, в этом смысле с ней могла бы посоперничать «Видели ночь», но у «Восьмиклассницы» лучше мелодия, а кроме того, в «Видели ночь» лирическая пара разгуливает по ночному городу с магнитофоном в руках, что моему поколению уже казалось безнадёжно дурным тоном. Впрочем, в моём девятом классе (который, разумеется, соответствовал восьмому классу образца восемьдесят второго года), девочки тоже уже давно не играли в кукол, не любили воздушные шары и имели собственные сапоги и помаду, не говоря уже о нынешних девятиклассницах (ну и молодёжь нынче пошла, вот я в их годы…), но я – щас скажу! – всегда был склонен воспринимать эти куклы и воздушные шары в тексте песни как развёрнутую гиперболу, призванную оттенить контраст между ах-наивной пятнадцатилетней героиней и убелённым сединами двадцатилетним героем. Как бы то ни было, «Восьмиклассница» идеальна целиком и полностью: от вступительного щёлканья драм-машины до финального «ах, ммммммм», через густой, сочный звук двенадцатиструнки, через простенькое соло для одного пальца, через зарифмованное «конфетки ешь» и «в кабак, конечно» и через пропетое отрывистой скороговоркой «ма-ми-на-по-ма-да». Не знаю, что должно произойти, чтобы я перестал любить эту песню. Наверное, моя смерть.

А «Красно-жёлтые дни» — дань тому, что самостоятельно я начал слушать Кино в девяностом году. Смерть музыканта всегда добавляет его музыке привлекательности, и кассета с «Чёрным альбомом» была первой или второй «аудиокассетой с записью», которую я вообще купил в своей жизни (первой, наверное, всё-таки была группа Любэ). Хотя я и знал наизусть тексты «Алюминиевых огурцов» и «Восьмиклассницы», я начал слушать Кино с конца, и это, конечно же, было правильно, потому что тогда мне были нужны песни про со щитом или на щите, моя ладонь превратилась в кулак, место для шага вперёд и меня ждёт на улице дождь.

Теперь мне ближе «Алюминиевые огурцы» и «Восьмиклассница».

Хотя это совсем не значит, что в моей квартире больше никогда не звучит «Группа крови». Которой самозабвенно вторят нетрезвые голоса.

СТРАННЫЕ ТАНЦЫ – Технология

В седьмом классе я первый раз попал на дискотеку за пределами школы. Мои ощущения по этому поводу уже описал Ник Хорнби, и мне придётся цитировать (перевод мой):

«… каждую субботу я ходил на дискотеку где-нибудь у себя в районе, чтобы знакомиться с девочками, но, разумеется, я никогда не танцевал. Ходить на дискотеку для того, чтобы танцевать, было бы всё равно что ходить в театр для того, чтобы играть на сцене: глаза говорили тебе, что некоторые люди делают это, но ты не был знаком ни с кем из этих людей. Ты просто платил деньги, чтобы смотреть на них.»

Единственное отличие заключалось в том, что я всё-таки знал немало «этих людей», и от этого было ещё хуже. Дискотека происходила в местном Доме Детского Творчества, длилась три часа, и на протяжении всех трёх часов, пока «эти люди» отважно и, как мне тогда казалось, ритмично дёргались посреди зала, бросая на нас уничижительные взгляды, мы околачивались вдоль стен и пытались изображать, что все эти дёргания – ниже нашего достоинства. Танцы, конечно, делились на «быстрые» и «медленные», но для нас эти названия никак не соответствовали действительности, потому что «быстрые» танцы были медленной пыткой, а как раз во время «медленных» номеров пытка приобретала головокружительную интенсивность. На медляки было нужно и очень хотелось приглашать девочек, и некоторые из «этих людей» действительно приглашали девочек и танцевали с ними, и мало какие моменты в моей жизни могут сравниться по интенсивности страдания с минутами, когда на этой дискотеке играл единственный в тот вечер медляк – песня группы Технология «Странные танцы».

Играла она там раз семь, не меньше. В тот вечер, кроме Технологии, там не играло вообще ничего. То же самое происходило и дома – у каждого из нас, и продолжалось это как минимум полгода. Те из моих друзей, кого угораздило услышать Технологию раньше, чем Depeche Mode, на всю жизнь выработали прискорбный иммунитет к творчеству Мартина Гора и Дэвида Гэана. Потому что в конце концов любовь к Технологии закономерно сменилась аллергией на неё, и эта аллергия по инерции распространилась на первоисточник. Я подозреваю, что прописная истина «лучше быть отцом урода, чем фанатом депешмода» появилась на свет вместе с песней «Нажми на кнопку».

Но вернёмся в более личное русло. Год назад в магазине бытовой техники в своём родном городе я увидел кассету «The Very Best of Технология», которую, прослезившись, приобрёл и сумел прослушать до конца. Слушать было очень смешно, но приятно.

Не поймите меня неправильно. Песня «Странные танцы» — это, безусловно, тёмная страница в истории становления меня как меломана. В ней есть всё, чего не должно быть в хорошей поп-музыке: дворовая мелодия, не всегда попадающий в ноты слащавый голос Романа Рябцева, наполненный бессмысленными красивостями и в целом абсурдный текст (чего стоит только «танцуй под дождём в переходах подземных станций») и кустарная аранжировка, напоминающая слегка закамуфлированный Ласковый Май. Но, сколько бы я ни взрослел, мудрел и слушал прогрессивные группы из Соединённого Королевства, «Странные танцы» уже никуда не денутся из моей жизни. Мне остаётся только сомнительно утешать себя тем, что в тот вечер я всё-таки страдал не под Ласковый Май или Таню Буланову, но под нечто, по крайней мере пытавшееся подражать нормальной поп-музыке.

СТАРИННЫЕ ЧАСЫ – Алла Пугачёва

В том, что касается песен из детства, мы все находимся в роли собаки Павлова. Звучит аккорд, вступает голос, и через пару строчек ты уже обильно выделяешь слюну и хочешь конфет «Каракумы» и смотреть «Утреннюю почту» с Юрием Николаевым. Что это за аккорд и что это за голос – вопрос везения. Один мой хороший друг провёл всё дошкольное и раннее школьное детство под Wish You Were Here и The Wall, другой – под Making Movies и Love Over Gold, третий – под Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. И рефлексы у них соответствующие. Но у нас дома не было даже Аббы и Бони Эм. Родители, один из которых – папа – старше Джона Леннона, слушали только советскую эстраду и Высоцкого. Я, наверное, благодарен им за это. Их тотальное равнодушие к битлзам, дорзам и прочим мастодонтам позволило мне дойти до всего этого самостоятельно и, дойдя, переварить и вклеить в мой персональный мир. В итоге, когда в соответствующем возрасте всё вокруг меня вдруг раскололось на «их ценности» и «мои ценности», мои ценности, наверное, не были совсем уж беспредельны в своей убогости. Я, конечно, не способен думать иначе, но всё равно думаю вот что: давить прыщи и чувствовать себя непонятым гением под Here, There And Everywhere и Break On Through To The Other Side в придачу к Гражданской Обороне приятней и плодотворней, чем заниматься тем же исключительно под Гражданскую Оборону. Впрочем, о Гражданской Обороне потом.

Михаил Борзыкин, то есть группа Телевизор, написал много песен, по сравнению с рафинированной злостью которых опусы каких-нибудь пламенных Кирпичей кажутся благостными детскими песенками про белокрылых лошадок. Последний альбом у него так и вообще женоненавистнический (хорошие женщины! пожалуйста, любите Михаила Борзыкина, чтобы он снова писал песни про моя станция «Звездная» или хотя бы про нет денег, а не про путь к успеху – это влажная трещина; ведь талантливый же человек, обидно). Есть на этом опечалившем меня альбоме, среди прочего, песня «Алла Борисна», догадайтесь про кого. Песня, кстати, хорошая. Алла Борисна в ней предстаёт неким Большим Братом попсового тоталитаризма, царящего в российском культурном пространстве. Насколько я могу понять, Михаил Борзыкин призывает нас сказать решительное «нет» этой гидре дегенеративного масскульта и т. п., и я, конечно, не против, вот моё решительное «нет» и клятвенное обещание подрисовывать усы афишам Валерия Леонтьева. Но можно я всё-таки буду всю жизнь любить песню «Маэстро» и особенно «Старинные часы»? А? Всё равно ведь моя любовь к «Старинным часам» неизлечима.

Сейчас я это докажу.

Мой брат в юности писал стихи, от которых я был без ума. Как можно не быть без ума от «Снится Папе Карле сон, будто бы он Карлсон. Летит и видит рекламное фото: «Летайте карлсонами «Аэрофлота»? Или от «Улыбайся пошире и поглубже вприсядку! Хорошо в этом мире окучивать грядку»? В общем, брат был моим любимым поэтом. Но потом юность у брата кончилась, и он, как и все нормальные люди, стал стесняться собственного творчества. Но эта нормальная застенчивость постепенно приобрела нездоровый характер. Я неоднократно ходил вокруг да около, умолял и увещевал, требовал рассекретить архивы и поручить мне заботу о поэтическом наследии, раз уж он сам не хочет, но всё без толку. Нет, говорит, никаких архивов, всё поглотили река времени и пожар Александрийской библиотеки, хотя я помню, своими глазами видел как минимум одну гениальную поэму на целый ватманский лист с иллюстрациями. Только однажды, когда я пришёл к нему в гости, он вытащил из шкафа антикварный советский блокнот и протянул мне. У меня тут же случились замирание сердца, приостановка дыхания и другие симптомы, я раскрыл блокнот, и оказалось, что он почти под завязку занят бесценным списком под названием «Песни, которые я напеваю». Это он мне показать не постеснялся, причём с комментариями. У меня такой брат.

Напевал он в своё время, даром что без слуха, не менее сотни песен, от «Вихрей враждебных» до «Старика Козлодоева», а «Старинные часы» были где-то в середине или я уже не помню, но точно не в начале. Нет, мы с братом всё-таки разные люди. Если б я сел составлять такой список – а я бы, конечно, никогда не сел его составлять, а если бы сел, то сразу же бы встал и пошёл читать комментарии в Internet Movie Database или пить вино с Дявой, ну, короче, занялся бы каким-нибудь важным осмысленным делом, а если бы даже я и не сразу встал, то написал бы строчки три, а скорее всего и одну. И были бы это «Старинные часы», вне всякого сомнения.

Известное всем «фарш невозможно провернуть назад, и мясо из котлет не восстановишь», конечно, внешне превосходит оригинальный текст во всех отношениях. Но вот что мне кажется. «Жииизнь невозможно повернуть назааад, и время ни на миг не останооовишь» – банальность этой строчки так безгранична, что в какой-то точке незаметно переходит в гениальность. С момента покупки мамой пластинки «Парад солистов эстрады» за восемьдесят возможно третий год и до самого сейчас эта строчка сидит в моих мозгах и как минимум раз в три дня вырывается наружу. Обычно это происходит совершенно автоматически и безотносительно, я просто иду / стою / мою посуду / принимаю душ – и рефлекторно вывожу вполголоса этот бессмертный припев. Однако иногда бывает не так.

Каждый, кому вообще интересно, знает, как редко мы на самом деле помним, что жизнь действительно никак не повернуть назад, а время, коль скоро мы не движемся по этой земле со скоростью света, ни за что не остановишь. И тут эта строчка, эта мелодия, этот необъятный голос молодой Аллы Борисовны, двадцать лет долбящие мои мозги, бывают кстати. Иногда, рутинно пропев рефрен «Старинных часов», я разве что не замираю от ужаса. Потому что до меня в очередной раз доходит. Я мою посуду, иду-стою, читаю эти несчастные комментарии в IMDb, пью вино с Дявой, пишу вот это вот, а жизнь невозможно повернуть, а время ни на миг. Очень полезное просветление.

Для такого просветления все средства хороши. А «Старинные часы» так и просто замечательны.

Хотя жаль, конечно, что Алла Борисовна не ушла со сцены лет эдак пятнадцать назад.

АЙ-АЙ-АЙ – Руки Вверх
НЕТ-НЕТ – Несчастный Случай

Есть много песен вроде бы про любовь, но на самом деле ни про что, а просто тексты на музыку. Должна же песня быть про что-то, поэтому любовь там и фигурирует. В качестве ароматизатора, идентичного натуральному. Взять те же «Странные танцы» и «Старинные часы». На первый взгляд, кто-то к кому-то обращается насчёт каких-то чувств, и даже в минорном, скажем так, ключе, то есть переживает. На самом деле, конечно, это не так. Когда я думаю об этих текстах, у меня перед глазами явственно встаёт примерно следующая картинка.

(картинка) Я лыс и женат, воскресное утро, солнышко встаёт над башенными кранами, я грызу яблоко, почёсываю бок, смотрю в окно, жена и дети ещё спят, тут звонит мне Андрей, который вот уже много лет ведёт к славе свой музыкальный коллектив под названием «Последний Свидетель», и говорит, надоело нам петь всё про смерть и прелести рок-н-ролльного образа жизни. Хотим петь про любовь. Сел тут, вот, попробовал слова написать, но Юлька посмотрела и сказала, немедленно выброси и больше не пробуй. Я подумал, может, Костик, ты напишешь нам, а? Про любовь там, чувства? Ну, чтобы там красиво как-нибудь. И по-современному чтобы, и в боевом духе. Утро такое хорошее, я добрый, да и вообще приятно быть полезным, поэтому я соглашаюсь и через час зачитываю по телефону текст со словами «ведь я буду быстро и просто / а ты умрёшь старой и толстой / я не успею стать взрослым / я сэкономлю твой воздух» в припеве. Это, говорит Андрей, как-то слишком уж в боевом духе, неромантично. Я пишу снова, и на этот раз в припеве поётся «но совсем не жалею я / что терзает печаль меня / и опять распахнув глаза / под мелодию ночи слеза / тает в ласковой темноте / как следы обид и потерь / и наполняет все мысли мои / прекрасное прекрасное прекрасное горе любви». Нууу, тянет Андрей, это, Костик, это как-то попсово совсем, мы же рок-группа, мы такое не можем, нам надо, чтобы искренне звучало, от сердца и как в жизни. От сердца, значит, говорю. Жена уже встала, дети уже носятся, я снова пишу и зачитываю «иди ко мне / твои глаза, как прежде, ждут весны / пускай вокруг пластмассовая жизнь / мой рок-н-ролл – всего лишь путь к тебе / пойдём станцуем на песке» и т. п. Где-то я это уже слышал, говорит Андрей, но вроде ничего, сойдёт, спасибо, Костик, ты нас просто выручил, реально выручил. (конец картинки)

Я вовсе не хочу сказать, что нельзя написать настоящую песню о любви, почёсывая бок и лысину под храп жены. Главное – это чтобы она не звучала так, будто её написали таким образом. Чтобы из каждой ноты не лезли Илья Резник, зевота, правильный формат и хит-парад двух столиц.

Что, спросим прямо, объединяет произведение «Ай-ай-ай» группы РУКИ ВВЕРХ и романс «Нет-нет» группы НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ?

Они не звучат как песни, которые ДОЛЖНЫ быть про что-то. Они просто есть – про, эээ, ну, в общем, про любовь.

«Ай-ай-ай, девчонка, где взяла такие ножки?» – может, я бы сформулировал этот вопрос не совсем так. Может, я бы встал в трагическую позу и сказал: «Почему эта фантастически привлекательная женщина, прошедшая мимо, так фантастически привлекательна? О как пуста и никчёмна её привлекательность, потому что мы никогда не будем вместе, и даже имя её мне неведомо!» Но главная мысль и эмоция от этого никак не меняется. «Почему она такая красивая и не мояааа!!! Хочуууууу!!!» Не называйте это любовью, кидайте в это камни, пренебрежительно улыбайтесь и смотрите в другую сторону, но люди всё равно продолжают хотеть и продолжают слушать песенки про то, как им хочется. Всё бесконечно просто. Глупо писать об этом оперу, странно писать об этом симфонию для фортепьяно с оркестром, ни к чему облекать это фундаментальное переживание в сложную музыкальную форму. Когда я хочу женщину, когда неотъемлемый от остального меня молодой самец хочет женщину, я не переживаю на языке Дебюсси, я не переживаю на языке Шопена, я хочу быть глух ко всему, кроме shake it up, baby! come on and twist a little closer now! I don’t want no other baby but you! I can’t get no satisfaction! аaaaa! sha-la-la-la! Хочу тебе, ти так i знай! Але для тебе зможу я все! Тут только английские цитаты и украинский ОКЕАН ЕЛЬЗИ, потому что, конечно же, я не слушаю группу РУКИ ВВЕРХ и других российских исполнителей, выражающих фундаментальные эмоции. Потому что в загадочном мире российской поп-музыки принято считать, что фундаментальные человеческие чувства – это удел тринадцатилетних потребительниц пресной штампованной попсы. Если ты хочешь делать поп-музыку для аудитории старше шестнадцати, или если ты крутой и продвинутый, или просто взрослый, ты должен петь только про экзистенциальный кризис и пластмассовую жизнь, а уж если о фундаментальном, то кровью в метрополитене, чтобы никто ни в коем случае никогда не дай бог не догадался, что мимо тебя прошла аафигительная девчонка в мини-юбке. Как будто рок-н-ролл придумали для популяризации Хайдеггера и Эриха Фромма. Как будто с получением паспорта, водительских прав и даже свидетельства о браке средний слушатель поп-музыки Вася Петров перестаёт обращать внимание на девчонок в мини-юбках и целиком переключается на экзистенциальные дихотомии. Почему, разрази меня гром, я должен выбирать между Шнуром, группой КАЧЕЛИ (припев одного из хитов – «я хочу ебаться») и РУКАМИ ВВЕРХ, когда мне нужен русскоязычный саундтрек для моего хотения женщины? Где хоть какая-нибудь золотая середина? Разве удивительно, что группа РУКИ ВВЕРХ в конце концов оказывается мне ближе?

Грустно мне, грустно от всего этого. Так грустно, что грустнее только та самая песня «Нет-нет» НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ.

Это гениальная песня. Это песня про то, куда постепенно приводит дорожка, по которой должна топать-топать лирическая героиня «Ай-ай-ай». Про то, чем становятся фундаментальные чувства в непостижимой каше нашего сознания, в причёсанном хаосе нашей повседневности, после сотен дней и ночей жизни на двоих, после конца этой жизни, после всего, что только могло быть. «Нет-нет» есть на альбоме «Это любовь», но я предпочитаю версию с альбома «Чернослив и курага». Во-первых, потому что там голос Кортнева не пропущен ни через какие богомерзкие примочки. Во-вторых, потому что весь альбом значительно лучше, и гениальная песня на нём звучит уместней.

Кортнев поёт в сопровождении фортепьяно (хотя партия фортепьяно, рассыпающаяся и свежая, сама по себе настолько замечательна, что иногда мне кажется, это фортепьяно играет в сопровождении Кортнева). Кортнев поёт хорошо. Мелодия петляет, бегает вверх-вниз, меняет темп, прыгает из угрюмого нетрезвого вечера в прозрачное солнечное утро после ночного дождя. «Нет-нет, и я не думаю о ней. Бывает только по ночам, когда коснётся плед плеча и как-то слишком громко капает вода… Мы бесконечно далеки, как две распятые руки… Ну-ну, давай опять, беги-беги по детским улочкам кривым… Ей-ей, всё ей одной – и так, и сяк, и сотрясение основ, и килограммы слёз и слов, и что же, Боже, слышу я в ответ? – Нет-нет…»

Не буду называть себя неблагодарной свиньёй и посыпать голову пеплом, но я хочу, чтобы ты поняла, что я давно понял, что от меня тебе должно быть только одно немереное спасибо. То есть, на самом деле бывают какие-то лишние чувства, какие-то детсадовские обиды, какие-то гаденькие приступы смешной детской ревности, какое-то нелепое суицидальное отчаяние и какая-то ещё другая гадость. Я человек, я слаб и несовершенен. Хотя всякий, кто имел наглость любить тебя, должен быть неповторимым, единственным и самым лучшим. Я стараюсь изо всех сил, но это безнадёжно, и поэтому мне никак не удрать совсем от этих лишних чувств.

Но скажи же, что ты понимаешь, что они ненастоящие.

Потому что на настоящем самом деле есть только одно немереное спасибо. Всё во мне, что не животное, не ребёнок и не среднестатистический мужчина, говорит тебе большое спасибо.

Мы бесконечно далеки, как две поэтически распятые руки, наша мелодия перестала быть свежей и рассыпалась по грязным, халтурно уложенным плиткам центральных улиц города Санкт-Петербурга, я больше не смогу, случайно увидев тебя, подумать на языке песни «Ай-ай-ай», нет-нет, я задохнусь под толщей случившегося и сбегу в нетрезвый угрюмый вечер, но спасибо за то, что ты наполнила эту музыку и мою жизнь собой.

То есть смыслом.

МОЯ ОБОРОНА – Гражданская Оборона

Мир абсурден и жесток, чего уж тут говорить. Сплошной Кафка. Ну, в лучшем случае Камю и Сартр. Хотя нет, Камю и Сартр страшные зануды. Мир занудным никак не назовёшь. Так что всё-таки Кафка.

А так же Егор Летов.

В начале девяностых, когда я слушал Летова ушами подростка, в каком-то издании одно из светил советского андеграунда назвало его «кумиром пэтэушников». Тут тоже сказать нечего. Всё, что Летов выпускал до 93 года (то есть до «100 лет одиночества», после которого ничего, достойного упоминания, не последовало) – это куча плохо сыгранных и ещё хуже записанных альбомов, на которых Летов без конца хихикает и орёт благим и самым натуральным матом, а тексты напоминают вязкие сгустки китчевого абсурда и юношеского экстремизма. В четырнадцать лет я ходил в школу с копной нечёсаных волос, в цветастой рубашке с тремя огромными заплатами и с кассетой Гражданской Обороны в плейере. (Бедные школьники нынешних продвинутых гимназий! Они обречены на – цитирую – «классический костюм тёмного цвета, однотонную рубашку, галстук, туфли (кроссовки не допускаются)» и – самая шокирующая подробность – на «обязательную аккуратную деловую причёску». Надеюсь, они постоянно нарушают это чёрт знает что.)

Чтобы без чрезмерных усилий и сразу заметить непэтэушную и даже совсем анти-пэтэушную составляющую творчества Летова, наверное, нужно постараться забыть о надписях «ГрОб» в своём подъезде и в первый вечер либерально прослушать альбом «Прыг-скок (детские песенки)», один из лучших альбомов в российской поп-музыке, а во второй вечер – первую половину акустического двойника «Вершки и корешки». На «Вершках и корешках» голосу, текстам и прилипчивым мелодиям Летова не мешают жанровые особенности в виде отвратительного сведения и плохо настроенных гитар. Гитара там одна, её сумели настроить, на ней условно играется необходимый минимум, а великолепный гнусавый голос завывает про Маяковского, который видел сон, а потом «как листовка, так и я», «убей в себе государство», «мне придётся выбирать – рай или больше», «солдатами не рождаются, солдатами умирают» и много чего ещё. Последним номером завывается и хрипится «Моя оборона».

Это тоже своего рода йестердей, но это йестердей не про любовь. Прослушав два мр3 ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЫ, ни одной песни про любовь я так и не нашёл, перепевки советских эстрадных хитов не в счёт. Так что «Моя оборона» будет исключением среди йестердеев. Она, по всей видимости, про жизнь вообще и даже, стыдно признаться, про пластмассовый мир –

пластмассовый мир победил
макет оказался сильней
последний кораблик остыл
последний фонарик устал
а в горле сопят комья воспоминаний –
ооооо моя оборона
солнечный зайчик стеклянного глаза
траурный мячик нелепого мира
траурный мячик дешёвого мира

Как видите, трудно сказать наверняка, про что это. Это даже могло появиться в качестве неудачного словесного упражнения. Мне, если честно, всё равно.

Во всякой песне, даже самой красивой, есть что-то от необязательной пустышки – пока ты не наполняешь её чем-нибудь своим. «Моя оборона» — на редкость красивая песня, но она не про любовь, она ни даёт мне малейшего шанса для романтического истолкования, и мне нечем наполнить её, кроме сумбурного бесформенного нечто, которое я обозначаю при помощи слова «я». Поэтому «Моя оборона» давно стала для меня песней про меня, песней про мою игру в блаженное неведение, про моё невежественное счастье до поры до времени, про мой рутинный инфантильный самообман. В общем, про всё, чем я с переменным успехом загораживаюсь от абсурда.

Хотя есть средство и получше. Но о нём в самом конце. Сначала моя самая любимая песня вообще:

НАРЦИСС – Павел Кашин

Кашинский «Нарцисс» — лёгкая, прозрачная, очень мелодичная песня, в которой есть меланхолично солирующая гитара и припев со словами «беги / она не сможет полюбить тебя / беги / знаешь ли, здесь зима / знаешь ли, все мы здесь давно сошли с ума». На мой безнадёжно пристрастный взгляд, у Кашина есть не меньше тридцати гениальных песен; эти песни имеют простые приставучие мелодии, по которым раскиданы строчки типа «мир – он, такой тонкий, ворвётся к нам в тело», «я смотрел спектакль через дырку в портьере», «наш воздушный шар оказался дырявой игрушкой», «я не верил, что я от земли не отъемлем» и «я ходил так долго, я соскучился по чувству долга». Не говоря уже о «люби меня больше» и «ты не держишь и не уронишь». В общем, если совсем откровенно, Кашинские мелодии и строчки, не особенно напрягаясь, кратко излагают большую часть того, что я думал и чувствовал по поводу всего.

Припев «Нарцисса», однако же, обставил все остальные перлы. Она не сможет полюбить тебя, напоминал он мне. Это всё равно что навсегда уехала в Таганрог. Беги, говорил он. Не важно куда, можно на месте, главное – чувствовать, что сматываешься. Знаешь ли, здесь зима, добавлял он. Зима в СПб длится шесть месяцев, но потом всё равно будут душные ночи, комары, фестиваль «Стереолето» и откуда ни возьмись хорошая девушка. Знаешь ли, все мы здесь давно сошли с ума, заключал он. Ты не один такой.

И мне больше не хотелось менять ещё причитающиеся мне зимы и комаров на пятнадцать минут прошлого.

ТЯЖЁЛЫЙ РОК – БГ
ЯМАЙКА – Пятница

«Ямайка», если вы помните, начинается словами «я не помню, как я родился на свет».

Природа требует равновесия. Если существуют г-н Петросян и Регина Дубовицкая, то должен существовать и некий противоположный полюс юмора – для нормальных людей. Должен существовать сдержанный, недосказанный юмор, который не считает тебя идиотом. Должна существовать высшая форма юмора – мягкая тотальная ирония по отношению ко всему на свете. Ко всему, кроме того, о чём вообще не следует много говорить, а следует, в основном, помнить и молчать.

Чтобы писать по-настоящему хорошие песни, нужно, скорее всего, либо иметь очень большой талант, либо иметь просто талант и безграничную способность к иронии. У того же Кашина, скажем, всегда были проблемы с иронией, но поначалу, пока он писал гениальные песни, она ему не особенно требовалась. Нехватка иронии стала ощутима, только когда в новых песнях Кашина стали свирепствовать самоплагиат и отсутствие запоминающихся мотивов. Должно быть, он заметил это и сам. В его текстах начали появляться «он придёт в белом танке, на коне», «вы, в ажурных чулках, соскользнёте с обложки Playboy» и «я рос счастливым молодцом».

Честно говоря, лучше бы он продолжал придумывать запоминающиеся мелодии (альбом «Десятка», за исключением двух последних песен, чудовищен, тусклая музыка и литкружковская поэзия). Потому что Гребенщиков есть уже давно, а недавно ещё появилась и Пятница, и в чемпионате по тотальной иронии они поделят первое место. «Я не помню, как я родился на свет» — если бы диккенсовский «Дэвид Копперфилд» начинался с этих слов, я бы, пожалуй, дочитал его до конца из одного только чувства долга. Что ещё может честный человек сказать о начале своей биографии?

Есть песни, под которые можно пить и размышлять о гнусности своей судьбины. Среди них много хороших, гарантирующих высококачественное душевное смятение и первосортную эгоистическую скорбь. В то же время, к счастью, есть другие песни – которые берут тебя за шкирятник, поворачивают к солнцу и напоминают, что единственный способ достойно справиться с жизнью – обильно обработать её иронией. «Тяжелый рок», как и большинство песен с альбома «Лилит», написан в мажоре и записан в акустической диланообразной аранжировке. Это самый лучший камуфляж для текста, начинающегося великим риторическим вопросом «в мире что-то не так, или это у меня в голове?» И продолжающегося: «не вредно ли думать так много, причём, в основном, о тебе? … чем выше залезаешь в астрал, тем больше несёшь дребедень … то ли это рок, то ли законы природы висят надо мной … третьи терпят любовь за то, что она без ответа … но каждый из них зарежет, если только тронешь пальцем его тоску».

К чёртовой матери тоску. Мир, в котором хочется жить, должен быть фееричен и вызывать улыбку, не правда ли. Потом, когда мы всё-таки не сможем окончательно истребить друг друга, и восторжествует автоэволюция, и все наши потомки станут бесполыми молодыми людьми, живущими произвольное количество лет, желающие предаваться вселенскому унынию смогут предаваться ему веками и до посинения. Мы же, то есть обречённые придатки генетического кода, гениталий и пищеварительной системы, выглядим законченными идиотами, когда тратим пренебрежительно короткие жизни на отрицательные эмоции. Об этом спели и сыграли все нормальные люди, кто только мог петь и играть на музыкальных инструментах. Самые сознательные – вроде Пятницы и Гребенщикова – поют и играют исключительно об этом. Они делают саундтрэк для мира, в котором хочется жить.

Напоследок умная мысль:

Мы нагородили столько искусства и канонов и столько раз их смачно ниспровергли, что, пожалуй, давно пора расслабиться.

Всё, пошёл менять диск.

 

2004

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s